Dum spiro, spero

Все обитательницы монастыря подразделяются на несколько групп. В первую очередь это было разделение на богомолиц (или паломниц), послушниц и монахинь. Паломницы проживали в монастыре по собственному желанию, носили, как правило, светскую одежду и выполняли послушания, добровольно подчиняясь уставу монастыря. Денег за работу им не платили и отдельную келью не предоставляли. Они в любой момент могли уйти обратно в мир по личному волеизъявлению, или же по просьбе диакона немедленно покинуть монастырь. Паломницы стояли на самой первой ступени церковной иерархии. Послушницы – это второй этап жизни монахини. Они носили монашеские одеяния и им поручали самую грязную работу. Обычно трудились в огороде или в саду, на кухне помогали чистить рыбу или размешивали кашу в котле, пололи картошку, чистили загоны, в которых жил скот и много чего другого. Пахали послушницы с утра до вечера, по 13, а то и по 16 часов в сутки. От того, насколько успешно девушки справляются с работой, зависело то, как быстро произойдет обряд пострижения. Надо заметить, что слово «работать» в монастыре не употребляли, так как работой считался «труд в поте лица, ради пропитания». В святой обители девушки не работают, они служат Богу. Послушницы также имеют право уйти из монастыря по собственной воле. Если же девушка решительно намеренна стать монахиней, ей придется доказать трудом и смирением, что она заслуживает этого звания. Монахини уже полностью отказываются от мирской жизни, приносят несколько обетов, самыми важными из которых являются, во-первых, отказ от собственной воли. Девушки подчиняются исключительно настоятельнице, духовнику и старшим монахиням. Во-вторых, безбрачие, то есть отказ от интимной жизни. И в-третьих, нестяжение – отсутствие частной собственности. Монахиням платят деньги за труд, но лично в руки их не дают. Все средства находятся в распоряжении настоятельницы. Лиса не проходила два первых этапа, перед тем, как стать монахиней. В двадцатом веке монастыри уже не держали в своих стенах послушниц (которых отдавали им на милость родственники) насильно. Даже в случае, если родители привезли дочь в монастырь и оставили несчастную здесь, девушка могла через время спокойно уйти, будучи всего-навсего послушницей, вольной делать так, как посчитает нужной. Но монахиня уйти уже не могла. Поэтому Лиса, перепрыгнув сразу через две ступени церковной иерархии, приняла на себя роль невесты Христа немедленно. Этому поспособствовал господин Манобан, пожертвовавший монастырю некоторую сумму денег. Конечно, семья Лисы жила не богато, но человек всегда найдет средства для устранения самой главной своей проблемы. Той самой проблемы, которая не терпит отлагательств. На дворе стояла жаркая июльская ночь, и в келье было просто невыносимо душно. Открывать окна ночью монахиням запрещалось. Лиса спала очень плохо, ее мучили кошмары. Ей снился родительский дом. Отец и мать сидели за большим столом, там же, по правую сторону от матери восседали и её старшие сёстры. Семейство громко разговаривало, смеялось и пило домашнее вино. Но вдруг, в бокалах вместо вина забурлила липкая густая кровь, которая начала литься на чистую белую скатерть, орошая её тёмно-красным. Все вокруг закричали и повскакивали со своих мест, а бокалы падали на пол и разбивались, кровь из них все лилась и лилась, будто она была бесконечной. Лиса проснулась в холодном поту и тяжело задышала. За окном было ещё темно, но уже занимался ленивый рассвет. Все монахини обязаны вставать в 6 утра и совершать личную молитву. До подъёма было ещё два часа, но Лиса заснуть больше не смогла. Она встала с постели, дрожа как осенний лист, подошла к низкому столику и налила стакан воды. Горло её пересохло, а челка слиплась на лбу из-за пота. Лиса уже почти месяц не вспоминала родителей, только родных сестер иногда. Они хотя бы не кричали на Лису и никогда её не били, стараясь изо всех сил делать вид, что их младшей сестры просто не существует. Девушка знала, что старшие сёстры боялись родителей, поэтому старались не контактировать с ней, но в душе, Лиса была уверена, они испытывали к ней симпатию и, возможно, даже настоящую сестринскую любовь. Монахиня так хотела верить в это. Но теперь, она уже никогда не узнает, что сёстры на самом деле чувствовали по отношению к ней. Увидятся ли они ещё хоть раз? Лиса постаралась выбросить из головы все мысли, связанные с семьёй и стала потихоньку одеваться. После завершения уже совместной молитвы, настоятельница Дженни попросила зайти Лису в её кабинет сразу после завтрака. У монахини вспотели руки и шея, от мысли о том, что ей нужно будет зайти в кабинет матушки совершенно одной. Девушка чувствовала, как от настоятельницы исходит какая-то особая сильная энергия. Лиса часто думала о своей монастырский матери, представляла её без монашеского одеяния, Лиса знала, это был чисто девичий интерес или простое человеческое любопытство, называйте как хотите. Лицо Дженни было очень красивым и выразительным. Юная монахиня представляла её в светской одежде, с густыми роскошными волосами, струящимися по острым плечам и ровной спине. Лиса не придавала подобным мыслям особого значения. Она всегда умела подмечать женскую красоту, особенно, когда дома смотрела черно-белые немые фильмы, где актрисы, одетые в красивые платья, обвешанные дорогими украшениями, игриво поправляли свои непослушные прядки волос. Да, Лиса однозначно знала толк в женской красоте. Ей нравились женщины, которые не уступали мужчинам, были им ровней или стояли даже выше их. Настоятельница Дженни была по характеру именно такой. Лиса уже давно заметила, что Дженни смотрит на диакона словно с высока, показывая всем своим видом, что только она здесь главная, и только она имеет право нас, сестёр, поощрять или же наказывать. Она всегда принимает гостей в своём кабинете и всегда лично их провожает. Она может уехать из монастыря на день или два, не считая нужным перед кем бы то ни было отчитываться за свой отъезд. Все знают, что у настоятельницы много дел как внутри монастыря, так и вне его. Её длительное отсутствие означает только то, что она где-то выполняет исключительно важное богоугодное дело. После трапезы Лиса сразу же отправилась к настоятельнице, как та ей и приказала. Потоптавшись немного у заветной двери, монахиня наконец постучалась. Ей никто не ответил и тогда, собрав всю свою волю в кулак, Лиса приоткрыла деревянную дверь и заглянула внутрь. Кабинет был пуст, очевидно, что настоятельницы здесь не было. Лиса замерла на мгновение, обдумывая, войти и подождать матушку в кабинете или лучше отправиться в свою келью, и зайти сюда чуть позже. Девушка совершенно не знала, как правильно ей поступить, но в итоге решилась войти. Она закрыла за собой дверь и увидела стул, который, как догадалась Лиса, предназначался для гостей. Она села в него и стала ждать. Кабинет был очень уютным, с дорогой английской мебелью, модными шторами и огромным книжным шкафом на всю стену, который был заполнен сотнями книг. На столе у настоятельницы лежало несколько папок, много различных бумаг и книга Нового Завета. Над черной софой по центру стены висел большой золотой крест с распятым на нём Иисусом Христом. Рядом висел знаменитый триптих Иеронима Босха «Сад земных наслаждений», посвященный греху сладострастия или же Похоти. Лиса встала со стула и подошла ближе к картине. На ней, казалось, было изображено буквально всё: грешники и святые, боги и монстры, Адам и Ева, обнаженные людские тела, звери и птицы, книги, фонтан жизни, служащий символом ереси и многое другое. Смотря на это всё, у Лисы складывалось впечатление, что автор сия творения состоял в какой-то секте, где принято было совершать обряды абсолютно нагими и придаваться сумасшедшей страсти друг с другом. Время шло незаметно и Лиса, зачарованная триптихом не услышала, как дверь отворилась и настоятельница Дженни, держащая в руках огромную папку с документами, вошла в кабинет. – Сестра Лиса? Давно меня здесь ждёте? – спокойным тоном произнесла Дженни – Ой! – воскликнула Лиса, чуть ли не подпрыгнув на месте от испуга Настоятельница смерила робкую девушку взглядом и, улыбнувшись, сказала: – Дорогая, чего вы меня испугались? Я же давала вам ещё никакого повода бояться меня Лиса сначала потупила глаза в пол, но уже через мгновение подняла взгляд на молодую женщину, стоящую перед ней: – Это я от неожиданности, вы действительно напугали меня, но только лишь тем, что резко прервали стоящую тишину, извините меня – Не извиняйся понапрасну. Только Бог имеет право даровать прощение, – настоятельница подошла к своему столу и положила документы. Затем она приблизилась к Лисе, которая продолжала стоять прямо напротив триптиха и совсем тихо, но так, чтобы услышала монахиня, сказала: – Босх был тем ещё засранцем, не правда ли? – Я… не знаю, – также шёпотом ответила Лиса, смущенная вульгарным словом, прозвучавшим из уст Настоятельницы, – его работа рождает во мне страшные мысли – Да? И какие же? – Дженни коснулась своей рукой спины юной девушки, чуть ниже лопаток – Здесь изображено очень серьёзное грехопадение, из него буквально нельзя выбраться. Никогда уже этим людям не встать на праведный путь. – Очень хорошая интерпретация, умница, – похвалила Дженни. От этого у Лисы почему-то сильнее забилось сердце, а ладони вновь стали влажными. – Все эти люди идут по порочному кругу, не в силах найти иную дорогу, кроме дороги в Ад. Лиса перевела свой взгляд на правую створку триптиха, где как раз была изображена преисподняя. Это изображение уже всерьез пугало Лису, и настоятельница заметила это. – Ладно, давай закроем створки, чтобы тебя ничего не смущало, - Дженни отняла руку от спины юной монахини и закрыла створки триптиха, где,по одной из версий, было изображено Сотворение мира Богом. Девушки прошли к столу и Лиса села на свой стул. Настоятельница расположилась в кресле и, скрестив руки на груди, обратилась к монахине: – Итак, сестра, ты здесь, потому что мне нужно немного узнать о тебе. Тебя привели сюда семнадцатилетней девушкой, уже сформировавшейся личностью. У тебя же были какие-нибудь интересы во внешнем мире, с которыми тебе пришлось попрощаться? Что ты любила и чем увлекалась. Расскажи мне всё. Лиса теребила мантию, потея еще сильнее. Она была напряжена и ужасно смущена. Девушка не понимала, что с ней происходит, но быть наедине с настоятельницей Дженни слишком невыносимо. Они еще никогда не беседовали один на один в закрытом помещении, только в коридорах или же в присутствии других сестёр. Лиса так сильно волновалась, что ей казалось, вот-вот и она упадет в обморок. Дженни, конечно же, это увидела и ласково произнесла: – Милая Лиса, я прошу тебя расслабиться и не трогать больше свою мантию, оставь её уже, наконец, в покое. Ты не на страшном Суде находишься, чтобы так дрожать – Я не знаю, что со мной, я не могу унять волнение, простите меня… ой! – Лиса вспомнила слова настоятельницы о том, что она не должна просить прощение ни перед кем, кроме Бога. – Сложно за такой короткий период пребывания в монастыре оставить все мирские привычки, я понимаю. Но тебе действительно извиняться не за что, ты слишком чиста и невинна, какой грех ты уже могла совершить? Я уверена, что никакого. – Дженни сосредоточенно разглядывала лицо Лисы, щёки которой горели, а глаза были опущены вниз. Вдруг голос настоятельницы изменился и девушка, сидящая напротив, не сразу даже узнала его. – Я ведь права, сестра? Ты невинна? – сделав акцент на последнем слове, строго спросила Дженни. – Вы имеете в виду, в плане… – девушка немного замялась, – Да, конечно, матушка, я невинна, - выдохнула Лиса - Хорошо. А теперь расскажи всё-таки о себе. Что тебе приносило радость в том грешном мире? Лисе пришлось снова вернуться мыслями в свой старый дом, в свою, теперь уже, прошлую жизнь. Конечно, у девушки было много разных интересов, например, чтение английских романов, которые она иногда тайком брала у сестёр, или изучение латинского языка, но самой главной страстью Лисы были фильмы. Она могла жить на бульварах, где обычно крутили киноленты. Кинематографу на тот момент едва исполнилось двадцать лет, но уже почти каждая страна активно выпускала новые картины с завидной частотой. Лиса обожала американские фильмы с Мэри Пикфорд и русские с Верой Каралли. Но самым любимым фильмом у нее были «Отверженные» 1913 года, немая четырёхсерийная кинокартина по одноимённому роману Виктора Гюго, снятая в родной Франции. Девушка восхищалась мастерством актёров и самой съёмкой, от которой порой, у зрителя захватывало дух. Но больше всего внимания Лиса уделяла актрисам, женщинам, которые воплощали на экране самые невероятные образы. Они были настолько красивыми и талантливыми, что младшая из Манобан подумывала в будущем заняться актёрством. Однажды, она даже сказала о своей мечте матери, на что та ответила ей сильной пощёчиной. Она считала, что все актрисы – шлюхи, и достойны той грязной славы, которую они получают. – Сумасшедшая идиотка! Ты и так позор семьи, так ещё и хочешь встать на путь разврата! – кричала мать, размахивая руками, – Вот куда ты тратишь деньги, которые отец даёт тебе на покупку учебников, ходишь глазеть на мерзких содомитов и шлюх! Ни гроша ты больше не получишь, так и знай, – ругательства матери прервал кашель, который буквально душил её. Развернувшись, она вышла из комнаты дочери, громко хлопнув дверью. При этом воспоминании у Лисы задрожали губы, она готова была заплакать прямо сейчас. Ей было так больно и обидно, что хотелось кричать. Но она сумела сдержать слёзы и, подняв голову, глядя прямо в глаза настоятельнице, сказала: – Я любила смотреть фильмы на бульварах, тайком от родителей. Они считали это грехом и позором. Мне так хотелось быть похожей на актрис, которые были моим недостижимым идеалом. Скажите, матушка, неужели я совершала грех, когда творила себе кумиров в лице этих… – Она снова вспомнила то, какими словами мать называла их, и тихо промолвила, – Блудниц Выражение лица настоятельницы резко поменялось, она встала из-за стола и подошла к Лисе. Встав у неё за спиной и положа свои руки ей на плечи, сказала: – Почему ты назвала актрис блудницами? Кто тебя на это надоумил? Лиса сжалась, чувствуя руки настоятельницы на себе и слыша её тихое дыхание. Конечно, юная монахиня не считала актрис теми, кем считала их госпожа Манобан, но в какой-то момент она допустила мысль, что возможно, мать была права. – Моя мама ненавидела их, считала грешницами с дурной славой. Пожалуйста, матушка, скажите мне, права ли она была? – Лиса повернула голову и взглянула на Дженни снизу, по её щеке покатилась одинокая слеза. Настоятельница взяла Лису за подбородок и погладила пальцем её щеку, стирая мокрый след. – Нет, милая, твоя мама не была права. Актриса – это работа, которая ничем не хуже работы художника или музыканта. Эти женщины с экранов не делают ничего дурного, в чём же их распутство? – ласково произнесла Дженни. Лиса уже не могла сдерживать слёзы, и они горячим потоком хлынули из её глаз. Настоятельница обняла Лису, нежно поглаживая девушку по спине. Она поцеловала её в макушку и разорвала объятия, чтобы посмотреть юной монахине в глаза. Девушка жалобно смотрела на свою настоятельницу мокрыми глазами и тихонько всхлипывала. Она выглядела такой маленькой и несчастной, что Дженни не смогла больше терпеть этого и, наклонившись к самому лицу девушки, поцеловала её в правую щёку. Затем в лоб и снова щёку, только теперь левую. Лиса стояла и не смела дышать. Ей казалось, что у неё начинает кружиться голова, жар прилил к её щекам, а ладони уже в который раз за последний час стали снова влажными. Дженни уже активно целовала лицо девушки, обходя лишь её губы. Лиса чувствовала влагу на своих щеках и на веках. И это были уже не от слёз, а от нежных, но в тоже время горячих поцелуев. До монахини донёсся еле слышный шёпот настоятельницы: – Как такое чудо как ты, можно не любить и тем более, обижать, – поцелуй, – Тебя нужно оберегать и баловать, – ещё поцелуй, – Тебя нужно боготворить. Лиса держалась за плечи настоятельницы, чтобы не упасть, её глаза были закрыты, а губы блаженно распахнуты. Она ничего не соображала в этот момент, ей было слишком хорошо, чтобы начать здраво мыслить и прийти, наконец, в себя. Внезапно дверь кабинета распахнулась. Кто-то вошёл.