Человек без шеи, с одним глазом

«Дарагие Гаражани! У меня всё харашо…» Он задумался. Вроде начало неплохое. Он написал немного про путь до Чайкино, про волшебный суд, про поезда. Рассказал о ядовитом хлебокорне. Хотел написать и про Сашу, но почему-то не решился. То, что случилось между ними, казалось слишком важным, слишком личным. «К сажылению красная трава нам нечем не паможэт. Но зато паможэт челавек каторый передаст вам это письмо. Пажалуста примите иго и довертесь иму. Он очень харошая ведьма и абизательна паставит вас наноги. Надеюсь у вас тоже всё не очень плохо. Я к вам вернусь…» Он задумчиво покрутил пером. И добавил: «…вазможна. Люблю вас. Ваш Ухо» Он выводил буквы старательно, медленно, и над страницей письма провозился, наверное, часа два, но всё же посадил пару клякс. Он ещё никогда не писал настолько много! Дождавшись, пока подсохнут чернила, Ухо аккуратно поднял письмо и сунул Майлым. — Проверьте, а? Есть ошибки? Её глаза скоро забегали по строчкам, и с каждой строчкой лицо её всё сильнее искривлялось в недоумении. — Настолько плохо?.. Майлым нервно улыбнулась. — Давай-ка я его тебе перепишу. — Нет-нет! — Ухо выхватил письмо и сложил пополам. — Оставьте! Они меня по почерку узнают. — Дай-ка мне. — А вам зачем?.. — Зачем, зачем… Я хочу знать, что доставляю. Ухо отдал письмо Дразнилке. Тот прочел его внимательно, с любопытством. Выдающаяся грамотность автора его, кажется, не особенно удивила. Но удивило что-то другое. Он усмехнулся. — Д-да ты же… Просто обычный мальчишка. — А были сомнения? Дразнилка пожал плечами. — Были. Он стал теперь спокойнее, задумчивее. Что-то в нём изменилось. Ухо знал, что поступил правильно, уговорив его ехать. Но почему-то чувствовал себя виноватым. Он сжал кулаки. Ему не давал покоя ещё один вопрос. Странный, и, кажется, ни с чем не связанный. «Не стоит» — посоветовал голос разума. И всё же любопытство пересилило. — Вы стали счастливым от того, что остались в Чайкино? Дразнилка совсем не удивился и только задумчиво пожал плечами. — Счастливым… не стал. Я никогда не был счастливым. Но здесь я хотя бы живу, а не выживаю. Твой город никогда не был мне домом. А его жители мне не семья. Честно говоря, я всегда их побаивался. Я жил и знал, что город умирает. Я видел, как пустеют дома. Я чувствовал, как с каждым годом всё более мерзкой становится еда. Я знал, что творится что-то неладное и чувствовал себя сумасшедшим: все вокруг старательно притворялись, будто всё в порядке! Годами я был заперт в этой яме… Я так радовался своим поездкам в Чайкино… Пока однажды они мне не аукнулись. Когда от пылянки слегло рекордное количество народу, город взял да и решил, что мне срочно нужно ехать за лекарством. В такую жарень, что верблюды по дороге едва не падали. Раньше я всегда возвращался. Мне в Чайкино нравилось безумно, но я возвращался. Не к соседям. К маме. Мне обидно было и непонятно, почему она не попыталась остановить меня, почему не отговорила город. Я же видел: ей было страшно до ужаса со мной прощаться. Я злился на неё. Но теперь я, кажется, понимаю. Благодаря тебе. Он задумчиво глянул на Ухо. — Я теперь понимаю, как она боялась людей вокруг. Боялась попасть к ним в немилость. Ведь если она меня остановит… Кто будет виноват в голоде? В болезнях? В смертях? Он усмехнулся. — З-забавно, а? Я ведь как та путешественница из байки. Ушел из дома со сломанным компасом, и вот возвращаюсь наз-зад, к матери. Ухо смущённо отвернулся. — Я надеюсь, у вас всё будет в порядке. Не только ради города. Ради вас самого тоже. Дразнилка протянул руку и Ухо по привычке испуганно съёжился. Но рука всего лишь коротко и робко потрепала его по голове. — В-взаимно, ребёнок. Взаимно. Он поднялся со скамьи. И пошел, медленно, прихрамывая. Ухо почему-то раньше никогда не замечал его хромоту. Почти сразу же дверь распахнулась снова. Вошла ведьма с ведром льда, в котором плавал помутневший от пара надутый мешок из кишки. Ухо поёжился. Он знал, что внутри. Он не должен был удивляться. И всё-таки волна тревоги и омерзения мурашками прокатилась по спине. Ведьма развязала мешок и вынула руку, почти белую. Должно быть, крови в ней совсем не осталось. Ведьма повертела её, взвесила. — Тяжеловато. Таскать замучаешься. Затем уложила на брусок для колки дров. — Тебе же только ладонь нужна, правильно? Ухо кивнул. — Замки открывать… А что?.. — Вот и славненько. Майлым нахмурилась. — Только не здесь!.. Ведьма ухмыльнулась. Схватила топор. Замахнулась. Ударила. Кость с хрустом разлетелась надвое, теперь только мостик из надрезанной кожи держал руку вместе. Ухо закрыл рот рукой. — Теряю хватку, — проворчала Ведьма. И ударила снова. Ухо сорвался с места, и, задев косяк, вылетел из комнаты.       Он сидел в обнимку с мусоркой. Тошнота понемногу отпускала, нарастала слабость и озноб. Подумать только! Совсем недавно он силой заставил себя по-человечески поесть, и всё впустую. Ухо отлип от мусорки и понял, что снова плачет. Он дышал быстро, беспорядочно, трясясь и всхлипывая, и не мог остановиться. С самого поезда чувства к нему не возвращались. Их держала невидимая стена. Но теперь стена треснула. Разлетелась. И всё, о чём он должен был бояться, всё, что вызывало грусть, и скорбь, и отчаяние, всё хлынуло на него разрушительной волной. Ухо уткнулся головой в стену. Он пытался вспомнить, пытался понять, отчего всё стало таким громким, таким острым, таким колючим, он пытался вспомнить, что мешает ему дышать. «А если он умер? Что я тогда буду делать?..» «Ты очень расстроишься. Наверное, долго не сможешь есть и спать. Но останешься помогать тем, кто всё ещё жив. Ты и раньше терял людей». Ухо вспомнил тех, кого не хоронили. Он вспомнил долгие дни, месяцы, годы болезненного забывания. И пустоту. Пустоту, которая меркла понемногу, терялась, но никогда, никогда не исчезала. «Но я не хочу… Я не хочу больше никого терять!» «Ты будешь учиться на своих ошибках. И ты спасёшь всех, кого сможешь спасти. Какая разница, чего ты там хочешь? Ты должен, обязан взять себя в руки. Прямо сейчас! Успокойся, пока тебя не…» Пара сильных, но изящных рук приземлилась ему на плечи. Заставила обернуться. «И что мне теперь делать? Сказать «Я в порядке»?!» — Извините… — Он попытался улыбнуться, по прежнему задыхаясь. — У меня… плохо… С трупами… Майлым прижала его к себе, и мир разделился надвое, на до и после, на громкий, тревожный свет и тихую-тихую темноту. Складки широкой накидки обняли его, отгораживая и защищая. Он чувствовал, как медленно успокаивается сердце, как легче и легче становится дышать. Голос разума почему-то замолчал. Никто больше не кричал и не перебивал его. «Но вы же меня едва знаете…» Было как-то неловко. И непривычно. И приятно. Очень. С ним такого не было, наверное, с тех пор, как заболел папа. А может и вовсе никогда не было. Это не очень хорошо — липнуть к чужим людям. Да и вообще, к людям. Он знал, что должен уйти. — Я, наверное, опоздаю… — Не опоздаешь. Время ещё есть. Она чуть крепче прижала его к себе. Настойчиво, но очень аккуратно. Ухо знал, что должен уйти. И он, конечно, мог уйти в любую секунду. Но ему совсем не хотелось. И голос разума почему-то не пытался его заставить. Ухо решил спросить, просто на всякий случай. Ему очень хотелось услышать другой ответ. — Что если я уже опоздал?.. Что, если Саши больше нет?.. — Даже если и так, ты не виноват. Ты ни в чём не виноват. Ты сделал всё, что мог. Ухо мысленно дал себе подзатыльник. Он и сам не знал, на какой ответ рассчитывает. Может, ему просто очень хотелось услышать «Всё будет хорошо!» От кого-то взрослого, большого и сильного. Но Майлым была слишком умной, чтобы верить в такую чушь, и слишком честной, чтобы притворяться. Может, всё и правда будет хорошо. А может очень плохо. Ужасно. Отвратительно. Прямо как эта оторванная, разрубленная рука… «Так даже хуже. Вам не кажется?.. Если я делаю всё, что могу, и всё равно теряю людей… если я ни в чём не виноват… выходит, я ни на что не влияю. Выходит, люди будут теряться и дальше. И я ничего, ничего не смогу с этим поделать». Он про себя усмехнулся. «Нет, спасибо. Уж лучше я буду виноватым».