Dum spiro, spero

С Лисой всегда обращались плохо. Мать никогда не целовала её перед сном, как делала это с двумя другими дочерьми. Отец постоянно жаловался на то, что их семье не хватает денег, и если бы не было Лисы, самой младшей из дочерей семейства Манобан, им не приходилось бы терпеть столько лишений. Девушка всегда была лишним ртом, который заставляет всю семью страдать. Лиса винила себя за это, каждую ночь, обращаясь к Богу только с одним вопросом: «Почему она?» Настоящая трагедия началась с того момента, когда мать Лисы одним весенним днем зашла в комнату дочери и приказала собирать чемодан. Девушка тогда подумала, что они с семьей едут за город, так как ее отцу дали первый отпуск за два года. Мать в тот момент строго взглянула на дочь и тихим голосом произнесла только одну фразу: «Ты едешь в монастырь». Так, юная Лиса стала монахиней поневоле. Именно таким образом, семья решила устранить проблему в лице «лишнего рта». Девушка не успела попрощаться ни с сестрами, ни с отцом. Да те, наверное, и не стали бы с ней прощаться. Она всегда была изгоем в собственной семье, но несмотря на это, она любила родителей и старших сестер. Природная простодушность и мягкосердечность не позволяли ей держать обиду или таить злобу. Пострижение в монахини прошло в присутствии большого количество людей, среди которых семнадцатилетняя Лиса чувствовала себя абсолютно чужой. Она верила в Бога и любила его, но посвятить всю свою жизнь служению одному лишь Христу она не хотела. Накануне, Лиса умоляла мать, стоя на коленях, не отдавать ее в монастырь. Она просила всего лишь позволить ей прожить в родительском доме до своего совершеннолетия, а после, она покинет их и не будет никому служить обузой. Мать же была непреклонна. Женщина даже ни разу не взглянула на родную дочь, пока та, обливаясь слезами, лежала у нее в ногах. Лисе пришлось сдаться, так как никто не собирался прислушиваться к ее просьбам. Обряд пострижения Лиса почти не помнит, так как находилась практически в бессознательном состоянии. Принеся обет послушания Богу, девушка упала в обморок, и весь следующий день пролежала в постели с высокой температурой и ознобом. Ей удалось познакомиться лишь со своей настоятельницей Дженни, которая каждый час заходила в комнату юной монахини Лисы, чтобы спросить, ничего ли той не нужно и как та себя чувствует. К вечеру второго дня пребывания в монастыре Лиса уже не ощущала дикую слабость и ломоту в теле. А проснувшись следующим утром, она и вовсе почувствовала себя словно заново рожденной. Облачившись в монашеские одеяния, принесенные одной из сестёр ещё ранним утром, Лиса поспешила выйти из кельи. Настоятельница Дженни встретила девушку и сообщила ей, что сейчас идёт богослужение, а после начнётся утренняя трапеза, на которую Лису сопроводят. Матушка буквально в двух словах рассказала юной монахине о правилах жизни в монастыре и разрешила обращаться к ей по любому вопросу. – Матушка, вы знаете, я здесь не по своей воле, – Лиса решила откровенно поговорить с настоятельницей, видя со строны той явную благосклонность к себе, – Могу ли я быть невестой Христа, не желая этого? Настоятелтница пристально смотрела на Лису, словно пытаясь заглянуть глубоко в душу. Она легонько коснулась плеча девушки и ласково произнесла: – Милая Лиса, сегодня ты познакомишься со своими сёстрами и впервые пойдёшь на вечернюю молитву. Когда ты останешься наедине с Богом, помолись о своих близких, к которым сам Господь обратился с просьбой доставить тебя сюда. Помни, что это не ты избираешь Бога, это он тебя избрал и призвал. Неужели ты смеешь сомневаться в том, что именно по воле Божьей ты стоишь сейчас здесь передо мной, в этих священных одеяниях с крестом на своей груди? – Дженни говорила это спокойно, легонько сжимая хрупкое плечико Лисы. – Хорошо, Матушка, я буду молиться за своих родителей и сестёр, вознесу молитвы о всяком творении, чтобы услышать от Господа ответ, почему он насильно хочет сделать меня своей невестой. – Насильно? – Дженни слегка повысила голос и нахмурила брови, но тут же расслабилась и, улыбнувшись, продолжила. – Дорогая моя, это не насилие. Это избрание. Ты призвана Богом в монашеское воинство, чтобы жить так, как желает того Христос наш Спаситель. Он бы никогда не наставил тебя на путь ложный. – Но матушка, почему Господь сам не внушил мне то, что именно Монастырь должен стать мне земным раем? Почему я до сих пор не чувствую желания уподобиться Христу, отбросив все мирские привычки? – жалобно, чуть ли не плача прошептала Лиса. – Я никогда не чувствовала себя равной сёстрам. Я была изгоем в собственной семье, а теперь они все от меня наконец избавились. Неужели Богу нравится смотреть на то, как я страдаю? Настоятельница ничего на это не ответила, лишь нежно коснулась щеки юной монахини кончиками пальцев и провела ими до самых ее губ. – Тебе пора на утреннюю трапезу. Я провожу тебя, - Дженни взяла Лису за руку и повела прямо по коридору. – Матушка Дженни, а вы разве не с нами завтракаете? Не в общей трапезной? – с недоумением спросила девушка – Нет, дорогая. Для меня есть отдельная кухня и комната для трапезы. Не удивляйся ты так, не слышала никогда о таком? Ну, вот знай, - настоятельница улыбнулась и повела Лису в общую трапезную, где уже собрались сёстры и паломницы. За завтраком Лиса познакомилась с сёстрами Розанной и Джису, первая была ровесницей Лисы, а второй уже исполнилось двадцать. Джису была старшей сестрой, у нее на попечении находились другие монахини, включая Розанну и Лису. У ровесницы Лисы были длинные светлые волосы, которые выбивались из-под вуали*. Она постоянно поправляла свою мантию, так как та, очевидно, была девушке не совсем по размеру. Глаза ее были ясными, а голос высоким и мелодичным. У старшей сестры волосы же были чёрными, как смоль. Ее голос бы низким и обволакивающим, Лисе хотелось слушать сестру Джису часами. В отличие от Лисы, обе девушки ушли в монастырь по собственной воле. Как позже узнала Лиса, родители Розанны были против того, чтобы их дочь, отказавшись от мирских страстей, стала Христовой невестой. Они вообще были не особо-то верующими, в церковь ходили, дай Бог, раз в месяц. С самого детства Розанну пугала порочность и грубость мира, в котором она жила. Девушка видела, как к ним домой часто приходили знатные люди, отец и мать принимали «дорогих» гостей с распростертыми объятиями. До самого утра в доме играла музыка, гостиная была в сигаретном дыму, слышался звон бутылок и ругательства, когда кто-то в очередной раз проигрывал в карты, обычно, это был отец Розанны, ему никогда не везло. Дочь была несчастна, и родители видели это. В четырнадцать лет она изъявила желание уйти в монастырь, но не могла этого сделать без родительского благословения. Как же мать тогда плакала, ни в какую не хотела отдавать единственную дочь. Но в итоге, родителям ничего не оставалось, как сдаться и прислушаться к желаниям любимой дочкри. И вот Розанна уже третий год живет в монастыре, ни дня не жалея о своем решении. О том, как здесь оказалась старшая сестра Джису, никто не знал, или просто не хотел об этом говорить. На все вопросы об этом у неё был только один ответ: «Я здесь по воле Божьей. Отец захотел сделать меня невестой своей, я не могла его ослушаться». Лиса знала, что какая-то причина у сестры была, у всех она есть, малая доля монахинь приходит сюда из-за одной лишь глубокой веры. Так, Лиса прожила в монастыре два месяца. Мать трижды приходила в монастырь, надеясь, что дочь больше не будет проситься обратно домой, но эти встречи каждый раз заканчивались слезами и мольбами девушки, которая так и не почувствовала в себе связи с Богом. Она любила своих сестёр-монахинь и строгую, но справедливую настоятельницу Дженни, только вот жить по уставам монастыря она, все же, не могла. В госпоже Манобан не было ни капли сочувствия и жалости к своей младшей дочери, она грубо отталкивала ее от себя и не обращала внимания на горькие слёзы, которые текли по щекам юной монахини. О том, чтобы вернуть её в родимый дом не было и речи. Позже стало известно, что господин Манобан оставил монастырю неизвестную сумму денег. После же, ни о ком из близких Лиса больше не слышала. Никто к ней не приходил. Так, юная монахиня поняла, что у неё больше нет семьи, впрочем, её никогда и не было. Теперь её семьей были монастырский сёстры во главе с настоятельницей, а монастырь – единственным пристанище. Лишившись всякой связи с внешним миром, Лисе казалось, что она вот вот сойдёт с ума. Но сдаваться девушка была не намерена, в таком тяжелом положении нужно сохранять здравый рассудок, и ей удалось вовремя взять себя в руки. Время здесь шло медленно, Лисе иногда казалось, что оно и вовсе остановилось. Четыре раза девушка была свидетельницей наказания сестёр, которые провинившись, получали наказания, соотносимые с тяжестью вины. Кого-то заставляли становиться на колени перед матушкой и просить прощения за совершенный грех. Кого-то отводили в сарай, там, перед дьяконом, провинившаяся признавала свою вину и молилась о спасении души. Однажды, сестра Джой, которая занималась бухгалтерией в монастыре, получила двадцать ударов плетью за то, что ночью распивала коньяк в своей келье. Где она взяла бутылку спиртного, никто спрашивать не решался. Мать-настоятельницу Дженни тогда предстала перед Лисой в своем ином обличии. Безжалостной и жестокой к тем, кто не соблюдал местные правила. От Розанны Лиса узнала, что во время порки сестры Джой, матушка сказала той: «Если хочешь выпить, приходи ко мне после вечерней молитвы, я налью. Но не смей тайком проникать в мой кабинет и тащить выпивку! Ты поняла меня, дрянь?» – Рози, неужели это был… коньяк нашей матушки? Она действительно…ну, пьет это? –шепотом произнесла Лиса, когда они с Розанной сидели в одной келье. – Знаешь, если Дженни хранит его у себя. Значит она имеет разрешение Господа на это. – улыбнувшись, ответила Розанна. – Но разве алкоголь не дает «помутнение рассудка», которое отделяет от просветления? Разве это не придание греховной сладострастии и… – Лиса не успела договорить последнюю фразу. Розанна приложила ладонь к ее губам и прошептала: – Тс-с-с, все нормально, Лиса. Настоятельница не совершает ничего дурного, успокойся, пожалуйста, нам уже пора идти на вечернее богослужение. – Рози медленно убрала ладонь от губ девушки и поднялась с постели. Лисе ничего не оставалось, как поверить ей и последовать в молитвенный зал.