Человек без шеи, с одним глазом

      Наступила ночь, утих топот сапог, мысли потихоньку протрезвели. Теперь Саша знал, как он себя чувствует. Напуганным. Потерянным. Одиноким. Да. Да, так и должно быть! Так ему больше нравилось. Без чёткого плана, окруженный врагами в незнакомом месте, он сидел в пыльном чулане, просиживая побелевшие от песка штаны и соскребая засохшую кровь с плеча. Ему стоило больших усилий не спуститься ниже, не содрать заодно восковую заплатку. А как от него, должно быть, пахло! Чёрт, удивительно, что люди в халатах не учуяли его из коридора. Саша не собирался оставаться здесь надолго. Он восстановил сил ровно столько, чтобы предпринять попытку побега. Но было кое-что, что он обязан был сделать перед уходом. Ему хотелось чего-нибудь хорошего. Ему хотелось чего-то, за что можно зацепиться, чтобы снова почувствовать себя человеком. Ему хотелось помыться. Он выбрался за дверь и внимательно прислушался. Из-за стенки шипел едва прибывший поезд. Под полом бегали и возились. Но здесь, на третьем этаже, царила абсолютная тишина. Он прокрался в раздевалку, пробрался мимо сотни серых шкафчиков, стройными рядами стоящих друг над другом. Здесь пахло хлоркой и лимоном, кое-где покрытая трещинами, от времени пожелтевшая плитка, в свете налобного фонарика сияла чистотой. На входе в душевую стоял огромный автомат с застеклённым окошком, за которым виднелись чем-то набитые пакетики. Рядом на стене висело рукописное объявление: «Для новеньких. Руку далеко не совать. Грязную одежду кидаете в дырку. Жмёте на кнопку. Забираете чистую. Уоля!» Саша задумался. Он представил, какого будет на чистое тело натягивать рваную, пыльную, потную и окровавленную одежду, и скорчился от отвращения. Но тут же представил, какую же рожу скорчит уборщик, если эту же одежду с утра отыщет в автомате. Люди в халатах не знали, что он прямо здесь, под носом. Они решили, должно быть, что Саша спрятался где-нибудь под поездом, как бродячая собака. Помогать им с поисками не очень-то и хотелось. С другой же стороны, что им даст эта одежда? Когда её найдут, Саши давно уже здесь не будет. Он окажется на свободе, в городе! Или в канаве, с оторванной головой… В любом случае! Он разделся. Скомкал одежду в кучку и пихнул в приёмник. Послышался «щёлк!» И кнопка загорелась красным. На выходе что-то острое скользнуло по запястью, рассекая кожу. «Чёрт!» Вдоль тонкой полосы, едва заметной под слоем пыли, выступали бисеринки крови. Крови и желтоватой маслянистой жидкости… Саша стёр её рукавом. Царапины не было. Только красноватый шрам. Он бледнел на глазах, пока не испарился вовсе, будто его и не было. Что бы страж ни вколол ему в шею, эффект ещё не кончился. «Интересно, сколько ещё повреждений я смогу заживить…» Саша стукнул по кнопке на автомате. Тот загудел. Один из пакетиков за окошком подался вперёд и свалился. Он был плотный, закрытый на молнию. В нём опознать вышло только штаны и хлопковую рубашку с маленьким карманчиком: всё остальное было сложено и спрессовано до размеров пары сигаретных пачек. Какое-то время Саша разглядывал одежду. С удовольствием, даже с трепетом. Давненько он не видел ничего подобного. И уж тем более не носил! Он прошел в душевые и отпрыгнул от испуга: что-то смотрело на него из темноты!.. Что-то… Или кто-то. Кто-то высокий, с короткими чёрными волосами и пятном на щеке. Собственное отражение смотрело на него сперва с удивлением. Затем с неприязнью. Затем… Затем с омерзением. Саша отвернулся и попятился, но было слишком поздно. Короткий миг воспоминания о собственном голом теле кислотой въелся в голову. Он уставился в пол и пошел вперёд, решительно, не задумываясь, стараясь успокоить дыхание. Горло сжалось. Сердце забилось чаще. Он забрался в одну из кабинок и крутанул вентиль, лейка зашипела и извергла толстые струи ледяной воды, Саша вздрогнул, но решил не двигаться с места. Он стоял, задыхаясь и чувствуя, как мороз обтягивает кожу. Он закрыл глаза. Сердце стучало в темноте леденеющей черепной коробки. Вода окутала коконом, гудя и завывая, как ветер в заброшенной пещере. Воспоминание помутнело. «Ну всё. Хватит!» Он отошел и крутанул вентиль в другую сторону, ожидая тёплой воды. Вышло слишком горячо. А потом наоборот, холодновато. А потом… Потом в самый раз! Его руки двигались сами собой, повинуясь давно забытому умению. С теплом тело пропитала приятная ностальгия. Утекали в слив лужи белой пыли с желтоватыми вкраплениями крови и воска. Он вернул себе человечность. И возможно, самую чуточку… счастья. Саша убрал промокший фонарик в корзинку к банке шампуня. Размотал бинты, сжимавшие грудь. Следующая часть не казалась такой уж приятной. Голова — ладно, но всё, что ниже… Саша ненавидел своё тело. Он ненавидел смотреть на него, ненавидел его касаться. Ненавидел даже думать о нём! Южане не баловали себя зеркалами, и Саша был рад оставаться в блаженном неведении о том, во что его превратило половое созревание. Он постарался действовать медленно, давая себе перерывы. Так, чтобы не начать задыхаться снова. Скоро к омерзению прибавилось раздражение и страх. В конце концов, он должен был торопиться! Что, если… Включили свет. Саша вздрогнул и тут же закрутил вентиль. Из-за шума воды он не услышал шагов. Но теперь он слышал отчётливо неторопливый стук ботинок по кафелю и скрип колёс тележки. Бежать? Некуда! Оставалось надеяться, что пройдут мимо. Он зацепился рукой за перегородку и поджал ноги, чтобы из-под двери не заметили. Стук ботинок приблизился. И стих. — Что за… Теперь Саша видел пару ног из-под двери. Они повозили подошвой по лужице посреди сухого кафеля. Дверь открылась, прижав Сашу к стенке. Человек вошел и осмотрел лейку душа, из которой по-прежнему то и дело падало по капле. Покосился на неё с недоумением и даже с опасением. Перевёл взгляд на корзинку. Поднял фонарик. Достал из-за пояса отвёртку и брезгливо потыкал ей в бинты. Человек был… Тот же самый! Тот же рост, те же короткие кудрявые волосы, те же чёрные глаза, и губы… Только костюм другой. Вместо халата рыжий комбинезон уборщика. Это наводило на подозрения. Человек вышел из кабинки. Наверное, осмотреться, понять, нет ли кого поблизости. — Дежурный, это У-два. Кто-то пользовался душевой вне расписания. Приём. «У-два, вас понял. Скорее всего ночную смену снова песком обсыпало. Я порасспрашиваю. Держи в курсе. Приём», — зашипел голос, почти такой же, но приглушенный. — Тут фонарик оставили. И ещё… что-то. Приём. «Что значит «что-то»? Приём». — «Что-то» значит «что-то». Понятия не имею, что это. И трогать не имею ни малейшего желания. Приём. «Какие мы нежные! Если не ты, кто тогда? Приём» Повисла недолгая тишина. — Может, здесь был дикарь? Приём. Человек по ту сторону рации невесело усмехнулся. «Думаешь, эта штуковина воду включать умеет? Приём». — И то верно. Приём. «Всё-таки пожарную лестницу лучше закрыть. Конец связи». Человек вздохнул. Вернулся. Кривляясь, как дитё малое, подцепил бинты отвёрткой и сбросил в мусорное ведро на своей тележке. Удерживать собственный вес одной рукой было тем ещё удовольствием, а стенка не выглядела такой уж прочной. К тому же, человек мог заметить его в любую секунду. Стоило только заглянуть за дверь. Что делать тогда? Саша был выше, несколько тяжелее и наверняка обладал куда лучшей физической подготовкой, чем этот очкарик. Даже одной рукой он мог бы победить. Вопрос был в том, что он будет делать? После того, как победит. Достаточно ли он напуган, достаточно ли отчаялся, чтобы прибегнуть к насилию? Или даже к убийству человека, который, — пока что! — не причинил ему серьёзного вреда? Но ведь пытался. Пытался причинить! Почему же Саша совершенно не злился? Почему с такой лёгкостью простил их страх, их попытки раздавить его, как назойливую муху? Почему тут же простил и «дикаря», и «штуковину»? Может, он настолько приуныл, что теперь сам хотел умереть? Ну нет. Настроение было у него, мягко скажем, скверное. Но чего ему сейчас хотелось, хотелось до безумия, так это выжить! Выкарабкаться. Оказаться снова на твёрдой почве. Людей убивать — преступление! А Саша был человек. Так почему же он не злился?.. Да потому что они об этом не знают. Они не знают, что он человек. Думают, что он — южанин. Дикарь. «Штуковина». Тот, кто в жизни не видел водопроводных труб. Тот, кто путает врача с ведьмой, а латиницу с кириллицей. Тот, кто «Germany» читает как «Се-гта-пу». «Стоп… Кого это я только что вспомнил?» Саша ужаснулся собственным мыслям. Он всегда был циником и не собирался меняться. Но чтобы назвать южан «не-людьми», пусть и мысленно, пусть и случайно… Неужели он и впрямь так считал? Человек закончил работу, убрал отвёртку за пояс. Вышел из кабинки. Скрылся за аркой. Выключил свет. И Саша снова остался один. Наедине с темнотой и странной новой мыслью, которую он, как ни старался, всё никак не мог закончить.