Человек без шеи, с одним глазом

      Ухо, кажется, нашел свой талант: падать. Сначала верблюд, теперь вот — поезд. И ведь оба раза он сумел остаться в живых! Наверное. Стало горячо. Солнце, скрытная тварь, наверняка уже поднялось. Ухо оставался в сознании, просто ленился. Точнее говоря, ему очень не хотелось знать, что именно с ним стало. Сколько костей сломалось? Может шея или позвоночник? Тогда вставать не надо! Может, его вообще пополам переехало, а он и не знает. Может, ну его? Может, лучше и не знать? Он попытался шевелиться. По указке тело чуток дёргалось. Больно не было. Пока что. Ещё минута. Ухо приподнялся на локте, освобождая руку из-под собственного веса. Пальцы приятно потеплели, когда кровь наконец-то хлынула в онемевшую конечность. Он перевернулся на спину. «Ай! Плохая, плохая идея!» Падать было недолго: мгновение — и ноги коснулись земли, но, без шанса устоять, Ухо покатился кубарем вдоль мелькающих вагонов, протирая спину о горячий песок. В складки продранной кожи этого песка забилось, наверное, целое ведро. Было страшно. Он всю жизнь постоянно как-нибудь да калечился. Но что-то было отвратительное в том, сколько синяков, сколько ссадин покрывало его с головы до пят. Было страшно себя касаться, страшно двигаться. Ухо заставил себя подняться. Сделал шаг, но свалился. «Ещё и ногу подбило. А, нет… Это ж старое». Он заплакал от боли. Иногда можно. К тому же, людей вокруг не было: рельсы тянулись далеко за город. Он собрался с силами, сделал ещё шаг, на этот раз медленнее, аккуратнее и продолжил идти. На глаза попались два тёмных пятна. Одно маленькое и блестящее, другое — побольше. В память вернулись детали побега. Добираясь до перил, ни меч, ни руку он не бросил: до конца держал при себе. Выронил, наверное, когда кубарем покатился. Почему не бросил? Может, голова отключилась, как это в панике бывает. А может они ему с чего-то показались ужасно важными. Он поднял меч, отряхнул, уткнул за пояс. Затем поднял руку. «Тяжелая». Умом он понимал, что именно держит. Но почему-то не мог нужным образом испугаться. В голове гулял туман. Не осталось ни сил, ни желания как следует чувствовать. Ухо будто спал и во сне совершенно спокойно разглядывал то, что совсем недавно было частью его товарища. Это была хорошая рука, пусть и обычная. Длинная, покрытая редкими чёрными волосами, усеянная десятками мелких шрамов. Один крупный шрам — на ладони, от сражения с крабом. Он успел затянуться и стать рыжим от пыли. Вот что бывает, когда о себе не заботишься! Ухо скрестил пальцы, его, тонкие, как спички, и Сашкины — широкие, со спичечный коробок. Рука по-прежнему была тёплая. Не такая, как металл рельс, нагретый солнцем. Она излучала ещё собственное тепло, мягкое и живое, пускай еле заметное. Если бы не бледная, обескровленная кожа, свисающая с кости, если бы не брызги подсыхающей крови, Ухо мог бы представить, что Саша держит его за руку. Просто молчит. Ухо мог бы представить, что они сидят рядышком и общаются. Просто молча. Ну что тут словами скажешь? Вот что говорить, когда всё вокруг взяло да полетело в тартарары?! И Саша бы думал о том, что враг его существует в количестве десятков, а то и сотен штук, и что победить ему одному не судьба. И что пора бы уже сдаваться и бросать эту детскую идею о мести. Ухо бы думал о том, как ему повезло остаться в живых, и как бы поскорее отправить людей до дома. И они вздохнули бы о том, какая чертовщина с ними только что приключилась, и вместе пошли к Ведьме, подлечиться. А потом взяли бы лепёшек на обед, сходили бы на площадь, к Чайке. Помогли бы детям. Выспались бы как следует. Посмотрели бы на поезд, ёжась от неприятного воспоминания. И продолжили бы жить. От этой мысли вдруг стало так тепло… Но осознание ледяной водой прокатилось по венам. Ухо обернулся и понял, что Саши рядом нет. Потому что кошмар и чертовщина ещё не кончились. Потому что от Саши не осталось теперь ничего, кроме этой оторванной руки. Потому что сам Саша совсем недавно, надрываясь, кричал от боли и ужаса, прежде чем потерять сознание на руках у одноглазого чудовища. Потому что это чудовище до сих пор держит его при себе. У лазарета стояла кибитка, сцепленная с телегой, запряжённая тремя высокими и на редкость спокойными верблюдами. Майлым и Ведьма что-то встревоженно обсуждали, пока не заметили его. — Ты чего побитый такой?! С поезда, что ли, свалился? — Ведьма усмехнулась. — Что ты там несёшь? Ухо протянул вперёд Сашкину руку. Прокашлялся. Он решил, что сейчас всё объяснит: чётко, подробно, по порядку. Губы задрожали, по щекам покатились слёзы. — Амы… ав… а…