Dum spiro, spero

Первое, что увидела перед собой Лиса, когда проснулась — это яркая полоса света у края шторы. Было около девяти часов утра. Сразу же ужасное осознание того, что случилось несколько часов назад, опустилось на монахиню, как пепел. Хотелось, чтобы весь вчерашний день обернулся сном, а в реальности все бы было иначе. «Вот бы разработать что-то вроде защитного механизма в подсознании, который бы мгновенно блокировал все плохие воспоминания.» — подумала Лиса и вдруг согнулась так, словно у нее обострился гастрит. Девушка почувствовала тошноту и дикую сухость во рту. Невыносимо хотелось пить. Сегодня Лиса встретилась лицом к лицу с похмельем впервые в своей жизни. «Где это я?» Келья светлая и просторная, окна занавешены белоснежными шторами, на бледно-жёлтых обоях несколько копий картин Густава Климта. Внимание привлекло изображение девушки, погруженной в сон, вокруг которой расположились шесть обнаженных женщин. Лиса хотела понять, что символизирует данная картина, но, увы, она совсем не была сильна в интерпретациях произведений художников-символистов. Следующее, что увидела Лиса — большое зеркало на стене и маленький столик из красного дерева, на котором стояла керосиновая лампа и лежала открытая пачка сигарет, которая, впрочем, уже казалась частью монастырского интерьера. Девушка давно не видела зеркал, так как во всем монастыре не было ни одного, даже в ванных комнатах. Зеркала в монастырях запрещены, ведь девушки ходят с покрытой головой и не красятся, им незачем смотреть на свое отражение. Лиса заметила отсутствие икон; не было даже молитвенной, которая есть в доме у каждого верующего человека. Келейная икона — главный источник духовной помощи в молитве, поэтому ее отсутствие в келье настоятельницы смутило Лису. «Ты действительно еще чему-то удивляешься в этом месте?» Она встала с кровати и начала осматривать другую часть жилого помещения, которое абсолютно ничем не напоминало монашескую келью, а было больше похоже на будуар. Наконец она заметила над самой кроватью образ распятого Христа. Но он был каким-то иным, Лиса даже не смогла сразу узнать его. Этот образ напомнил о родительском доме, в спальной комнате отца и матери она видела похожий. Рельефный мраморный крест так красиво светился под лучами утреннего солнца. Вид у Иисуса был скучающим. Лиса почувствовала сильную тоску. В голове снова завертелись отрывки вчерашнего дня. Последнее, что запомнила монахиня – глаза Дженни, полные искреннего сострадания. Она не помнит, как оказалась в этой комнате, судя по всему, являющейся спальней настоятельницы. Не помнит, что пила вчера, из-за чего чувствует себя сейчас полностью разбитой. За дверью послышались голоса, один из которых принадлежал Дженни. Лиса замерла, невольно прислушиваясь. Она ждала, пока наступит тишина, чтобы наконец-то выйти и… сделать что? Как вести себя с настоятельницей монахиня не знала. «Поздороваться, а затем сразу же начать расспрашивать о случившемся? Думаю, я застану этим Дженни врасплох. Но как же тогда спросить? Мне нужны ответы.» Когда за дверью воцарилась тишина, Лиса дотронулась до дверной ручки и медленно повернула ее. Дженни сидела за столом и писала письмо. Монахиня, помедлив несколько секунд, все же решила поздороваться. Настоятельница, не отрываясь от своего занятия, поприветствовала девушку в ответ. Лиса немного смутилась. Не зная, что ей делать, она так и продолжила стоять, высунувшись наполовину из-за двери. — Не стой там, проходи, — нарушила тишину Дженни, все так же не глядя на девушку. Монахиня остановилась в полуметре от настоятельницы и внимательно следила за тем, как та ставит подпись в конце письма, затем складывает его пополам, кладет в белый конверт и запечатывает. Дженни выглядела расслабленной. Движения ее были медленными, немного кокетливыми и невероятно грациозными. Лисе нравилось, что настоятельница делала все как-то по-особенному элегантно. Девушке порой казалось, что перед ней стоит дама из высшего света, а не та, кто уже десять лет живет при монастыре. Еще больше Лису в этом убедило место, где она сегодня проснулось - просторная светлая комната. Монахиня вспомнила свою мрачную и совершенно неприглядную келью; один только вид этого тесного помещения наводил ужасную тоску. — Как спалось? – Дженни вырвала Лису из задумчивости и с некоторой тревогой оглядела девушку. – Я сказала Айрин, что ты себя плохо чувствуешь, поэтому приступишь к работе только после обеда. — Спасибо. — Монахиня поклонилась, — Почему вы не разбудили меня? Я проспала все на свете… — Ты себя в зеркало видела? — усмехнулась Дженни, сделав явный акцент на слове «зеркало», — выглядишь не как человек, который мог бы встать в 6 утра бодрячком. Тебя не тошнит, голова не кружится? — Тошнит, — утвердительно кивнула Лиса, — но голова, слава Богу, не кружится, только пить очень хочется. — Ну конечно, я так и знала, что у тебя будет наутро легкое похмелье. — Настоятельница взяла в руку керамическую чашку с круглой крышкой, которую Лиса сначала и не заметила, хотя та все время стояла на столе, — вот, выпей, станет легче. Дженни сняла крышку и подвинула чашку к Лисе. Внутри была какая-то темно-зеленая жидкость, еще теплая. Девушка понюхала, а затем резко отодвинула чашку от лица. Резкий запах трав ударил точно в мозг, от чего Лиса скривилась. — Я тебе сказала выпить, а не вдыхать в себя, — спокойно произнесла настоятельница. Лиса сделала глоток, затем второй; на вкус отвар оказался лучше, чем на запах, и девушка выпила все до дна. Поставив чашку обратно на стол, монахиня потупилась. — Я не смотрелась в зеркало, — пробубнила Лиса. — Что? — В зеркало не смотрелась, — чуть громче произнесла монахиня и подняла голову, — Не видела свое отражение с тех пор как… — Я знаю, что тебя удивило наличие зеркала на стене. — Нет, — отрезала Лиса. — Нет? — Дженни подняла бровь вверх и прищурилась. — Я не понимаю, с чего вы решили, что меня что-то способно удивить после вчерашнего. — Лиса помолчала, следя за реакцией Дженни, но у той было ничего не выражающее лицо, поэтому девушка продолжила, — Наверное, я могла ожидать чего угодно в этом монастыре, но не этого. Что было бы, если вы не пришли бы тогда, настоятельница? Дженни не знала, с чего начать. Она в принципе не знала, что говорить Лисе. Шатенка настолько привыкла к существующему укладу внутри монастыря, что для нее все казалось обыденным и само собой разумеющимся.

***

Дженни не помнила монастырь другим. С самого её прихода сюда, она числилась в фаворитках настоятельницы, и ей дозволялось многое. Она не снесла ни одного наказания, ей многое сходило с рук. На протяжении долгих лет Дженни делала все возможное, чтобы однажды занять место начальницы женского монастыря, потому что в этом случае ей было бы позволено буквально все. Когда у настоятельницы начали проявляться первые и явные признаки психического расстройства, её любимица злорадно наблюдала за этим и молилась, чтобы женщина как можно скорее свихнулась окончательно. Дженни не испытывала жалости к несчастной, потому что та была развратной, жестокой и самолюбивой, что и довело её до безумия. Порой монахиня узнавала в этой женщине себя, за это и не любила. Незадолго до смерти настоятельницы, когда у той еще сохранялись последние крупицы разума, Дженни зашла к ней в келью, чтобы вместе совершить вечернюю молитву. Тогда больная лежала на широкой кровати и пыталась читать Библию, хотя глаза уже не воспринимали мелкие черные буковки, и сосредоточиться было очень тяжело, текст буквально плыл. Увидев монахиню, женщина отложила книгу в сторону и произнесла: — Ты даже не пытаешься делать вид, что тебе жаль меня. Дженни, ты едва ли сдерживаешься, чтобы не рассмеяться мне в лицо, когда у меня случаются приступы. Но ты правда думаешь, что лучше меня? Этот внезапный вопрос заставил Дженни дёрнуться. Она смотрела на настоятельницу сверху вниз и не решалась ответить. — Я знаю, ты никогда не одобряла мои методы воспитания сестёр, но что тебе до них? К тебе всегда я относилась как к своей дочери, видела в тебе характер, ты никогда не разочаровывала меня. Я была рада, что именно ты станешь моей заменой, когда придет время. Дженни, ты здесь самая достойная, ты сама знаешь это. Так чем я заслужила твою ненависть? — Вы ошибаетесь, я вас не ненавижу, матушка. — Я вижу презрение в твоих глазах, они всё говорят за тебя. Девушка хмыкнула и отвернулась. Да, она не испытывала ни капли теплоты к этой женщине, хотя и считала её своей спасительницей и где-то в глубине души оставалась благодарной за все, что настоятельница для нее делала, а точнее, что позволяла делать. И все же, ненависти как таковой не было. Дженни считала настоятельницу жалкой и наивной, хоть та постоянно и пыталась напустить на себя вид строгий, хотела, чтобы ей подчинялись, но подчиняться ей могли только под страхом быть жестоко наказанными. Ей нравилось, что все в монастыре её боялись, она упивалась этим. Многие наказания были абсолютно бессмысленными, они являлись обычным актом насилия ради насилия. Дженни давно обнаружила, что настоятельнице нравилось причинять боль другим, причем как физическую, так и моральную. Однажды настоятельница пригласила Дженни к себе в кабинет якобы обсудить какой-то насущный вопрос. В итоге все кончилось пьянкой и слёзными рассказами матушки о нелегкой мирской жизни, которая и привела ее когда-то в стены женского монастыря. Огромное количество выпитого алкоголя побудило настоятельницу к откровениям. Так, Дженни узнала, что у женщины было три беременности, все от разных мужчин, ни с одним из них настоятельница не состояла в браке. Матерью ей стать не удалось, так как случились три выкидыша, буквально один за другим. Это полностью раздавило женщину, она ненавидела весь мир и хотела свести счеты с жизнью, но оказалась слишком трусливой для этого. В тот же день настоятельница призналась Дженни, что страдает нимфоманией. — Порой я не могу заснуть, не представив, как занимаюсь сексом сразу с тремя мужчинами. Двое находятся сзади, а один спереди. Они одновременно набивают меня любовью, а я задыхаюсь от удовольствия, — настоятельница мечтательно вздохнула, представив в голове непристойную картину. Дженни испытывала к женщине отвращение. Слушать подобное было крайне неприятно, но монахиня не подавала виду. «Пусть болтает, — думала девушка, — мне то что.» Когда настоятельница в красках начала описывать то, как однажды отсосала член трудника на скотном дворе, Дженни не выдержала: — Господи, матушка, что вы такое говорите? — Правду. Ты бы знала, какая это пытка. Я сбежала в монастырь в надежде, что аскетический образ жизни и ежедневные молитвы Богу со времен исправят меня, сделают смиренной, но я ошиблась. Мой смысл жизни так и остался в утолении плотской похоти. В моей душе сидят демоны, но эти демоны подчинены самому Богу, который и не дает мне изгнать их. На Дженни из полутьмы смотрели два гипнотических глаза, в которых уже тогда можно было хорошо разглядеть искорки безумия. Что-то в этой женщине пугало Дженни. Настоятельница всегда была больна, и, не справившись с болезнью, она попыталась отдать всю себя в руки Господа, потому что лишь на него единого была надежда у бедной женщины, но Он не помог, не остановил бушующее помешательство. Наверное, именно в тот самый момент Дженни впервые задумалась о том, что из себя на самом деле представляет библейский Бог. Добро он или Зло? Христиане всех конфессий всегда сходились в едином мнении, что Бог милостивый и очень добрый, а все, что делается не по воле Господа – злое. Бог создал народ, физическую территорию, армию, позволил людям вести войны, которые забирают жизни без разбора. При всем этом можно ли продолжать считать Бога добрым? Почему он спокойно наблюдает за страданиями бедняков и часто оставляет безнаказанными преступников? Дженни так и не смогла найти ответы на эти вопросы, поэтому в душе у нее надолго поселились тяжелые сомнения о Всевышнем, о пророках и о религии.

***

— Лиса, — начала Дженни, — прости меня. Я обещаю, что такого с тобой больше не случится. Этот человек был пьян и не контролировал себя. Он напился еще за ужином. Я не предупредила его о том, что ты у нас совсем недавно и тебя нельзя трогать. Это только моя вина, количество алкоголя было внушительным для такого мероприятия, я не рассчитала. Лиса смотрела на настоятельницу и не понимала, за что та извиняется перед ней. — Настоятельница Дженни, если бы не вы, этот мужчина мог зайти слишком далеко. Вы спасли меня и не должны извиняться. Просить прощения должен только тот человек, который посмел домогаться до невинной монахини в святых стенах, и извиниться он должен не передо мной, а перед Христом, чтобы преждевременно не встретиться лицом к лицу с Сатаной в Аду. Наш Отец, возможно, простит его, если тот будет искренне молиться и в дальнейшем вести праведную жизнь, иначе наказание за его поступок неизбежно. Дженни нахмурилась и отвернулась от монахини. Необъяснимое чувство охватило ее изнутри. Настоятельнице так ясно открылось то, насколько Лиса невинная, простая, неиспорченная. Она почти достигла совершеннолетия, но по прежнему осталась наивным ребёнком, верящим в то, что Зло непременно будет наказано. Не получив никакого ответа от Дженни, Лиса продолжила: — Я просто хочу знать, как это вообще могло случиться. Да, он был ужасно пьян, но в моей голове до сих пор звучат его слова о том, что есть какие-то правила. Что за правила существуют в этом монастыре, о которых мне до сих пор ничего неизвестно? Настоятельница снова повернулась к Лисе, новые черты отразились на ее лице. Дженни думала о том, что девушка желала бы услышать. Хотелось соврать, перевести тему, но не продолжать этот разговор. Шатенка понимала, что отвечать придется и Лисе нужно знать правду, какой бы ужасной она не была. — Милая, ты сама уже знаешь, что за все нужно платить. Наш монастырь служит пристанищем для девушек, которым в мире не нашлось места. Это отчаявшиеся души, балансировавшие на грани гибели: сироты, бездомные, проститутки. Именно последние помогают нам, в той или иной степени, не закрыться, они платят, если так можно выразиться, своим телом некоторым нашим спонсорам, — Дженни глубоко вздохнула и словно тяжелый груз вышел наружу вместе с воздухом. Затем она добавила, — но есть и исключения, например, ты. У тебя есть дом, семья, ты даже ходила в школу. Лису словно обдало ледяной водой, когда она услышала последние слова настоятельницы. Дом? Семья? От нее отказались родные люди, заточили в стены монастыря против воли, не дав шанса самой выбрать свой путь. Выйди девушка из этих стен прямо сейчас — и ей некуда было бы пойти. Двери в родной дом закрыты теперь навсегда. От горького осознания на глазах Лисы выступили слезы. Дженни заметила это и встала со своего места. Настоятельница подошла к монахине и обняла несчастную за плечи. — Прости, я сама не знаю, зачем это сказала, — шатенка сразу поняла, чем расстроила Лису и только крепче сжала острые плечи девушки. — Я стараюсь не вспоминать свою прошлую жизнь, — тихо произнесла Лиса, но это было ложью. — И да, вы правы, настоятельница, у меня был дом, но в нем я старалась только ночевать, большую часть времени я проводила где угодно, но не в том месте, которое зовётся отчим домом. Мне было плохо видеть вечно недовольное лицо матери, которая терпела меня и злилась по каждой мелочи. Я старалась избегать отца, который смотрел на меня с отвращением и винил во всех бедах, которые случались в нашей семье. И мне никогда не говорили, в чем же конкретно моя вина. Я была обычной девочкой, которая неплохо училась в школе и хотела стать актрисой, когда вырастет. Но теперь... Голос Лисы сильно дрожал. У Дженни не было слов, чтобы утешить девушку, она лишь прижала ближе к себе подрагивающее тело и поцеловала монахиню в макушку. Девушка расслабилась в руках настоятельницы и обняла ее в ответ. Так они простояли около минуты, а затем Лиса спросила, взглянув прямо в глаза шатенке: — Дженни, почему вы позволяете сестрам расплачиваться телом? Настоятельница видела в глубине серых глаз полное непонимание и отчаянный знак вопроса. — Спонсоры выделяют деньги на все необходимые нужды монастырю: капитальный ремонт, благоустройство всей территории, реставрация церкви — и это лишь основное. К нам дважды в год приходит проверка, и если монастырь будет в запущенном состоянии, то вскоре его просто закроют, а куда мы все тогда пойдем? Почти ни у одной из нас нет ничего за пределами этого места. И да, естественно, помощь не безвозмездная, но девушек никто не принуждает, они понимают, что делают это взамен на возможность всегда иметь крышу над головой и хорошо питаться три раза в день. — Но почему эти люди просто не могут утолить свои страсти в публичном доме, коих в Париже бесчисленное множество? Неожиданно для Лисы, Дженни громко расхохоталась. — Лиса! — Дженни склонила голову набок и посмотрела таким взглядом на девушку, словно вопрошая: "Ты совсем идиотка?" И Лиса действительно чувствовала себя неимоверно глупо. Этот взгляд, полный какой-то непонятной жалости, был неприятен Лисе, что даже захотелось отвернуться. Но она не сделала этого, глядя в упор, ждала продолжения. — Милая, все наши спонсоры очень влиятельные и уважаемые люди не только в Париже, но и за его пределами, к тому же, они все женаты на не менее статусных женщинах. Они не могут посещать публичные дома, так как очень велик шанс, что их личность будет раскрыта, могут пойти сплетни, а затем, вероятно, разразится скандал, способный серьёзно подорвать репутацию. Никто не хочет рисковать, всем нужна полная анонимность, а где ее вообще можно теперь получить в наше время? Твои монастырские сестры, которые когда-то выживали в этом городе, продавая себя кому попало, рисковали каждый божий день быть вспоротыми какими-нибудь психами, коих в стране у нас предостаточно, или же, в лучшем случае, рисковали заполучить венерический сифилис, а теперь, наконец-то, смогли забыть обо всем этом. Понимаешь? — Заметив ошарашенный взгляд Лисы, настоятельница отмахнулась, — Да не смотри на меня так! Не я это ввела в правила, а моя чокнутая матушка, которая, я уверена, сейчас развлекается с чертями в аду и не жалеет ни об одной своей дикой выходке, устроенной при жизни. Лиса была поражена тому, как настоятельница спокойно говорит о том, что в монастыре совершается разврат, а она — буквально начальница в этом месте, но ничего не может или не хочет с этим делать. Более того, Дженни пытается переложить всю вину на давно почившую женщину, которая, по понятным причинам, не в состоянии теперь рассказать, что же на самом деле случилось с ней, и как женский монастырь превратился в подобие... Монахине вдруг стало до жути неуютно находиться в кабинете настоятельницы, она ощущала себя такой обманутой и глупой. У девушки сердце билось о рёбра, как сумасшедшее, пытаясь сломать преграду в виде костей, чтобы прорваться наружу сквозь кожу. Ладони снова стали потными, а в голове жужжал рой бессвязных мыслей. Прожив столько месяцев в монастыре, Лиса, оказывается, не знала и малой части того, какое мракобесие здесь творится. Скажи кто-нибудь девушке еще полгода назад о том, что такое может происходить в женском монастыре — она бы и слушать не стала, потому что это похоже на дикий бред. Но теперь, Лиса понимает, что все ее представления о монашеской жизни были иллюзией, на самом деле здесь все еще хуже, чем она могла себе представить. Она никак не могла принять то, что только что услышала от Дженни. Лиса понятия не имела, кем были все те сестры, живущие с ней под одной крышей, в прошлом. В монастыре было не принято говорить друг с другом о жизни до пострига в монахини, то есть о мирской жизни. Прошлого уже ни для кого не существовало, да и сама Лиса почти ни с кем близко не общалась, кроме как с Розанной, с которой Лиса могла говорить о чем угодно: хоть о прошлом, хоть о будущем. Они часто обменивались между собой историями из детства, вспоминали о том, кем хотели стать и что им могло принести особенную радость в тяжелые дни. «Но почему Розэ никогда не упоминала об этом ужасе, который здесь творится? — подумала Лиса, — Неужели она тоже считает подобное нормой? А может...» Подумав о блондинке, девушка во что бы то ни стало решила увидеться с ней. «Если Рози мне о чем-то не рассказала, значит на это были причины. Но теперь, когда я узнала об одной из тайн этого места, мне нужно поделиться с кем-то своими мыслями и чувствами.» Подруги не виделись много дней, ведь к Розэ никому не разрешалось входить, как и той нельзя было покидать свою келью, дверь в которую всегда запирали на ключ с внешней стороны. Лиса безумно скучала по сестре. Только ее монахиня могла спокойно так называть, ведь в отличие от других, Розанна действительно была Лисе как родная сестра, чьей поддержки девушке всегда не хватало в жизни. И только ей монахиня может доверять. С Дженни же Лиса говорить больше ни о чем не хотела. – Матушка, позвольте проведать Розанну, – начала Лиса, – она болеет уже несколько дней, и я знаю, вы не разрешаете ее навещать, но я так тоскую по ней и беспокоюсь о ее здоровье. Дженни мысленно выдохнула, хоть и немного удивилась тому, как быстро монахиня решила сменить тему. – Лиса, я не могу рисковать твоим здоровьем. Болезнь заразна и последствия от контакта с больной могут быть любыми. – Я понимаю, но больничная же часто приходит к ней, и она все также здорова. И вы сами, разве не были ни разу в ее келье за все время болезни? – Дженни кивнула в ответ на вопрос, – Ну вот! Мне просто хочется пожелать Рози скорейшего выздоровления, она обрадуется, увидев меня и возможно, быстрее пойдет на поправку! – Лиса… – Ну пожалуйста-а! У Розэ ведь обычная простуда, ведь так? – Грипп. И чувствует она себя сейчас совсем не хорошо. – Понимаю, она же болеет… но где она могла заразиться? Вдруг Лиса вспомнила, что незадолго до появления первых симптомов болезни у Рози, они вместе ходили по поручению Джису на базар за продуктами, который расположен на противоположном берегу реки. В том месте можно увидеть много бездомных и больных людей. Иногда, проходя мимо кого-то из них, невозможно понять – человек просто спит, или он уже сутки как мёртв. Во время эпидемии испанского гриппа, на улицах Парижа нередко встречались трупы молодых людей, которых смертельный вирус убивал чаще всего. Несмотря на то, что официально «испанка» закончилась еще в 1920 году, до сих пор трупы на улицах не вызывали особого удивления у парижан. – Где угодно за пределами монастыря, – ответила настоятельница. Лиса опустила голову, словно о чем-то задумавшись, а у Дженни в этот момент болезненно сжалось сердце. Ей стало ужасно жаль монахиню. Хотелось, чтобы эта невинная девушка была где-нибудь далеко отсюда и никогда не знала об этом месте. «Бедная моя малышка...» – Ладно, – вновь заговорила Дженни и подошла к столу, что-то достала из верхнего шкафчика и протянула Лисе, – Надень это перед тем как войдешь и не снимай, пока не покинешь келью. Дверь будет открыта, я ее не запирала сегодня. Лиса приняла из рук настоятельницы ватно-марлевую повязку, которую обычно используют врачи при контакте с больными.

***

Тихонько приоткрыв дверь в келью Розэ, монахиня глянула внутрь – блондинка лежала на кровати, повернув голову к окну, из которого на нее падали лучи солнца. Лиса бесшумно проскользнула и закрыла за собой дверь. Розанна сразу же повернулась на шум и ее глаза болезненно заблестели. – Лиса! – прохрипела блондинка, – тебе Дженни разрешила заглянуть ко мне? Она сегодня утром навещала меня. – Да, настоятельница разрешила, – ответила девушка и подошла ближе к постели, в которой лежала больная. Розэ была худой и бледной, с большими темными кругами под глазами. Несмотря на духоту, девушка лежала под толстым одеялом, лишь призрачная рука выглядывала из-под ткани и покоилась на груди. Только подойдя ближе, Лиса заметила красные пятнышки на коже девушки – сыпь, спровоцированная болезнью. Блондинка выглядела словно призрак того, что от нее осталось. У Лисы сжалось сердце при виде подруги. «Боже мой! Что с ней?» Розанна будто прочитала вопрос в глазах стоящей над ней девушки. – Посмотри на меня, сестрёнка, я выгляжу очень плохо? Лиса не знала что ответить, потому что Розанна выглядела не просто плохо, она выглядела ужасно. Болезнь была видна невооруженным взглядом. Монахиня проигнорировала вопрос. – Рози, поправляйся скорее, я по тебе очень сильно скучаю, – начала Лиса, – за последние дни произошло столько всего, что нам необходимо все обсудить! Блондинка криво улыбнулась, в ее глазах скопилась влага. – Я тоже скучаю по тебе! Скоро я буду совсем здоро…– Розанна зашлась кашлем и рукой показала на белый платок, лежащий на тумбе. Лиса подала его больной. Девушка закашлялась, и на белоснежной ткани показались капельки алой крови. Лиса ужаснулась, но виду не подала. Смерть смотрела на Розанну из всех темных углов безобразной кельи. – Очень душно, – слабо простонала Розэ и откинула от себя одеяло. – Открыть окно? – тихо спросила Лиса. – Да, хочу подышать воздухом. – Солнце уже совсем поднялось, так ярко светит. – Закрой окно! – резко прохрипела блондинка, на ее белом как простынь лице отразилась невыносимая мука. Лиса последовала приказу больной и захлопнула окно, которое толком и открыть-то не успела. Розанна молчала, глядя куда-то прямо перед собой. Вдруг она зашлась тихим рыданием. – Я не хочу умирать. Господи, Господи, Господи, – в ужасе повторяла Розэ, цепляясь слабыми пальцами за края одеяла, – Боже, я не хочу! Спаси меня, Лиса, умоляю, спаси меня, сестричка! Лиса наблюдала за истерикой подруги в немом отчаянии. Что можно сделать? Неужели она сможет сейчас соврать, сказав что-то вроде: «Ты поправишься. Все будет хорошо!» Немыслимо! Розанна сама понимает, что дела ее очень плохи, но умирающая никогда не смирится со скорым отходом в мир иной. Она до конца будет бороться за жизнь и надеяться на выздоровление. Келья была пропитана печалью и безысходностью. По коже Лисы расползался страх. – Я не могу умереть, – снова заговорила Розэ, – Да этого просто быть не может. Вот даст Бог, я поправлюсь, мы с тобой снова пойдем реке, насобираем тех желтых цветов, помнишь, которые тебе так понравились? Они в руках не будут у нас помещаться, тайком пронесем их в кельи, станет у нас здесь красиво, а запах какой от них будет! Как тебе идея? Лисе хотелось убежать из этой насквозь пропитанной болезнью кельи. Невыносимо было слушать, как еще неделю назад полная жизни веселая девушка сейчас с трудом произносит каждое слово, а из ее измученного горла каждую секунду вырывается хрип. «Возможно ли всего за несколько дней из вполне себе здоровой девушки превратиться почти что в призрак?» Глаза начали наполняться влагой и монахине пришлось часто моргать, чтобы прогнать подступившие слёзы. – Лили, ты собралась плакать что ли? – Розэ нахмурилась и надула бледные губы. – А, нет, это... просто очень рада видеть тебя, ты же знаешь, как легко я поддаюсь эмоциям, – Лиса попыталась улыбнуться сквозь маску, скрывающую половину лица, но сделать у нее этого так и не получилось. – Расскажи лучше, как вчера все прошло? – спросила блондинка, – ко мне сегодня кроме больничной еще никто не заходил... а, нет, еще Дженни приходила, что-то спрашивала, но я уже не помню даже что. Я тут со вчерашнего дня мучаюсь от того, что не знаю никаких подробностей о прошедшем вечере! – Нормально все прошло, – сухо произнесла Лиса. Розанна приподняла одну бровь и сразу же закашлялась. Приступ был не долгим, поэтому девушка быстро вытерла рот платком и недоверчиво спросила: – И это все, что ты можешь сказать? – Такой удивленный тон, – подметила Лиса и сама того не ожидая хихикнула, – Я же только поиграла немного на крыше сада для тех людей и потом пошла спать. Ничего особенного рассказать не могу, грандиозных впечатлений не испытала. «Я не могу ей рассказать, не теперь, когда она в таком состоянии...» – Ну и скукота. – Точно. – Стоп, а ты почему сейчас не в библиотеке? – поинтересовалась Розэ. Лиса не ожидала услышать этот вопрос, поэтому немного растерялась. – Я это... не очень хорошо себя чувствовала ранним утром, наверное, из-за того, что мало спала, Рози, настоятельница освободила меня от послушания до обеда. Блондинка дёрнулась на постели и Лиса на мгновение подумала, что подруге стало плохо. Но Розанна показала рукой, чтобы та не беспокоилась. – Лиса! Тебя осматривала наша больничная? Вдруг ты тоже заболела! – дрожащим голосом произнесла Розэ и прикрыла свой рот окровавленным платком. Ярко-алое пятно приковало взгляд Лисы. Оно выглядело отвратительно и снова заставило монахиню испытать дискомфорт. Блондинка же этого даже не заметила, продолжая ждать ответа подруги. – Не волнуйся только за меня, я уже в порядке, хоть сейчас готова идти работать. – Посмотри на меня, я всего за несколько дней превратилась в это, – в голосе Розанны звучала тревога, она искренне переживала за здоровье Лисы, – обещай, что сейчас же пойдешь к больничной, пусть она тебя посмотрит, опиши ей все свои симптомы, это очень важно и обязательно... – девушка не смогла закончить предложение из-за прорывающегося из лёгких кашля. Лиса уже была на пределе. На измученную болезнью подругу смотреть было просто невозможно, непрекращающиеся хрипы и кашель одновременно раздражали и пугали. Больше всего злило то, что блондинке ничем нельзя было помочь. До открытия волшебного пенициллина оставалось еще несколько лет, а сейчас все, что могли врачи предложить больным гриппом – это аспирин, который, естественно, никак не помогал. Организм либо мог самостоятельно побороть вирус, либо же ему приходилось сдаться. В ситуации с Розэ все было слишком очевидно, но мозг Лисы отказывался даже думать о том, что болезнь победит. Это была ее первая и единственная подруга за всю жизнь, Лиса просто не может потерять Розэ так скоро. Монахиня не осознавала эгоистичность своих мыслей. Блондинка была почти что живым трупом, но Лиса думала только о том, как ей придется теперь существовать в монастыре одной. Тем временем Розэ кашляла и кашляла, от чего Лису снова начало тошнить. «Блять, я больше не могу!» Лиса сорвалась с места, выбежала из чужой кельи и, закрыв за собой дверь, прижалась к ней спиной. Было тихо. Розэ не пыталась звать подругу, она даже не поняла толком, что произошло. В висках у блондинки монотонно стучало, а из уголков глаз катились обжигающие кожу слёзы. Изможденная и уставшая девушка пялилась в потолок не моргая, пока глаза не начало жечь. «Какой прекрасный солнечный день. Завтра мне обязательно станет лучше» – в мыслях произнесла больная и закрыла глаза.

***

Ворвавшись в ванную комнату, Лиса кинулась к ближайшей раковине, повернула кран, сорвала с себя марлевую повязку и подставила горящее лицо под ледяную воду. «Что я наделала! Сбежала как трусливая сука.» У девушки дрожали ноги, она вцепилась в раковину, чтобы не упасть. Но сил сдерживаться у Лисы больше не оставалось, поэтому она медленно опустилась вниз и разрыдалась. Прошла, кажется, целая вечность, а Лиса все сидела на полу и размазывала по щекам слёзы отчаяния. За дверью послышались шаги и в то же мгновение, подняв голову, Лиса столкнулось взглядом с Дженни. Одним широким шагом настоятельница оказалась рядом с Лисой. Шатенка осторожно провела рукой по волосам монахини, пока та смотрела на нее снизу вверх пустыми мокрыми глазами. – Моя бедная Лили, – одними губами произнесла Дженни, продолжая гладить девушку. – Почему ты не сказала, что она умирает? – Лиса всхлипнула, но слёз больше не было. Она смотрела в глаза женщины, но уже не пыталась в них что-то найти, потому что в их глубине ничего не было. Это резко брошенное «ты» из уст Лисы прорезало слух настоятельницы, потому что девушка обычно всегда обращалась исключительно на «вы». Было непривычно, но Дженни совсем не возражала, хотя от других сестер она бы не потерпела проявления такой вольности. Что ответить монахине она снова не знала. Дженни начинает казаться, что Лиса её уже возненавидела. «Я столько раз её разочаровывала... И почему я чувствую такую слабость перед этой девчонкой? Почему-то так боюсь, что она может отдалиться, закрыться в себе от меня навсегда.» Лиса же не чувствовала ненависти. Сейчас она вообще не способна была что-либо чувствовать. Слишком многое успело произойти меньше, чем за сутки. В голове полнейший бардак и неразбериха. Только эта теплая рука, которая так приятно касается волос не дает разорвать связь с реальностью. В ванной комнате повисла гнетущая тишина. Лиса успокоилась и от нее не было слышно ни звука. Когда Дженни убрала руку с головы девушки, та начала подниматься на ноги. Настоятельница придерживала Лису за плечи, отметив ее пугающее спокойствие. Серые глаза тщательно изучали лицо шатенки, заставив ту даже немного смутиться. Тишина начинала все сильнее звенеть, и Дженни жаждала ее как можно скорее нарушить. Это была настораживающая тишина, словно вот-вот должно что-то произойти. Не успела настоятельница зацепиться хотя бы за одну из мыслей, вертевшихся в ее голове, как их всех мгновенно выбило – Лиса коснулась нежными губами щеки настоятельницы. Дженни слегка напряглась, так как не могла понять причины проявления такого неожиданного прилива нежности. И чем вообще она это заслужила? – Расслабьтесь, – прошептала Лиса, обдавая своим горячим дыханием. – Что ты делаешь? – также тихо спросила Дженни. – Я еще ничего не делаю. А что бы вы хотели, чтоб я сделала? – Я бы хотела, чтобы ты не таила на меня обиды. Как бы я тебе сказала о состоянии Розэ перед твоим выступлением? Ты и так очень волновалась, я не хотела, тебя расстаривать. Но в тот вечер случилось нечто более страшное. Я просто так сильно проебалась, – Дженни попыталась немного отстраниться от Лисы, но та нашла чужую руку и крепко сжала в своей, – Прости меня, если сможешь, – продолжала настоятельница, – И мне очень жаль Рози, она милая девушка, которая не заслуживает такой судьбы. Лиса была тронута словами этой женщины. Дженни действительно выглядела так, словно чувствовала за собой большую вину, в ее глазах светилась печаль. И теперь Лисе даже стало жаль её. – Вы можете мне кое-что пообещать? – Я думала, мы теперь с тобой на «ты». На лице Лисы появилась смущенная улыбка. – Мне тяжело переключиться на неформальное обращение с человеком, который сильно старше меня и выше по статусу. – Выше по статусу, – повторила настоятельница, усмехнувшись, – Давай избавимся от этой преграды хотя бы при личном общении. – Хорошо, – кивнула Лиса, – Так вот, я не договорила. Пообещай мне, что не будешь больше скрывать от меня ничего важного, например того, с чем я могу еще столкнуться в этом месте. Просто скажи сейчас, если есть что-то, что мне будет полезно знать для своего душевного спокойствия. С меня достаточно шокирующих происшествий. – Мне нечего тебе сказать. Но могу пообещать, что больше ничего подобного с тобой не случится. Никогда. – Ладно, – Лиса по-лисьи прищурила свои серые глаза, и в одно мгновение ее губы оказались прямо у самого уха шатенки, – А что между тобой и Джису? Дженни не совсем поняла вопроса, поэтому она просто замерла на месте. – Ты о чем? – Кто вы друг другу, Дженни? – с ноткой трепета в голосе прозвучал вопрос монахини. – Сёстры, близкие подруги, духовные соратницы, семья, – без малейших колебаний и раздумий ответила шатенка. И это всё было чистой правдой. – И любовницы, – выдохнула Лиса, опалив ушную раковину настоятельницы горячим дыханием. – Какого чёрта? – Дженни отпрянула и с недоумением посмотрела на девушку. – Скажи, глядя мне прямо в глаза, что это не так! – Я не понимаю... – тихо произнесла настоятельница, чувствуя на кончике языка неприятную приторную горечь. Лиса усмехается, и Дженни не нравится это выражение лица девушки. – Я видела вас. Как вы... – Лисе стало стыдно, подзабытые кадры того дня проносились мерцающими вспышками в мозгу. Дженни в этот момент поняла, что снова проебалась. Она не знает, что Лиса конкретно видела и когда, но что-либо отрицать нет никакого смысла. Шатенка уже и сама не помнит, как между ними с Джису зародились особые отношения, но в романтическом плане настоятельница ничего не чувствовала к девушке, в этом она была убеждена. А вот какие чувства испытывает к ней брюнетка Дженни понятия не имела. Однажды настоятельница спросила, не влюбилась ли случайно в нее Джису, на что та лишь ответила: «Еще чего!». Но Дженни по большей части и не было интересно, что на самом деле чувствует брюнетка. Настоятельнице гораздо важнее было знать то, что Джису надежный и преданный человек, которому можно беспрекословно доверять. Больше всего настоятельница ценит ум и сообразительность, а в брюнетке этого хоть отбавляй. Физическое же влечение Дженни никогда не связывала с высокими чувствами. Это был просто секс, которому шатенка не придавала большого значения. – Лиса, мы не любовницы, потому что Джису не моя возлюбленная, между нами нет любовных отношений. – Но вы же занимались любовью... прямо на столе, – последняя фраза прозвучало тихо, так как девушке было все еще неловко говорить о таком. – Мы не занимаемся любовью. Просто иногда помогаем друг другу удовлетворить некоторые человеческие потребности, – безэмоционально проговорила Дженни. – Но разве это не грех? – Грех? Бог – это тот, кто создал секс. И именно Он дал право людям им наслаждаться. – Но разве тем, кто принял монашество разрешено... – Лиса не договорила, так как заметила неприкрытое раздражение на лице Дженни. – Тот, кто придумал этот запрет – сраный эгоист. Если хочешь знать мое мнение, то я никогда не считала воздержание чем-то нормальным. Это же просто бессмысленное издевательство! Лиса закусила нижнюю губу и отвела взгляд куда-то в сторону. Монахиня ни капли не сомневалась, что Дженни скажет нечто подобное. Конечно же она приветствует секс также, как дорогой ирландский виски и сигареты Gitanes без фильтра. От этих мыслей губы Лисы непроизвольно дрогнули, сформировав подобие улыбки. Дженни это заметила. – О чем задумалась? –неожиданно спросила Дженни. – А, ни о чем, – растерянно ответила девушка. Дженни позабавил румянец, выступивший на щеках девушки. Настоятельница прекрасно знала, о чем думает Лиса, а точнее, что представляет. – Такая красивая. – Что? –удивленно спросила Лиса. – Красивая, говорю, очень. – Я? – Нет, сама себе решила комплимент сделать, – закатила глаза шатенка. – Ну, вы... то есть ты тоже очень красивая, – смущенно пролепетала монахиня, растерявшись. – Несколько минут назад ты была более уверенной, а теперь снова что-то невнятное мямлишь. Лиса нахмурилась. Ну вот опять Дженни стыдит ее за робость. Да что уж скрывать, девушка сама в себе ненавидит эту черту. Хотела бы она стать самоуверенной и решительной, чтобы не конфузиться каждый раз, когда разговор заходит дальше обыденных тем. – Я комплимент сделала, можно было и поблагодарить, – обиженно пробормотала Лиса. Нет, она не будет выдавливать из себя никакую уверенность или дерзость, потому что ей это просто не свойственно, и пусть Дженни и дальше считает ее жалкой, все равно ничего не изменится. – Спасибо, принцесса, мне очень приятно, – без доли сарказма ответила настоятельница. – Ну и какая же я принцесса? – Лиса была крайне удивлена новому прозвищу. – Самая прекрасная и очаровательная. Монахиня словно засветилась изнутри. Ей никогда и никто не говорил ничего подобного. Проживя семнадцать лет, Лиса даже не задумывалась над тем, какой ее видят окружающие, симпатичная она или нет – это не было для Лисы важным. Проходя мимо зеркал, она никогда не останавливалась, чтобы посмотреть на свое отражение. Для девушки оно было совершенно обычным, не стоящим и малейшего внимания. Но когда ей вот так в лицо говорят, что у она, оказывается, красивая – это сбивает с толку. – Мне никогда не делали комплименты, – произнесла Лиса, взглянув на настоятельницу, – Спасибо. – Хочешь, я буду делать тебе комплименты чаще? – Ни в коем случае! – почти выкрикнула Лиса, – Ты меня только будешь смущать этим каждый раз. Дженни хмыкнула и сделала шаг навстречу девушке. Лиса почувствовала, как ее кисть обхватила чужая теплая ладонь. От этого легкого прикосновения по телу побежала приятная дрожь, напоминающая озноб. – Твое тело так среагировало на меня? – заметила Дженни. – Да. – Почему так происходит? – Потому что мое тело не может не реагировать. Потому что я влюблена в тебя. Дженни остановила дыхание, блаженное чувство пробежало прямо по ее сердцу. «И как только у нее хватило смелости признаться.» – Не поверишь, но я в тебя тоже, – с улыбкой произнесла настоятельница. В груди у Лисы бешено забилось. Реакция на признание у двух женщин была полностью противоположной друг другу. Лисе казалось, что она сейчас сойдет с ума и упадет без сознания от сильнейшего наплыва эмоций. Тем временем Дженни чувствовала легкий прилив нежности и умиротворения. – Повтори, пожалуйста, еще раз, – попросила Лиса, все еще не веря в услышанное. – Я влюблена в тебя, Лили. Дженни наклонилась, оказавшись в ничтожных миллиметрах от лица Лисы. Первой сдалась монахиня, не выдержав зрительного контакта, она накрыла чужие губы своими. Это было так легко и невинно, что настоятельнице пришлось тут же углубить поцелуй. Дженни стиснула узкую талию Лисы пальцами, придвинув девушку еще ближе к себе. Монахиня вдруг становится напористее, пыталась протиснуться языком между губ настоятельницы, и та податливо их раскрыла, позволяя немедленно скользнуть внутрь. Когда языки девушек осторожно сплелись, с губ Лисы слетел тихий стон. У Дженни все скрутило внизу живота, и она попыталась отстранить от себя девушку. – Что такое? – спросила Лиса в недоумении. – Прекратим сейчас, или я не смогу сдержаться. – Не сдерживайся. – Ты не в том состоянии, Лиса. Я боюсь, что мы слишком спешим. – Мы уже столько раз целовались, что сейчас самое время зайти чуть дальше. И я в том состоянии, когда мне необходимо чувствовать рядом кого-то максимально близко. Кого-то вроде тебя. – Но что если... – Заткнись уже, – резко оборвала Лиса и набросилась на Дженни со всей своей страстью, показывая, как сильно она нуждается. Настоятельница обхватила лицо девушки руками, улыбаясь в поцелуй. Даже если этот отчаянный порыв Лисы всего лишь ее способ на время уйти от реальности – Дженни готова поддаться.