Человек без шеи, с одним глазом

— Ты умрёшь. — Скорее всего. — И Саша наверняка уже мёртв. — Пожалуй, — Ухо пожал плечами. — Но ехать ты всё равно собираешься? Он кивнул. Майлым взялась за голову устало и раздраженно. На ней не было одежды, только платок на голове и полотенце на коленях. Её мраморно-белая кожа стала теперь розовой, покрылась царапинами, как если бы её ошпарили кипятком и долго-долго тёрли. Кое-где выступили волдыри ожогов. Из окна вдруг потянуло дымом и жженой шерстью. — Не горит твоё одеяло! — пожаловалась Ведьма. — А ты его керосином! — Иж, умная какая! Не чуешь, что ли? Я его уже литр извела! Не горит, и дело с концом. — Тогда прогрей как следует и закопай. — Столько добра и всё в топку… Может, мне и тебя закопать?! — Тогда кто будет твоей любовью, твоим солнцем, светом очей твоих? — Ты и правда солнце моё. Башку греешь, на нервы действуешь, рак кожи вызываешь наверняка! Да ещё и работать не помогаешь. У меня что, двести рук?! Кто за лазаретом проследит, пока ты на карантине?! — Если у тебя сейчас работы невпроворот, представь, сколько её будет, если я весь город перезаражаю. — Кашляешь? Температуришь? Шатаешься? Может, моргаешь как припадочная? Нет — значит, не больная! — Или значит инкубационный период не закончился. Когда закашляю, для карантина будет поздно. И, кстати, сбегай на станцию, скажи смотрителям, чтобы и приезжих на карантин сажали. А иначе я сама к ним приду, с копьём и добрыми словами. Она обернулась и пояснила: — Уезжала в Медный, но пришлось вернуться пораньше: там началась эпидемия какой-то новёхонькой заразы. Убивает нечасто, но калечит сильно. Занятой день! И так башка раскалывается, а тут ещё и ты. Слушай… Я не должна этого говорить, потому что дело, откровенно говоря, не моё. Но всё равно скажу, потому что ты мне нравишься. Ты не в порядке. Ты где угодно, но только не в порядке! Ты даже не можешь сосредоточиться на том, что я говорю. Эй! — Она пощелкала пальцами. — Смотри на меня. Ухо оторвал взгляд от щели в половых досках и постарался сосредоточиться на красных глазах, глядящих на него сквозь прорези в платке. Он до сих пор засыпал, не смыкая век. — Да на тебе из-за этого поезда живого места не осталось! Ты еле ходишь! Ухо решил не упоминать причину вернувшейся хромоты. «Конечно, в этом тоже поезд виноват. Кто ж ещё?» — Ты в шоке. Сейчас не время принимать решения, тем более настолько идиотские! Он кивнул. — До следующего поезда будет время передумать. Но, честно говоря, вряд ли я передумаю. Я просто… Знаю, что поеду. Знаю и всё. — Тебе не страшно что ли? Совсем?.. — Страшно, конечно! — Ухо задумался. — Нет… Кажется, я вру. Не страшно. Знаете, когда меня до Чайкино отправляли, было очень страшно. Но теперь… Думаю, мы прошли через такое количество неприятностей, что я просто привык! — Он усмехнулся. Ему даже стыдно было за себя из прошлого. — Может, Саша научил меня смелости. — Нет, нет, нет, нет, нет… Майлым откинулась на стуле. — Никакая это не смелость, слышишь?! Это что угодно, только не смелость! Саша заразил тебя синдромом выжившего! — Ась?.. Она вздохнула. — Ты знаешь что-нибудь о статистике? — Хрена с два! Расскажи лучше про монетку, — донёсся из окна голос Ведьмы. Майлым достала из кошелька новёхонькую медную монету и подбросила её, поймала на тыльной стороне ладони и прикрыла рукой. — Сейчас мы сыграем в простую игру. Выпадает орёл — мы проигрываем, решка — побеждаем. — Она продолжила подкидывать. — Орёл, решка, решка, орёл… Это скучная игра, сумасшедшая. Потому что в ней от тебя ничего не зависит. Но даже в случайности бывают совпадения. Если решка может выпасть дважды, то она может выпасть и три, и даже десять раз подряд. И если мы будем подкидывать монетку достаточно долго, рано или поздно мы обязательно поймаем такое совпадение. Если некий человек войдёт в комнату совершенно случайно и увидит, как нам выпадает решка десять раз подряд, то он наверняка решит, что монета особенная, что это свойство у неё такое — всё время приземляться на решку. Просто он не видел, сколько раз мы безнадёжно проигрывали раньше. Она взглянула на Ухо. — Увеличим ставки. Допустим, у нас есть тысяча комнат, и в каждой комнате сидит человек с монеткой в руках. По нашей команде они подбросят монеты. — Монета приземлилась ей на руку решкой вверх. — Те, кто получит решку, выживут. — Она перевернула монету. — Остальные умрут. Она щёлкнула пальцами. — Осталось пятьсот. Двести пятьдесят. Сто двадцать пять. Она улыбнулась. — Очень может быть, что рано или поздно останется такой человек, который переживёт всех остальных. Тот, чья монетка чудесным образом раз за разом приземлялась решкой вверх. И этот счастливчик непременно решит, что он бессмертен. Что это свойство у него такое — побеждать. Потому что он не видел девятьсот девяносто девять комнат, занятых трупами. Знакомые слова зазвучали в голове: «О мёртвых нужно забывать. И как можно скорее». — Забавно, правда? Трупы историй не рассказывают. А вот живые, и тем более выжившие, рассказывают, ещё как рассказывают! Они обязательно расскажут тебе, от кого удрали и кого зарезали. И если ты побываешь с ними в паре приключений, то по простоте душевной можешь поверить, пускай неосознанно, что ты тоже «бессмертный», прямо как они. Майлым прищурилась. — Твоя монетка приземлилась решкой вверх как минимум дважды. Тогда, в пустыне, и сейчас, на поезде. Поэтому ты уверен, уверен на все сто, что снова победишь. Но, знаешь, что?! Чего-то я расщедрилась! На этот раз нет у тебя орла и решки. У тебя есть два орла. Ты думаешь, что останешься в живых, и поэтому не боишься. Но ты ошибаешься. Ты умрёшь. И ты должен бояться! Потому что бояться — разумно! Избегать бесполезного риска — не значит быть трусом. — Я вас понимаю. Наверное, вы правы. Эту новую мысль было нужно как следует переварить. — Но всё равно поедешь?.. — Догадалась Майлым. — Наверное даже хорошо, что у меня этот, как его… — Синдром выжившего. — Он самый. Потому что мне же удобнее — не бояться. Даже если бояться было бы правильно. — Но почему?!.. Её голос чуть надломился и стал почти умоляющим. — Что «почему»?.. — Почему, ради всего святого, ты считаешь, что должен туда сунуться?! Ухо пожал плечами. — Не знаю. Майлым выдохнула, медленно и раздраженно. — Дело в твоём доме? В твоём родном городе?.. Давай поговорим о них! Кулаки сами собой сжались. Он приготовился защищаться. — Почему ты здесь, Ухо? Как ты здесь оказался? — Мои люди заболели. Им нужна была помощь. И я поехал искать для них помощь. А вы имеете что-то против? — Сам поехал? Вот прямо-таки взял и поехал? — Не сам. Я струсил, потому что я не очень смелый. Но мне помогли решиться, и я сделал то, что правильно. — А у тех, кто тебя посылал, была хоть одна причина считать, что ты действительно к ним с лекарством вернёшься? Ухо вспомнил Дразнилку, которого дома до сих пор считали погибшим. — Был шанс. И была надежда. Лучше сделать хоть что-то, чем ничего вообще! — То есть, ради «шанса» и «надежды» они готовы были убить тебя? — Но я же не умер! — Ни черта не меняет. Как думаешь, дома до сих пор ждут тебя с нетерпением? Или уже готовят похороны? Ухо стиснул зубы от злобы и досады. В глубине души он знал ответ. «Никаких похорон. У нас похорон не бывает. Меня просто начинают старательно забывать». — Иногда мне кажется, что ты исповедуешь какой-то радикальный альтруизм. «Вообще всё что есть у меня, и всё, что есть я сам, можно и нужно отдать и уничтожить если это поможет моим людям». Голос разума довольно улыбнулся. «Мне нравится. Да… Да, в общем-то так и есть! Это называется «хорошее воспитание». Не понимаю, что вас не устраивает?» — У каждого человека есть свои способности. И эти способности нужно использовать на общее благо. Способностей у меня не много. Я уже передал свою задачу Дразнилке и сейчас всё равно ничего полезного делать не смогу. — То есть, ты считаешь себя бесполезным, а свою жизнь — ничего не стоящей, и поэтому готов рисковать ей направо и налево? «Ауч. А вот это и правда звучит нехорошо». — Не в таких выражениях! Но, в общем-то, да. Вы же сами сказали: мне в этом городе делать нечего. Денег достать я бы не смог без Сашиной помощи. Почему бы мне не сделать того, что кроме меня никто не сделает? Не попытаться его спасти? — Воу-воу-воу! Я никогда не говорила, что делать тебе здесь нечего. — Она высунула голову в окно. — Mi amore, тебе медбрат нужен?! Рыжий интересуется! — Ещё спрашиваешь! А что, давай! Он и без того уже неделю с моими больными носится. Лучше меня носится! Подучить бы, и цены ему не будет! — Слыхал? — Майлым улыбнулась. — Раньше не предлагала, потому что деньги тебе нужны были много и сразу. Золотых гор не обещаю, но обещаю вполне достойную жизнь. По крайней мере, пока на путь домой не скопишь. Она положила руку ему на плечо, розовую, обожженную, слегка дрожащую. — Ты не «бесполезный». Ты активный, общительный, сверх меры старательный, умный молодой человек. При чём почему-то вечно хочешь казаться глупее, чем ты есть на самом деле. Твоему родному городу крупно повезло, что ты в нём родился. И Чайкино крупно повезёт, если ты решишь в нём остаться. Ты нужен. Но, честно говоря, какая разница, кому ты там нужен? Это не важно! Ты должен быть нужен, в первую очередь, себе! Она чуть сжала руку. — Останься. Ухо почувствовал, как возвращаются слёзы. Ему в жизни не говорили ничего подобного. — Вы не представляете… Как мне хотелось это услышать. — Но ехать ты всё равно собираешься?.. Он кивнул. — Это потому, что Саша тебя спас? Ты считаешь, что должен ему? — Может быть. — По-моему, он такой человек, который на благодарности не надеется. Делает и забывает. Тем более, смысл был ему тебя спасать, если ты всё равно завтра убиваться пойдёшь? Ухо задумался. — Тут вы тоже правы. Нет, думаю, дело в другом… — И в чём же? — Думаю, я просто хочу пойти. Хочу и всё… Вот скажите, вы пошли бы, если бы Одноглазый похитил Сечу? Её глаза заблестели и зловеще прищурились. Голосом, острым, как лезвие, она ответила: — Я бы сожгла этот поезд до тла, а всех причастных заставила мечтать о смерти. Она вздрогнула от внезапного осознания. — Ты чувствуешь к Саше то же, что я чувствую к ней? Ухо задумался. — Нет. По крайней мере, не совсем… Он просто… нравится мне. Я хочу, чтобы он был живой и в безопасности. Вот и всё. Знаете, мне кажется, ещё не поздно. Страж его за шею схватил чтобы вылечить. Значит он стражам живой нужен! — Мне нравится твоя настойчивость. Майлым вскочила с места бойко и решительно, будто в голову ей стукнула замечательная идея. — Давай-ка достанем тебе немного льда, — сказала она в пол голоса и подмигнула. Ухо ненадолго застыл, чувствуя, как в голове вращаются шестерёнки. «Я ведь должен был бояться её. Правильно?» Было сыро. И прохладно. Пахло плесенью. Фонарик светил намного лучше лучины. В его свете, пусть и бледном, отчётливо виднелся вход в холодильник и две арки. Одна с надписью «Выход», другая — заваленная камнями. Майлым вынимала их один за другим и скидывала в кучку. У неё это легко получалось, ловко. На ней по-прежнему не было ничего кроме платка на голове и набедренной повязки. Из-за этого она смотрелась скорее забавно, чем устрашающе. Но стало вполне себе понятно, как она таскает мешки и тяжеленным копьём орудует: спина у неё была широченная, плечи огромные, с дутыми подвижными мышцами. Ухо молча наблюдал за ней. Его тело, наоборот, было не в такой уж завидной форме. Оно само удивлялось, каким образом до сих пор стоит на ногах. А главное, зачем и почему? Ухо не задавал никаких вопросов. Пускай ему не хотелось ни ходить, ни двигаться вообще, пускай лазать по лестницам было той ещё пыткой, он просто сделал, что ему сказали: думать и спрашивать было ещё больнее. Он опустился на грязный, мокрый пол. Его руки были перемотаны бинтами, спина — чистой тряпкой, смоченной чем-то спиртовым, пахнущим травами. В руках он держал Сашин меч. Когда каменная стена подтаяла и стала тоньше, из-за неё послышалось глухое: «Тук… Тук… Тук»! «Ах да, — вспомнил Ухо. — Эта сумасшедшая заперла кого-то в кладовке и по руке меня стукнула, когда я попытался войти». — За руку извини, кстати. Он вздрогнул. «Я что, опять вслух брежу?» — Я должна кое в чём признаться. Только пообещай, что не проболтаешься. Особенно Сече. — Не успею, — заверил Ухо. — Дайте угадаю: сыпучий потолок у вас всё-таки с сюрпризом? Она протиснулась сквозь щель в каменных баррикадах. — Можно и так сказать. За мной. «Тук-тук-тук»! — раздавалось на весь коридор. Тихим шелестом струился с потолка песок. Песок появился под ногами. Бетонные стены стали песчаными. И вот перед ними появилась часть стены, заколоченная шершавыми, кривыми досками, со смолёной надписью: «ОПАСНОСТЬ». — Держись за мной. Не высовывайся. Смотри в оба и не смей подходить ближе. Копьём Майлым начала отдирать доски одну за другой и с каждой доской гулкий металлический стук становился всё громче, всё пронзительнее. Совсем недавно Майлым пугала Ухо. Сейчас же он догадался, что бояться стоит штуки за стеной. Штуки, которая саму её, кажется, пугала до чёртиков. Последний гвоздь со звоном отлетел, упала последняя доска. Майлым протянула фонарь, осторожно, будто боясь, что ей откусят руку. Облако желтоватого света рассеялось в песчаной комнатушке. Первой показалась кучка тёмных пятен, каждое из которых для человека было слишком мало. Для целого человека. «Тук… Тук… Тук»! Картинка прояснилась. Ноги. Торс. Рука. Ещё рука, одиноко лежащая у стенки, отстукивающая костяшкой по трубе. И голова. Бронзовая. Без шеи. С одним глазом. Майлым сделала осторожный шаг вперёд. Копьём она аккуратно подцепила руку и откинула её от стены подальше. Рука дёргаться продолжила, но стучать перестала. — Азбукой Морзе стучит, мол, «Спасите наши души». Как будто у тебя душа есть, ведро с болтами! — Она обернулась. — Это он не тебе стучит, не волнуйся. Это он зовёт своих товарищей. Но, знаешь, приглашать их в гости у меня нет никакого желания. Ухо исступлённо пялился на расчленённое металлическое тело. По крайней мере теперь стало ясно, куда делся восьмой страж с площади. — Как ты, наверное, догадался, стражи и не люди вовсе. Да их и живыми не назовёшь… Таких, как они, люди прошлого называли «роботами». Ни плоти, ни крови, а всё-таки работают. Чётко, бездумно, прямо как… — Прямо как часы, — вспомнил Ухо. — Именно, — удивилась Майлым. — Прямо как часы. Она усмехнулась, будто от тёплого воспоминания. — В юности у меня был, как это называется? Взрывной темперамент. И непомерно развитое чувство справедливости… Я вечно лезла в драки. Сначала с последствиями приходилось разбираться мне одной. А потом появилась Сеча. Ей со мной не повезло, ой как не повезло! Ведь и в беде меня не бросишь, и возиться со мной — то ещё удовольствие. Прямо как кое с кем! Она прищурилась заговорщически. — Вот Сеча и взяла с меня однажды обещание: не встревать в неприятности. И я пыталась. Правда пыталась! — Она покосилась на свой тайник. — Можно сказать, это был мой последний просчёт. Мне, конечно, придётся ей рассказать. Когда-нибудь. Когда-нибудь потом... Наверное, сейчас самое время для истории? Ухо кивнул. — Когда Чайка озвучила свой приговор, мне вернули все книги, кроме дневника моего дедушки. Он был дорог мне как память и спускать с рук кражу я не собиралась. Все считают императора и его шавок героями моей истории. Но вещи, которые похищал Ручкин, было не так уж просто сплавить торговцам. Зато императорские стражи их охотно покупали! Я знала наверняка, что дневник у них. Я следила за ними. Я улучила момент и попыталась одного из них оторвать от процессии. Я преграждала ему путь и задавала вопросы. А он игнорировал меня и продолжал идти. Я пригрозила выпустить ему кишки. Он не шевельнулся. Я ударила копьём по его ножище, но копьё соскользнуло! Вот это! Это стражу не понравилось. Он двинулся на меня, пытаясь схватить. А я поняла, что влипла по уши. Он толкнул меня к стенке. Нос разбил, клык отколол. В угол загнал. Я его бью-бью, а ему хоть бы хны. И тут в голову мне приходит светлейшая мысль. В руках у неё что-то засияло серебром. Ледяное огниво! — Я понимаю, что под одеждой у него не кожа, а металл. А знаешь, что делает металл? Кончиком копья она вышибла крупную белую искру прямо на стучавшую руку. — Горит синим пламенем. Огонь проглотил руку от плеча до кончиков пальцев, сковывая, пока она не застыла, изогнувшись по-змеиному. — Трудно было под одежду искру закинуть, но товарищ мой всё-таки загорелся. Обычный человек от боли бы заорал: мороз-то жжётся! А этому плевать. Он продолжил за мной гоняться, пока не замер истуканом. На воле его оставить было нельзя: эти штуки, как только оттаивают, сразу оживают. Зуб даю, он бы меня запомнил и домой ко мне наведался. С друзьями. Пришлось разобрать стража на части и в подвал утащить. Суставы у него не слишком прочные: их поломать было нетрудно, но вот обивку проткнуть ничем не выходило! А Сашина железяка, по твоим словам, в голову стражу вошла. Вот что интересно. Дай-ка! Майлым приняла меч, с недоверчивой осторожностью повертела в руках, наверное, удивляясь его лёгкости. Придавила ногой обезглавленный торс, замахнулась и вонзила лезвие почти по самую ручку туда, где у человека сидело бы сердце. Попыталась выдернуть. Безуспешно. Она запрыгнула на тело и, упираясь ногами, потянула меч, пока тот с лязгом не выскочил. Ухо поморщился. «И это мы уже проходили». — А неплохая вещь! — Майлым довольно хмыкнула. — Как насчёт… Она подошла к голове, прицелилась и будто хотела резануть как следует по стеклянному глазу, но в последний момент передумала. — Глаз у нас один… Попробуй лучше ты. У тебя-то силёнок хватит? — Сейчас?.. Точно нет! Ухо обвёл себя рукой. — И то справедливо, — виновато согласилась она. Майлым будто только что вспомнила и про его синяки, и про ссадины, и про больную ногу. — Отоспись немного. Но времени у нас в обрез. Потом вернёмся — тренироваться. Я тебе расскажу всё, что знаю о поезде и о стражах. — Это ещё зачем? — Ухмыльнулся Ухо. — Я же и так и так умру! — Умрёшь-умрёшь, — Заверила Майлым. — Так считает статистика, а статистика часто бывает права. Но я почему-то тоже думаю, что с тобой всё будет в порядке. Потому что у меня тоже синдром выжившего. Он, к сожалению, не лечится!