If Walls Could Talk (Papa Bruno AU)

Он не был готов Бруно стоял перед дверью в детскую, откуда доносились тихие шепотки его сестер, вероятно обсуждающих его или ребенка. Ребенок. Вот уже три дня как она появилась на свет, но все еще была безымянной. Вина дрожью прошлась по его спине. Последние несколько дней были затуманены пеленой гнева. В ту ночь Абуэла сорвалась на него и не желала видеть даже сейчас. Затем приходили кузены Аэлины, чтобы сообщить где и когда она будет похоронена. Скорее всего, выражение презрения на их лицах сильно бы ранило его, если бы к тому моменту он мог чувствовать хоть что-то. У Аэлины была очень маленькая семья. Ни матери с отцом ни братьев или сестер. Она пришла в деревню, чтобы начать все с чистого листа. И с помощью ее дальних, но дружелюбных и гостеприимных родственников, обосновавшихся здесь, ей бы это удалось. Он подавил подступившую к горлу желчь. Не думая что делает, он потянулся к дверной ручке, но так и не повернул ее. Воспоминания вспыхнули в его голове и он замер, стараясь не выдать своего присутствия тем, кто был по ту сторону двери. Это походило на нескончаемое видение, наступающее волна за волной, противостоять приливам которой он не мог. После всего этого сон стал шуткой. Бруно не мог сказать точно, сколько человек может обходиться без сна, но предполагал, что находится на грани. Он так же начал избегать любых отражающих поверхностей или зеркал, предпочитая мрачное одиночество, всему остальному. Он не хотел видеть, чем заняты другие. Бруно заметил как бешено билось его сердце, только когда услышал его гулкий стук в висках, а картинка перед глазами размылась до краев. Казалось невозможным с какой неумолимой скоростью проносятся одна за другой его мысли. Выражения лиц его сестер, прикосновение Аэлины к его щеке, то, как мама избегает смотреть ему в глаза, кузены Аэлины едва сдерживающие горькие и едкие слова, которые они так хотели бросить в него. Он даже не понимал, почему же они не сделали этого, хотя имели полное право высказать все, что они о нем думают. По лбу скатилась капелька пота, руки похолодели. Его дочь и все что с ней связано находились за этой дверью. Он почти что убрал ладонь с рукоятки, но до того как двинуться, почувствовал рядом чье-то присутствие. Маленькая ручонка скользнула в пустую ладонь его безвольно качающейся руки. Он даже не осмелился посмотреть вниз. Милый, мягкий голосок позвал его — Tío Bruno? Долорес. Он закрыл глаза, отчаянно пытаясь заставит сознание сфокусироваться. Только когда два его пальца сжали, он медленно взглянул на племянницу. Она смотрела на него вопросительно с широко раскрытыми глазами. Противостоять этому было невозможно. Через мгновение, он наконец ответил едва слышимым “хм?”. В тот момент он как никогда был рад ее дару. Его голос попросту не слушался его. Она переступала с ноги на ногу, пока он ждал ее вопроса. Казалось, что несмотря на то, что ей всего семь, она старалась подобрать слова. Было настоящим чудом как она смогла взрастить в себе такой чуткий характер, в то время как ее родители были весьма эксцентричны. И все же он был благодарен за ее натуру, даже если она была уж слишком взрослой для своего возраста. Наконец, нахмурив маленькие тонкие бровки, она снова посмотрела на него. Бруно видел ее колебания и уж было хотел спросить в чем же дело. Но не успел он сказать и слова как услышал — Разве Tía Аэлина не переедет к нам жить? Боже дай ему силы — Нет — ответил он, к своему удивлению, твердым голосом. — Мне жаль. Она… что ж она. У него не осталось слов. В ее присутствии Бруно просто не мог позволить себе выйти из равновесия. Он сменил тему — А вот твоя новая кузина - да. Она, наверное, еще очень хочет спать. Может… ты хочешь пойти посмотреть на нее со мной? На секунду Долорес задумалась, но затем кивнула, сильнее стиснув его руку. Он чувствовал ее воодушевление, и хотел бы тоже разделять его. — Хорошо… ну что, ты готова? — спросил он, делая вид, что не тянет время. Она снова кивнула и положила ладошку поверх его, помогая открыть детскую. Пеппа стояла, прислонившись к колыбельной, в то время как Джульетта сидела в кресле-качалке, убаюкивая на руках малышку. Они устало улыбались, но их улыбки быстро исчезли при виде буксующего Бруно и его упрямой племянницы. Долорес, казалось не заметив этого, наконец отпустила его руку, подойдя к запеленатому младенцу. Пеппа вскинула брови, одарив его испепеляющим взглядом. Он мог только догадываться, что же она хотела сказать. Почему он использует ее дочь, как громоотвод, чтобы избежать разговора, в котором все они трое нуждаются? Он виновато посмотрел на нее в ответ, прежде чем возвратил внимание к ребенку. Медленно, он подошел к ней. Долорес нежно ворковала и проводила пальчиком по щечке малышки, удивляясь тому, какая гладкая и мягкая у нее кожа. Пеппа тихо, но строго попросила дочь отойти. Та тут же послушалась, вернувшись к матери и ухватившись за ее юбку, она продолжила наблюдать за разворачиваемой сценой. Теперь, когда они были позади него, выражение его лица было нечитаемым. Ее кожа была светлее чем его, волосы темными кудрями покрывали всю голову. Он только не смог разглядеть цвет глаз, ведь те были едва открыты. В целом она выглядела очень умиротворенно. Больше не корчится и не плачет. Бруно молча раскрыл свои руки в объятиях, чтобы переместить ее в них. Джульетта согласилась. Она была намного легче, чем он помнил. Как пушинка, невероятно маленькая и хрупкая на вид. И несмотря на то, что он касался ее с максимально возможной осторожностью, сам факт того, что он держит ее, оказывая хоть и небольшое, но давление, вызывал в нем тревогу. Он с трудом сдерживал нарастающий в горле ком. Сев в кресло-качалку, он смог получше рассмотреть ее лицо. Ее нос, волосы, уши были определенно его. Но губы, глаза и форму лица она унаследовала от ее мамы, Аэлины. Она как будто была снова здесь, рядом с ним, словно никогда и не уходила, готовая быть матерью, готовая жить. Она открыла глаза. На него уставился удивленный, полный присущего детям любопытства, взгляд. Забыв о окруживших его родственниках, он не смог удержать в себе тихий всхлип. Это были глаза ее матери. Нежные, карие и прекрасные. Прекрасные настолько, что его ноги подкосились, благо в тот момент он сидел. Он прижал ее к себе чуть сильнее, пытаясь сдержать нахлынувшую на него волну эмоций, затем же перевел взгляд на сестер. На их лицах смешались выражения радости и печали, ведь он наконец-то смог как подобающе обнять свою дочь. Свою дочь Он понял, что до этого момента, у него не было и представления о такого рода любви. Он знал, что такое любовь. Знал ее проявленья в самых разных формах. Но чувство, чистой, всеобъемлющей радости, от того, что она просто существует - было нечто совсем другим. Нечто меняющим жизнь. Бруно осознал, сейчас это было единственным, что держит его на земле. Он был отцом, а она его дочкой. И ничто не сможет изменить этого. Он всегда будет рядом, как и обещал Аэлине. Бруно снова опустил взгляд. Любуясь ей, на его губах замерла слабая улыбка. Он таял и ничего не мог с собой поделать, будучи просто обезоруженным тем, с каким взглядом она смотрит на него. — Ей все еще нужно имя. — мягко напомнила ему Джульетта. Месяцами они обсуждали, каким же должно быть имя, но так и не пришли к единому мнению. Он не был очень изобретателен в выборе, предлагая что-то простое и распространенное, но красивое и благозвучное. Она же хотела что-то более необычное и утонченное. Когда за ужином его мама спросила Аэлину не размышляла ли она об этом, та как на духу рассказала все, что успела придумать. Стоит ли говорить, что Альма больше никогда не спрашивала ее об этом. Бруно замолчал, вновь прокручивая в голове ту ночь. Последние слова Аэлины особенно отпечатались в его сознании. «Las estrellas…son hermosas. Tan hermosa.» Звезды Так прекрасны. Он позволил ее словам звучать в голове снова и снова, пока просто… не понял. — Мирабель — тихо произнес он. Тихо настолько, что его смогла услышать только племянница. Он поднял взгляд на сестер, чтобы повториться, когда вдруг заметил, что комнату наполнили остальные члены семьи, с безмолвным нетерпением ожидая встречи с новой Мадригаль. В дверях стояла мама, и хотя выражение ее лица было суровым, она не могла скрыть нарастающее за ним беспокойство. Она была здесь, и она старалась. Это было все, о чем он мог просить. Чтобы его семья попыталась. Чтобы они увидели, что, несмотря на всю его неудачу, с ним может произойти что-то хорошее. — Мирабель. Ее зовут Мирабель