Dum spiro, spero

      В Париже дождь, не переставая, шёл второй день подряд. Повсюду разносились стоны грома, и ярко сверкала молния. Стеклянные капли дробили мягкую почву и разрезали листья деревьев. Редкие прохожие пробегали по улицам, накинув на себя плащи или укрывшись под большими зонтами. Парижские авеню были заполнены автомобилями. Несмотря на то, что позволить себе автомобиль мог далеко не каждый, это удобное средство передвижения было самым популярным не только во Франции, но и во всём мире, поэтому любой уважающий себя гражданин стремился отложить каждый лишний франк, чтобы в будущем купить чудо техники на колёсах. Тот, кто хоть раз садился за руль, по своему желанию становиться пешеходом больше был не намерен. Автомобиль — это свобода, а французы как никто любили свободу.       Новенький Серебряный призрак* спокойно катился по широкой асфальтовой дороге. Молодая шатенка в лёгком небесно-голубом платье пересекала бульвар и остановилась напротив «Shakespeare & Co.»* Она вышла из салона автомобиля и быстро добежала до входной двери магазина. Дождь не прекращался, но уже был достаточно редким. Для тех, кто вынужден работать с утра до вечера на улице в ужасную июльскую жару — дождь стал божьей благодатью. — Мадемуазель Дженни, вы сегодня рано, — раздался бархатистый женский голос из глубины пустого зала. — Мадам Вилларе́, — настоятельница кивнула подошедшей к ней управляющей, — Сегодня вечером наш монастырь принимает гостей, весь день буду готовиться, но не забежать к вам я просто не могла.       Каждую пятницу Дженни после утреннего богослужения покидала стены монастыря и отправлялась в центр Парижа, где недалеко от Собора Парижской Богоматери располагался недавно открывшийся книжный магазин, работающий одновременно и как библиотека, где каждый желающий мог взять любую книгу к себе домой на время, и как уютный клуб по интересам. Дженни любила это место. Здесь она приобретала новинки книг от самых лучших издательств для своей личной библиотеки. Настоятельницу отлично знал весь персонал заведения, её хвалили за отличный вкус в книгах и каждый раз пытались предложить ей взять хотя бы один томик бесплатно, но Дженни всегда любезно отказывалась от подобной благотворительности.       Находились и те, кто за спиной осуждал настоятельницу:       «Она же начальница в женском монастыре, ей не стыдно ходить в открытых платьях по городу?»       «Разве это допустимо? Что у них там за правила такие, что монахини разгуливают с непокрытой головой?»       «Я слышал, что в этом монастыре проводятся ритуальные оргии, они там все читают Библию Сатаны»       «Ничего общего с божьим домом этот монастырь не имеет».       Предавала ли Дженни какое-либо значение этим сплетням? Абсолютно никакого. За то время, что Дженни находится в статусе настоятельницы женского монастыря, на нее не поступило ни одной жалобы. Все, кого настоятельница принимала в святых стенах, отзывались о ней только положительно. Какое ей было дело до слухов, если они до сих пор не доставляют никаких проблем. Конечно, Дженни могла не давать ни единого повода для сплетен, если бы появлялась в городе в своем привычном монашеском одеянии, но девушка ненавидела выходить в мир облаченная в эти тяжелые невзрачные ткани. Она не видела ничего плохого в том, чтобы оставлять всё монашеское там, а здесь не отличаться от обычных городских дам. Дженни уверяла себя, что просто не хочет привлекать лишнее внимание к своей персоне, но в глубине души знала, что ненавидит эти тесные одежды.       В прошлом году настоятельнице на заказ сшили новое одеяние, из легкого и тонкого материала, более приятного к телу. Монашеское платье и мантия обычно шьется изо льна грубыми нитями, а вуаль из крепа. Красители, которыми покрывают креп, очень губительно действует на чувствительные участки лица, вызывая аллергические реакции, а иногда и катаральные заболевания. Дженни несколько лет страдала от зуда и постоянного покраснения нежной кожи щёк и подбородка, но из-за сложившихся монастырских традиций, другой материал при пошивке одеяний монахинь использовать было запрещено.       Шатенка проходила мимо высоченных книжных стеллажей, надеясь и в этот раз найти что-нибудь интересное. Дженни вздрагивала каждый раз, когда касалась великолепного атласного переплёта книги. Она трепетала, едва её взор падал на имя неизвестного ей автора. Сегодня ей посчастливилось. Острый кошачий глаз упал на одиноко стоявшую книжечку, с довольно простой и какой-то несуразной, на первый взгляд, обложкой. Дженни взяла книгу в руки и повертела, рассматривая. Её привлекло название на немецком языке «Die Traumbude»*. Немного шершавые страницы кололи пальцы, но это было весьма приятно. Имени автора на обложке было не разглядеть, золоченое покрытие осыпалось и оставило лишь нечитаемые обрезки. — Мадам, — обратилась настоятельница к пожилой даме, расставляющей книги на самой нижней полке, — Чьё это произведение? — Дженни показала книгу работнице магазина. — Самая настоящая дрянь, мадемуазель, не стоит ни капли внимания, — отмахнулась женщина. — Могу вам показать другие новинки молодых авторов, которые пользуются у нас большим спросом. — И всё же, — настаивала Дженни, — Кто это написал? — Один немецкий юношп, это его дебютное произведение, но оно даже у него на родине не пользуется популярностью. Эту книженцию даже на французский не перевели, она лежит здесь неизвестно сколько и пылится, никто не берёт. — Я возьму эту книгу, — сказала Дженни, — Я неплохо знаю немецкий, как раз давно не практиковалась в чтении на этом языке.       Пожилая работница ничего не ответила, только пожала плечами и продолжила заниматься своими делами.       Кода Дженни покинула книжный магазин, дождь уже закончился, и чистое голубое небо ожило радугой. Девушка решила немного прогуляться вдоль Сены, которая после дождя становилась особенно прекрасной.

***

      В монастырь настоятельница вернулась около одиннадцати часов утра. В эту пятницу все жительницы монастыря трудились с раннего утра без перерыва. Полным ходом шла большая уборка главных помещений, а на кухне готовился шикарный ужин из дорогостоящих продуктов, на которые Дженни пришлось потратиться из своего собственного кармана. Настоятельница не переживала об этом, ведь сегодня она встретится с двумя спонсорами, которые обещали внести монастырю хорошее пожертвование в честь святого апостола Варфоломея.       Тем временем, из актового зала доносились звуки музыки, репетиция шла полным ходом. Гостям было принято продемонстрировать современную симфоническую драму революционера французской музыки Эрика Сати «Сократ»*, с которой девушки уже выступали несколько месяцев назад. Произведение состояло из трёх частей и длилось чуть более получаса. Дженни всем сердцем любила «Сократа» за её общий эмоциональный строй — никакого намёка на конфликт или трагедию, лишь спокойное и размеренное повествование. На самом деле, в произведении и не было никакой «драмы» в полном смысле этого слова. Вместо неё — нечто вроде церковного распева.       Сад, расположенный на крыше актового зала молчал. Рояль занесли обратно в помещение еще ранним утром в четверг, когда первый дождевые капли забарабанили по белой крышке инструмента. Дженни задумалась о том, чем сейчас могла заниматься Лиса. Всех монахинь, которые должны принимать участие в вечернем концерте, настоятельница освободила от послушаний на весь день, дав им возможность хорошо выспаться и подготовиться к выступлению. Дженни попросила старших сестёр раздать всем выступающим девушкам новые чистенькие одеяния, а самим монахиням приказала хорошо помыться перед тем, как те наденут чистые платья.       Дженни сначала направилась в трапезную, проверить, как там обстоят дела с подготовкой. Все находившиеся в помещении столики соединили и образовали один большой длинный стол, накрытый белоснежной скатертью с золотой вышивкой. В воздухе витал сладкий запах свежих цветов, красиво сидящих в пухлых вазах. Дженни вдохнула приятный аромат и почувствовала, как её окутывает тепло. Это тянуло из кухни, где что-то варилось, жарилось, тушилось.              Выйдя из трапезной, Дженни почувствовала холодное прикосновение ветра. Погода снова испортилась, солнце исчезло за тяжёлыми тучами, которых на графитовом небе становилась всё больше и больше. Настоятельница отправилась в свою келью, чтобы, наконец, переодеться в привычное монашеское платье.

***

      Лиса сидела в своей келье и читала «Госпожу Бовари» Флобера. До самого вечера ей абсолютно нечего делать, кроме как сидеть в четырёх стенах и следить за судьбой несчастной героини, связанной узами ненавистного ей брака. Сесть за рояль она не могла; актовый зал уже на протяжении нескольких дней оккупирован монахинями, которые с раннего утра и до обеда репетируют уже давно всем известную музыкальную драму. Лису раздражало то, что музыка не утихала ни на секунду. Монахиня прекрасно понимала, почему девушки так подолгу проводили в актовом зале: они не хотели выполнять свои послушания, стараясь как можно сильнее сократить часы их выполнения.       К ужасному сожалению Лисы заболела Розэ. Блондинка должна была быть частью хора и выступать сегодня вечером, но во вторник она слегла с температурой и с тех пор не выходила из своей кельи без особой надобности. Посетительниц к больной не пускали, Лиса скучала одна в этом огромном, словно отрезанном от всего мира, монастыре. Джису иногда подсаживалась к монахине во время трапезы, они говорили о чем-то отвлеченном, их общение были поверхностным. Девушки так и не смогли достаточно сблизиться за долгие три месяца. Но даже несмотря на то, что все девушки в монастыре считались друг другу сёстрами и самыми близкими людьми во всей огромной Вселенной, каждая была либо сама по себе, либо примыкала к компании из двух или трёх человек и общалась исключительно с ними.       У Лисы была только Рози, а у Рози была Джису. Монахиня иногда представляла, что если бы Розанне пришлось выбирать между Лисой и Старшей сестрой, она бы выбрала вторую. Девушка придумывала в голове различные сюжеты, где Джису выступала в роли коварной разрушительницы человеческих отношений. Это очень злило Лису. Она старалась гнать как можно дальше от себя мысли, ведь она ясно осознавала, что ревность — это грех, она всегда возникает на почве гордости и стремительно разрушает изнутри, но подавить это чувство она не могла. Иногда она представляла себе, как Джису падает с высокой лестницы, как она стремительно летит вниз, а затем разбивает голову о предпоследнюю ступень, и Лиса наблюдает, как из уродливой зияющей раны брызжет черная кровь. «Она бы ничего не поняла. Все произошло бы очень быстро. Обычный несчастный случай.»       С настоятельницей Лиса почти не пересекалась. Они встречались только дважды в день: во время утреннего и вечернего богослужения, почтительно кивали друг другу в знак приветствия и расходились по своим делам. В среду Дженни подошла к Лисе после литургии спросить о том, готова ли та играть в пятницу вечером, на что Лиса утвердительно кивнула. Больше они не контактировали вплоть до сегодняшнего дня. И это тоже бесило монахиню. Она раздражалась и нервничала из-за выдумок, которые подкидывал ей возбужденный мозг.       Удивительно то, что Лиса совершенно не злилась на своих холодных и грубых родителей, которые не дали ей ничего из того, что обязаны дать своему ребенку хорошие родители. Она просто жила в их доме и мирилась с их правилами. Но теперь она злится на людей, которые никогда не делали ей ничего плохого и всегда относились к ней исключительно с теплотой. Лисе стало больно; к горлу подступил огромный ком, который мешал нормально вздохнуть; бледные губы задрожали, а из глаз брызнули тёплые слёзы. Лиса откинула книгу в сторону и закрыла лицо дрожащими руками. Девушка чувствовала невыносимую пустоту внутри и что-то ещё такое, чему она не могла дать название.       Лиса беззвучно рыдала, прижав колени к груди и мелко дрожа всем телом. В келье было невыносимо душно после дождя, но в этот момент девушка ощущала лишь жгучий холод во всём теле. Монахиня отняла, наконец, от лица руки и потёрла красные глаза. Ей нельзя ни в коем случае плакать, иначе лицо опухнет, и она просто не сможет в таком виде играть перед незнакомыми людьми, которые, наверняка, будут пялиться на неё во все глаза, а про себя думать, какая же она жалкая и уродливая.       В кельях не вешали зеркал, но Лиса и так знала, что её лицо сейчас красное, а глаза успели слегка припухнуть от слёз. Девушка подошла к столу, где стоял графин с чистой водой. Он стянула со спинки стула небольшое полотенце и обмочила его в воде, а затем наспех протёрла своё липкое лицо. «Да что это со мной? — подумала Лиса, чувствуя накатывающую тревогу, — Я слишком раздражённая на этой неделе».       Раздражение Лисы было обусловлено тем, что в реальности всё происходило не так, как она себе надумывала. Внутри девушки велась борьба с её собственной сутью. Лисе почувствовала на мгновение, что она кому-то нужна, что она заслуживает заботы и что она может быть для кого-то особенной, но потом люди, которые подарили это чувство, проявили на глазах у девушки внимание к другому человеку, и все убеждения Лисы в одночасье рухнули.       Не получив любви и заботы от родителей, Лиса толком и не знала, что это такое; ей было не знакомо чувство важности, но девушка привыкла к этому, она не злилась на свою равнодушную семью, которая не проявляла ни капли заинтересованности к жизни родного им человека. Лиса вроде бы научилась быть сама по себе. Попав же не по своей воле в монастырь, и впервые получив похвалу вместе с одобрением, Лиса стала зависимой от чужого внимания. Она, наконец, почувствовала себя нужной и по-настоящему счастливой, хоть ей и претила окружающая обстановка. Неугомонная Розэ всегда могла отвлечь подругу от плохих мыслей и занять интересным разговором. Лиса сильно привязалась к блондинке и буквально жаждала от неё ежедневного внимания, ведь это была её первая подруга, до этого Лиса не знала дружбы.       Внимание к юной монахине проявляли и другие обитательницы монастыря, особенно в первый месяц её пребывания в этих стенах. Всем было интересно, кто эта новенькая и почему она сразу же приняла постриг в монахини, а не прошла сначала все этапы послушания. Лисе было приятно любое внимание, она его с радостью принимала и купалась в нём. О сплетнях и слухах, которые о ней распускали некоторые монахини, Лиса не заботилась, ведь самое главное — о ней говорят, её замечают. И какая вообще разница, что именно они говорят?       С настоятельницей Дженни все сложилось гораздо серьёзнее, чем можно было представить. Эта женщина периодически появлялась в мыслях и кошмарах Лисы. Её голос обволакивал сознание и разгонял кровь, а карамельные глаза лучились теплотой и светом. Даже её имя — Дженни — было каким-то особенно сладким и приятным, но не приторным; его хотелось произносить тихим шёпотом, его хотелось кричать, его хотелось повторять словно молитву. Её касания вызывали сильнейшее привыкание, подводили к черте. Лиса не могла дать объяснения тому, почему на неё так действует эта женщина. Дженни душила её каждую ночь, ей не хватало воздуха, она тихонько задыхалась, чтобы спустя мгновения начать биться в предсмертной агонии.

***

      Розовый закат окрасил небо над Парижем. Вечер был тёплым и тихим; огненным пятном горело солнце, бросая свои последние яркие искры на безмятежную речушку близ женского монастыря. В воздухе больше не стояли утомительный зной и невыносимая летняя духота. В закатных лучах блестел золотой купол колокола, в который совсем недавно била звонарша, предупреждая о начале вечернего богослужения. Сегодня в церковь пришли только те, кто освобождён от послушаний.       Настоятельница уже ждала девушек у алтаря с зажженной свечой в руке. Девушки поклонились своей монастырской матери и приготовились к молитве. У каждой монахини в руках были личные чётки, которые они крепко сжимали, готовясь обращать свои интенции к Богу и Богородице. Дженни подала особый знак и девушки приступили к чтению молитвы. Лиса закрыла глаза и стала произносить уже знакомые слова полушёпотом. Вскоре монахиня почувствовала резкий запах ладана с нотками лимона — это настоятельница спустилась с алтаря и подносила к каждой девушке свечку, произнося какие-то слова, едва двигая губами. Лиса не могла расслышать, что именно говорила Дженни. Голова монахини была опущена вниз, а руки сложены в молитве. Желание поднять голову, распахнуть глаза и посмотреть на настоятельницу душило девушку, но сопротивляться было тяжело, поэтому она без стеснений поддалась своему желанию.       Большие серые глаза встретились с пылающими карими. Лиса совсем тихо вздохнула и мысленно дала себе пощёчину. Девушка побледнела, но глаз отвести не смогла, ведь взгляд напротив светился таким обожанием, что Лиса готова была упасть на колени и начать молиться не какому-то Богу, а этой женщине, потому что она и есть сам Бог.       Через мгновение Дженни резко увела взгляд в сторону и продолжила своё шествие со свечой, которую тщетно пытался потушить сквозняк, забравшийся через маленькие щели в окнах. Когда настоятельница закончила свой обход, похожий больше на какой-то ритуал, она велела всем оставить молитву и отправляться в свои кельи.       Ни секунды не мешкая, девушки направились к выходу из церкви. Лиса остановилась на мгновение, чтобы заправить под вуаль выбившиеся волосы, как её окликнула Дженни: — Лиса, постой, — голос настоятельницы был тихим, но по обыкновению твёрдым.       Монахиня не спешила поворачиваться на голос. Ей было страшно вновь столкнуться с этими ненавистными глазами, которые Лиса готова была проклинать. Но просто взять и молча уйти она не могла, это было бы глупо и слишком по-детски. Девушка медленно развернулась и тёмные глаза тут же впились в неё, заставляя чувствовать ужасную неловкость. — Да, матушка, — вполголоса произнесла Лиса.       Настоятельница молчала, изучая эмоции на лице юной монахини. Дженни понимала, что заставляет Лису чувствовать себя тревожно и ей хотелось, чтобы Лиса научилась подавлять тревогу. — Лиса, — вновь начала Дженни, — Я знаю, что ты готова к сегодняшнему вечеру и сможешь показать всем, на что способна, но мне кажется, ты слишком зажата перед другими людьми.       Лиса было приоткрыла рот, чтобы сказать что-то, но не нашла подходящих слов и лишь громко выпустила из лёгких воздух. Настоятельница продолжила: — Я прекрасно вижу, как тяжело в моральном плане тебе приходится, но мы все здесь тебе не чужие люди, в конце концов, не нужно нас пугаться. — А вы меня совсем не пугаете, — ответила Лиса, высоко подняв голову и уверенно глядя в глаза своей настоятельнице.       Дженни действительно успела подумать, что ошиблась, и Лиса уже давно научилась контролировать свои эмоции, вот только стоило женщине опустить свой взгляд чуть ниже, как она увидела подрагивающие пальцы девушки, которая изо всех сил пыталась напустить на себя уверенный вид. — Милая, дай мне свою руку, — Дженни улыбнулась и протянула свою, как бы приглашая подойти чуть ближе.       Лиса смотрела на красивые тонкие пальцы и изящную кисть, совершенно не спеша следовать указаниям настоятельницы. — Почему вы зовёте меня милой? — неожиданно спросила Лиса, чем застала Дженни врасплох.       Не опуская свою руку, женщина улыбнулась и склонила голову набок, словно вопрошая к чему-то. — Я всех сестёр так называю, Лиса. — Но матушка Дженни, я не слышала, чтобы вы так обращались к другим сёстрам.       Дженни усмехнулась и, наконец, опустила руку. — Послушай, ты не можешь знать, как я обращаюсь к другим сёстрам. Мы с тобой не так часто видимся, чтобы ты делала какие-либо выводы.       Лиса часто задышала и попыталась что-то сказать, но Дженни её опередила: — Скажу честно, я не ожидала от тебя услышать подобную глупость, — голос настоятельницы понизился, а улыбка сползла с красивого лица, — Прежде, чем что-то сказать — хорошо подумай. Не выставляй себя идиоткой, коей ты совершенно не являешься.       Подобная суровость во взгляде и голосе настоятельницы не на шутку испугала монахиню. Лиса стыдливо опустила голову и уже успела мысленно несколько раз послать себя к чёрту. — Я… — девушка пыталась хоть что-то придумать в своё оправдание, но страх того, что она снова опозорится, не отпускал.       Дженни молча следила за девушкой, понимая, что той необходимо собраться с мыслями. — Я не знаю, зачем сказала вам всё это. Мне ужасно стыдно перед вами, настоятельница, — Лиса не поднимала головы, она теребила своё платье и мечтала скрыться с глаз Дженни навсегда. — Сказанного уже не воротишь, — спокойно произнесла Дженни и сделала шаг навстречу девушке. Она взяла её худенькую бледную руку в свою и крепко сжала. Второй рукой Дженни погладила испуганную девушку по щеке. — У тебя такая холодная рука и такое горячее лицо, — заключила настоятельница, — Расслабься. Я же не собираюсь ругать тебя. И я не буду постоянно припоминать этот неловкий разговор. Давай забудем это и оставим в этих стенах навечно. Я не могу видеть, как ты каждый раз пугаешься всего подряд и трясёшься.       Лиса подняла голову и снова попыталась что-то сказать, но Дженни быстро закрыла ей рот своей ладонью. — Лиса, не говори, что это не так. Я всё прекрасно вижу и не осуждаю тебя. Просто подумай над тем, что вызывает у тебя тревогу и страх, если не сможешь понять самостоятельно, то приходи ко мне — поразмышляем над этим вместе, — Дженни погладила Лису по тыльной стороне ладони, успокаивая, — Если тебе не нравится, что я зову тебя «милой», то клянусь, что больше не буду. — Нет, нет! — встрепенулась Лиса, — Мне… это приятно.       Лиса смущённо улыбнулась и снова опустила голову, следя за тем, как нежно настоятельница кается её ладони. Девушке действительно стало спокойнее, но с Дженни и не может быть иначе. — Ладно, иди к себе, — сказала Дженни, освобождая руку Лисы, — Встретимся через несколько часов, отдохни хорошенько.       Лиса кивнула и зашагала к выходу из церкви. Небо было ясным и чистым, от утренних смоляных туч не осталось и следа, они рассосались уже к обеду. Девушка была рада тому, что дождь закончился и сегодня вечером она сможет играть на крыше актового зала, а не внутри здания. Лиса чувствовала себя комфортно среди цветов и отряда летающих насекомых. Девушка любила наблюдать за стрекозами, сначала кружащими над головой, а затем устремляющимися в поисках водоёма за пределы монастыря. Летние вечера были особенно приятны, они обволакивали всё вокруг сказочным очарованием и покоем.       Добравшись до кельи, Лиса рухнула на постель, стараясь успокоить свои мысли, которые беспрерывным потоком шли в голову. Ей просто хотелось ни о чем не думать хотя бы оставшиеся пару часов. Монахиня начала проваливаться в сон, ей действительно удалось избавиться от ненужных мыслей и освободить голову, лишь один спокойный стройный силуэт стоял перед закрытыми глазами. Силуэт в воздушном голубом платье и с каштановыми волосами, который она заметила ещё утром из окна своей кельи, и который, кажется, отпечатался в памяти Лисы навечно.

***

      Навязчивый и громкий стук по дереву вытащил Лису из сна. Девушка быстро вскочила с постели и поспешила открыть дверь, в которую отчаянно кто-то бился. Распахнув её, Лиса увидела перед собой Джису. На брюнетке не было вуали, её волосы, собранные в высокий пучок, лоснились под закатными лучами солнца, исходившими из высокого окна в маленькой монашеской кельи. Лиса также заметила новую мантию из легкого плотного материала на серебряной застёжке, такую не носят монахини. Платье на Джису, которое практически полностью было скрыто под мантией, также не напоминало монашеское. Это было чёрное длинное платье, присборенное по линии талии и бёдер, оно было вышито золотыми шёлковыми нитями, создавая замысловатый японский узор. Лиса ещё никогда не видела сестру Джису в чём-то подобном. Девушка даже представить не могла, что вообще когда-то увидит её в подобном виде. Это был словно другой человек, не имеющий никакого отношения к церкви. — Лиса, уже без двадцати минут девять! Ты вообще помнишь, что тебе нужно уже подниматься на крышу актового зала? — Джису была возбуждена и говорила громко, но её голос всё ещё звучал спокойно, как и всегда. — Ты что, всё это время спала? Быстро надевай чистые одежды и немедленно спускайся! Я буду ждать тебя у входа в сад.       Лиса даже ответить ничего не успела, чёрная мантия уже скрылась за углом, оставив за собой сладкий шлейф. Девушка подпрыгнула на месте и с силой захлопнула дверь, начиная судорожно стягивать с себя одежды, чтобы надеть буквально такие же, но только уже новые и чистые. «Я бы проспала, если бы не Джису, какой ужас, — подумала девушка, натягивая на себя чёрное платье, — Я бы подвела всех в этом монастыре! Я бы опозорила Дженни перед гостями, какой ужас!» От этих мыслей Лиса затряслась и стала одеваться ещё спешнее. Когда последний предмет одежды успешно покрыл тело девушки, она выскочила из комнаты и побежала к лестнице. Перепрыгивая через ступеньки, Лиса начала тяжело дышать, но скорость не сбавила и уже через считанные секунды была у входа в розовый сад. — Ну, наконец-то! Дай свою руку, — Джису схватила подбегающую Лису за рукав платья и повела её вперёд, через пышные кусты неизвестных желтых цветов.       Лиса услышала где-то вдалеке незнакомый мужской голос, а затем ещё один, затем женский, кажется, это уже была смесь разных голосов. Было не разобрать, о чём они говорили, но им точно было весело. — Мне так жаль, Джису-у-у, — протянула Лиса, — Я не хотела засыпать, честное слово. Я даже не помню, как провалилась в сон. — Да это уже не важно, — бросила брюнетка, — Мне главное незаметно отвести тебя в актовый зал, там уже сама поднимешься на крышу и будешь ждать. — Ждать чего? — моргнула Лиса, не понимая, что ей нужно делать. — Ждать пока я или кто-то из сестёр не поднимется к тебе и не даст знак сесть за рояль. Понятно? — Да, ясно, — ответила Лиса и вдруг услышала громкий заливистый смех где-то слева. Она повернула голову на звук и увидела трёх людей, стоящих неподалёку от старых построек. Они курили и громко переговаривались. Это были двое мужчин в чёрных костюмах-тройках и одна женщина в платье-рубашке, которое начиналось от плеча и заканчивалось чуть ниже колена. Никто из них не видел пробегающих в нескольких метрах монахинь, слишком уж бурно они что-то между собой обсуждали.       Лиса и Джису пересекли задний двор, они остановились напротив массивной железной двери, ведущий внутрь актового зала. — Заходи внутрь, а мне нужно идти, — бросила Джису и широким шагом направилась прочь. — А долго мне здесь сидеть придется? — крикнула вслед удаляющейся девушке Лиса.       Джису резко остановилась, можно было увидеть, как ее плечи сначала поднялись, а затем медленно опустились. Брюнетка повернулась к Лисе всем своим телом и бросила на неё раздраженный взгляд. — Ты делаешь то, что тебе говорят, а не задаешь тупые вопросы. — Джису старалась держать себя в руках, но по тону ее голоса было понятно, что вся происходящая ситуация ее неимоверно бесит, но еще больше бесит глупая девчонка, пялящая нее свои большие серые глаза, больше похожие на кукольные.       Лиса сразу уловила нотки раздражения в голосе Старшей Сестры и была в недоумении, почему с ней вообще так разговаривают. Да, она чуть не проспала. Да, у этих двоих не самые теплые и дружественные отношения, но чем заслуженна такая реакции на вполне обычный вопрос — Лиса откровенно не понимала.       Не задерживаясь на месте ни секунды, Джису снова развернулась и зашагала по направлению к главной церкви. Лиса также не стала задерживаться на входе, решив не зацикливаться на произошедшей ситуации хотя бы на предстоящий вечер. Она открыла тяжелую дверь актового зала и вошла в просторное помещение.       Сколько Лиса не знает, сколько она просидела в полной тишине, нарушаемой лишь изредка пролетающим над головой жужжащим насекомым, но казалось, что прошла целая вечность. Она была в саду, в окружении ярко пахнущих цветов. В центре стоял уже до боли знакомый рояль, а на его крышке располагалась корзинка с нарциссами. Ближе к двери был расположен небольшой бар, где стояли бутылки с алкоголем, хрустальные бокалы и различные закуски. Также Лиса заметила несколько маленьких креслиц, бархатную софу и небольшие столики из дерева.       Вдруг послышались голоса. Они были совсем близко. Затем раздался громкий заливистый смех. Лиса сразу узнала в этом смехе Дженни. Монахиня сглотнула и вскочила со стула, вытирая тыльной стороной ладони капельки пота со лба. В саду было душно. Девушка сделала глубокий вдох через нос, а выпустила воздух уже ртом.       «Ладно, не нервничай. Просто сыграешь и все. Ничего сверхъестественного. Потом пойдешь спать.» — Лиса как могла пыталась себя успокоить, но мысль о том, что на нее будут смотреть незнакомые люди пугала. Послышались тяжелые шаги за дверью, а затем Лису окликнули. Одна из сестер пришла предупредить, что сюда скоро придут гости и пора готовиться.       Монахиня взяла корзину с цветами, стоявшими на крышке рояли, и поставила их на свободный столик. Она полностью открыла крышку, чтобы было озвучено все пространство в процессе игры.              Лиса села за инструмент и погладила блестящие клавиши. Тревожность куда-то испарилась, девушка чувствовала легкость и непонятное, но приятное ощущение в животе. Голоса, которые Лиса уже слышала минутами ранее, стали приближаться, они были громкими и пьяными.       Монахиня не помнит, как сад наполнился людьми, от которых пахло роскошью и деньгами. Она не помнит, как мимо проплыл ярко-красный шлейф шелкового платья, как зазвучали вперемешку мужские и женские голоса, как руки сами надавили на черные клавиши и рояль издал первый звук. Все замолкли. Лиса никого не видела, она била по клавишам, полностью растворившись в себе. Плечи и грудь ее содрогались. Девушка словно пыталась вбить несчастные клавиши внутрь инструмента, растворить их под пальцами. — Какая прелестна малышка! — раздался один из голосов, принадлежащий высокой женщине в черной шляпке, — Так сосредоточена, ха-ха! — она рассмеялась. Низенький полный мужчинка, стоявший рядом с толстой сигарой, рассмеялся следом. Затем хихикнул еще кто-то, и голосов становилось с каждой секундой все больше. Многих, находившихся в этом саду уже подташнивало от музыки. Или может, от выпитого ими алкоголя? Или от огромного количества съеденных ими морепродуктов? А может от всего сразу?       Лиса продолжала играть, но напряжение в ней росло с геометрической прогрессией. «Над чем они смеются? Что смешного? Почему они не слушают?» — Лиса мысленно задавала себе эти вопросы, пот катился с нее ручьём. Послышался звон бокалов и воздух потихоньку начал наполняться едким табачным дымом. Люди вокруг курили, разливали по бокалам шампанское и наперебой галдели. Лиса тяжело задышала и замерла. Рояль умолк. На плечо Лисы легла нежная женская рука. Это была Джису. — Продолжай играть, — брюнетка шепнула в самое ухо и Лиса от этого поморщилась. Она взглянула на Джису и также тихо прошептала: — Но они не слушают. Джису крепче сжала плечо девушки и уже громче произнесла: — Продолжай. Играть.       Лиса больше не задавала вопросов, она повернулась к роялю и снова ударила по клавишам. Девушка чувствовала обиду вперемешку со страхом. Она думала, что им не нравится ее игра, что она раздражает всех своей посредственностью. Она боялась, что Дженни будет сердиться на нее из-за этого. Она чувствовала себя опозоренной. Монахиня внимательно следила за перебирающими черно-белые клавиши пальцами. Она играла без нот и на слух. Она играла только для себя, делая вид, что вокруг никого нет. Лиса наконец поняла, что она не звезда вечера, а лишь фоновая музыка, чтобы не заскучали люди, которые облепили бар и заливали свои глотки шартрёзом*.       Неизвестно, сколько прошло времени, так как Лиса не вела подсчет, но кажется, она проиграла все шесть пьес цикла «Кукольный кэк-уок» Дебюсси. Девушка глубоко вдохнула и в последний раз ударила по клавишам. Представление окончено. Спасибо, что не слушали, валите все по домам.       Лиса повернула голову влево и столкнулась взглядом с мужчиной. Он стоял совсем близко и смотрел на монахиню в упор. «Господи, сколько он там простоял?» — задала самой себе вопрос Лиса. Но в глубине души ей было приятно от того, что хоть кто-то ее слушал. Возможно, ему даже понравилась игра, но спросить об этом Лиса не решилась.       Мужчина выглядел завороженным. Ему было около сорока. Волосы черные и коротко стриженные, без единого намека на седину. Одет он был в официальный вечерний костюм. В одной рук мужчина держал сигару, а в другой бокал с шампанским. — Как чудесно вы играли! — подал голос мужчина, отпив немного алкоголя, — Уже закончили? — Спасибо. Да, я закончила. — ответила Лиса. Мужчина забегал глазами и завертел головой, словно судорожно пытался кого-то найти. И это было действительно так. — Мадемуазель Дженни! — он вскрикнул и Лиса вздрогнула от этого звонкого громкого голоса.       Монахиня проследила за взглядом мужчины, который смотрел на кого-то, кто стоял позади Лисы. Девушка медленно повернулась и увидела настоятельницу в шелковом ярко-красном платье в пол, которое подчеркивало стройность ее фигуры, каштановые волосы были распущены и падали на плечи. Дженни казалась совсем юной в этом образе, будто ей было не больше девятнадцати. Лиса всегда фантазировала о таких женщинах, но боялась даже представить, что может встретить такую наяву. И вот она стояла прямо перед ней, в своем легком шелковом платье, ее глаза смеялись и блестели все тем же лукавым огнем, который Лиса видела уже столько раз, что и не могла бы сосчитать. Медленным шагом и своей грациозной походкой Дженни направилась прямо к девушке, неподвижно сидевшей за роялем. Лиса не могла оторвать взгляда от столь красивой женщины и, кажется, этот мужчина, о котором Лиса уже успела забыть, был также заворожен. — Это одна из наших сестер, Лили, очень талантливая девочка, — Дженни положила руку на плечо девушка и та невольно сжалась. «Лили» прозвучало так трепетно и нежно, что Лисе хотелось в буквальном смысле умереть от столько сильного прилива чувств. Она не могал этого выдержать. Она была безрассудно влюблена. Наверное, только в этот момент девушка наконец осознала это. Лиса влюблена так сильно, что готова сию минуту упасть на колени и целовать подол красного платья до тех пор, пока не закружится голова или пока настоятельница не отпихнет ее от себя. Именно так одно лишь слово может полностью перевернуть мир человека. Но тут послышался голос мужчины, который вернул монахиню снова в реальность. — У этой девочки талант, она играет без нот! — Я просто знаю эти пьесы наизусть, они из одного цикла, здесь нет ничего сложного, — усмехнулась Лиса — Не скромничай, просто скажи «Спасибо» и этого будет вполне достаточно, — произнесла Дженни, немного наклонилась и заглянула Лисе прямо в лицо. Девушки почувствовали дыхание друг друга, и Дженни подмигнула, снова выпрямилась и убрала руку с плеча монахини. — Ну что вы, скромность украшает девушку. Это мужчин она только портит, — гордо произнес мужчина. — Абсолютно не согласна с вами, мсье Дюран.       Все трое обернулись на голос. Он принадлежал высокой даме в коротком блестящем черном платье, полностью расшитом мерцающим перламутром. У нее были короткие черные волосы, прелестно уложенные футуристическими волнами. На вид ей было не больше тридцати пяти лет. Она курила Лаки Страйк и с усмешкой глядела на мужчину, мсье Дюрана. В общем и целом, незнакомка выглядела просто неотразимо. — А, миссис Келли, и с чем же вы не согласны в этот раз? — Дюран залпом выпил остатки шампанского и склонил голову набок, как бы повторяя свой вопрос. — С тем, что некоторым мужчинам не помещало бы иметь хоть немного скромности. Особенно в общении с женщинами. — Скромностью не добиться внимания лучших из женщин, она отодвигает нас куда-то на задворки. Скромные мужчины незаметны, они не добиваются ничего в жизни, — с гордым видом пояснял Дюран. — Что за вздор! — Вздор! И какие же у вас будут аргументы против, миссис Келли? — Вы путаете скромность с комплексом неполноценности, — ответила она и сделала шаг навстречу собеседнику, — Кто по вашему «лучшие из женщин»? Те, кто скромно стоят рядышком с мужем и всегда молчат, не смеют высказывать своего мнения и не требуют слишком многого? У нас с вами разное представление о понятии «скромность». Вы считаете, что для мужчины — это непозволительное качество, оно делает его тюфяком, но женщину оно украшает, то есть делает удобной для мужчины, ведь именно так вы считаете, мсье Дюран?       Мужчина выгнул левую бровь и с напускным безразличием посмотрел на миссис Келли, которая, казалось, и не ждала от Дюрана никакого ответа. — Что ж, дамы, — мужчина поклонился всем троим, — Пойду выпью еще шампанского! Такой дивный вечер!       Дженни обратилась к миссис Келли: — Кажется, он решил, что с вами лучше не спорить. — Он знает, что я говорила правду, — ответила женщина, выпустив клубок густого дыма изо рта, — мужчины на протяжении всей жизни стараются меня разочаровать, и у них это отлично получается.       Миссис Келли посмотрела Лисе в глаза и нежно улыбнулась ей уголками красных губ. Затем она перевела взгляд на Дженни, немного задержалась на ее лице и почти незаметно кивнула.       Лиса впервые видела, что женщина так свободно говорит с мужчиной. Мисси Келли словно была наравне с Дюраном, а то и вовсе выше его. В семье Лисы спорить с мужским полом было не принято, потому что слово мужское — закон, только оно одно имеет значение. Даже мать старалась говорить с отцом опустив глаза в пол, таким образам показывая свою покорность. Дженни уловила задумчивое выражение на бледном лице девушки и спросила, о чем она думает. — Так удивительно. Я впервые увидела своими глазами, как женщина перечит мужчине.       Дженни слегка улыбнулась, но в ее глазах читалась печаль. — Женщина должна учиться в безмолвии, со всякою покорностью; и быть готовой беспрекословно подчиняться мужчине, — тихо произнесла настоятельница. — Первое послание к Тимофею, глава вторая, стих одиннадцатый, — закончила Лиса. — Ты согласна с этим? –спросила Дженни. — Так написано в Новом Завете. — Написано. Но ты согласна с этим посланием? — Я не знаю, но в моей семье все было именно так. И все знакомые мне семьи живут по этому закону. — Ну конечно.       После некоторой паузы Лиса вдруг спросила: — А в вашей семье также?       Настоятельница посмотрела на Лису так, словно не поняла вопроса. Затем между ее бровей появились две складки. Монахине показалось, что по лицу Дженни пробежала гримаса отвращения. — У меня нет семьи. Лиса стиснула губы, чтобы не сболтнуть чего-то лишнего. Какое-то время никто не произносил ни слова. Только шумящая толпа где-то позади разрывала повисшую между девушками мрачную паузу. — Отправляйся спать, — нарушила молчание настоятельница. — Да, мне… уже пора.       Лиса тихо встала со стула, легонько поклонилась настоятельнице и на секунду замерла, ожидая услышать от Дженни еще что-то, но та уже не обращала на девушку никакого внимания.       Монахиня спустилась в актовый зал, окутанный тьмой. Даже самый крошечный лучика света не проникал сюда. Лисе стало страшно. Девушка побежала к выходу и резко потянула на себя ручку двери. Очутившись посреди большого двора, монахине стало лучше. С крыши были слышны голоса, затем послышался звон разбившегося бокала, а после громкий смех. Лиса скривилась. В ушах стоял звон, клонило ко сну. Девушка быстрыми шагами направлялась в свою келью.       Поднимаясь по лестнице Лиса вдруг услышала позади себя какой-то шум. Она остановилась и напряженно начала вслушиваться. Кто-то шел за ней следом все это время. Монахиня сорвалась и быстро побежала наверх, ей хотелось как можно скорее добраться до кельи и запереться в ней до самого утра. Отчетливо стал слышен звук приближающихся шагов. Лиса словно окаменела, она замерла на месте, едва успев осознать, что шаги остановились за ее спиной. Резко развернувшись, девушка была ослеплена светом, который бил прямо на нее из большого окна, расположенного в коридоре. Напротив окна стоял невысокий полный мужчина в черном костюме. Лиса сделала шаг назад и часто заморгала, чтобы как можно лучше разглядеть преследователя. Короткостриженные седые волосы будто бы горели в темноте. Его глаза были пьяными, неприятно отдавали желтизной. На вид мужчине было около пятидесяти. Кажется француз.       Лиса молчала, не двигаясь с места. Мужчина напротив не приближался, стоял также молча, пялясь на девушку. Время текло. Наконец Лиса не выдержала, ее голова уже начинала болеть, а звон в ушах становился все сильнее — Могу я вам чем-нибудь помочь, месье? Француз словно проснулся от чужого голоса и выпрямился. — Да, я… мне очень нужно… — забормотал он несвязно и как-то грустно заулыбался.       Лисе показалось, что у мужчины стряслось что-то и ему нужна помощь. Но почему он последовал за ней, а не обратился к кому-то из своих знакомых, которые в данный момент времени все еще пьянствовали там, на крыше? — Месье, что с вами? — Лиса сделала два шага ему навстречу, она не понимала, что он говорит, слишком сильно гудела голова, поэтому пришлось напрячься. — Только не бойтесь меня, — мужчина схватил монахиню за руку и потянул на себя.       Лиса от неожиданности потеряла дар речи, она лишь ошарашенно смотрела французу в глаза. Девушка чувствовала сильный запах алкоголя и табака. Хватка на запястье ослабла и Лиса попыталась выдернуть руку, но мужчина спохватился и сжал девичье запястье сильнее. Они неотрывно смотрели друг другу в глаза. Вдруг француз поднял вторую руку и робко коснулся тыльной стороной ладони горячей щеки девушки. Монахиня вздрогнула, но не издала не звука. Казалось, на нее нашло оцепенение.       Девушка почувствовала, что ее руку, которая мгновение назад была в крепкой хватке, куда-то тянут. Француз обвил себя ее рукой, чтобы уменьшить сопротивление и накрыл пухлые губы девушки своими. Лиса заскулила и начала вырываться, но все было тщетно. Мужчина требовательно сминал ее губы и крепко держал голову свободной рукой, не давая отстраниться от себя. Лиса почувствовала, как ее губы горят и пухнут. Человек был словно не в себе, он кусал, сосал и лизал рот монахини, пока та безуспешно пыталась оттолкнуть незнакомца.       «Господи, помоги мне! Услышь меня, приди на помощь. Помилуй от всего дьявольского.» — молилась девушка в надежде, что Бог не допустит свершения страшного.       Лиса едва осознавала, что руки француза уже шарят по всему ее телу, трогая спину, плечи, живот, грудь. Из глаз девушки брызнули слезы, она еще никогда не испытывала подобного ужаса. Оставив терзать губы девушки, француз перешел к шее. Вуаль с головы Лисы была сорвана и лежала где-то у стены. Ее зрачки расширились, а рот открылся немом крике. Девушка уставилась в потолок, продолжая молиться. Она взывала к Богу, будучи на грани припадка. Мужчина довольно мычал, пуская слюну, как сраный младенец. Монахине хотелось закричать во все горло, разбудить всех сестер, чтобы те пришли ей на помощь, но она не могла этого сделать. Стыд душил Лису, не давал издать ни звука. Девушка не могла представить, что будет, увидь ее кто-нибудь сейчас в таком виде. Ей казалось, что хуже позора и быть не может. Она должна терпеть и молиться, чтобы это скорее кончилось.       Тошнота подступала к горлу, а перед глазами все вертелось. Лиса еле держалась на ногах, из последних сил стараясь удерживать равновесие. Она видела перед собой крепкую морщинистую шею, по которой стекал струйками пот. Она чувствовала мерзкие губы на своей коже, которые никак не хотели отлипать от нее.       «За что мне это, Боже? Чем я заслужила?»       Знакомый голос вывел Лису из забытья. Её молитвы наконец-то были услышаны. Она спасена. — Мсье адвокат, побойтесь Бога.       Француз в мгновение отпрянул от дрожащей Лисы, которая только с помощью каких-то невиданных сил удержалась на ногах, а не рухнула прямо на пол. — А что такое, мадемуазель? — ехидный смешок, — святые сёстры больше не ебутся? У вас здесь новые правила, в которые я до сих пор не посвящен?       Дженни молчала. А Лиса тем временем подошла к стене и оперлась на нее всем телом, пытаясь отойти от пережитого шока. Девушка во все глаза смотрела на настоятельницу, но та словно не замечала ее. «Что происходит? О каких таких правилах говорит этот извращенец?» — Вы не имеете права преследовать девушек и входить в жилые помещения, — спокойно произнесла Дженни, — скажите, что я вас не предупреждала об этом. — Здешние сестры всегда с радостью готовы были раздвинуть ноги, а потом еще не гнушаясь попросить добавки, которую я, как истинный джентльмен, не мог не дать им, а эта дефектная что ли какая-то? Стояла как вкопанная, такое бревно никто бы не захотел трахать даже будучи пьяным, поэтому будьте спокойны, мадемуазель, у нас бы ничего не получилось. — Следите за своим языком, — гаркнула Дженни, — вы не в борделе находитесь, а в Божьем доме, имейте хоть каплю уважения.       Мужчина удивленно приподнял бровь и оскалился: — Неужели?       Лиса в чувствовала в животе неприятную тяжесть, голова раскалывалась. Казалось, что мозги вот-вот полезут наружу. То, что она сейчас услышала было за гранью ее понимания. — К чему вы клоните, мсье Клемент.       Клемент. Лиса уже слышала эту фамилию. Кажется, это один из главных спонсоров монастыря. Известный во всем Париже адвокат, у которого на счету более ста выигранных дел. Мсье Клемент был очень неуравновешенным человеком, долгие годы адвокатской деятельности сделали его нервным и злым.       «Ахуеть» — это единственное, что смог выдать мозг Лисы в данный момент. — Я ни к чему не клоню, мадемуазель Бонне, — мужчина потянулся к карману брюк и вытащил из него мятую пачку сигарет, затем прикурил, — очевидно, эта девушка совсем еще невинна, в отличие от других ее сестер. Она у вас новоприбывшая, видимо?       Дженни едва заметно кивнула. — И она, очевидно, не знает, что спонсорство — не благотворительность. Все спонсоры имеют свою выгоду. Вы не рассказали девочке, — мужчина скользнул взглядом по фигуре Дженни, — благодаря чему, или вернее сказать кому, настоятельница носит красивые шелковые платья и устраивает великолепные праздничные пиршества? Настоятельница Дженни тяжело перевела дух и сурово произнесла: — Мсье, вы слишком пьяны, отправляйтесь домой, ради Бога, вас там ждет жена.       Клемент вздохнул и опустил глаза в пол. Сигарета медленно тлела между пальцев. — Что ж, пожалуй, вы правы, мне пора. У меня завтра важный день. А на жену мне, кстати, уже все равно. Она холодна как лед, а я изображаю преданного мужа, только чтобы общество не пускало сплетен, в моей профессии важна чистая репутация, сами знаете.       Настоятельница ничего не ответила. Теперь она смотрела на Лису, которая успела почти что слиться со стеной. Мужчина бросил слабое «мадемуазель» и склонил голову в прощальном жесте. Затем повернулся к Лисе, которая тут же запаниковала при виде этих омерзительных желтых глаз. Клемент поклонился и ей. Черт знает для чего это теперь было нужно, он ее хотел изнасиловать, а теперь стоит из себя гребаного джентльмена. «Сатанинская сволочь» — пронеслось у Лисы в мыслях.       Адвокат покинул помещение, оставив после себя неприятное тягучее чувство. Лиса жутко хотела спать, моментами ей казалась, что она уже во сне, ей просто снится очередной кошмар. Но это была реальность, которую было трудно принять. Монахиня не заметила, как Дженни оказалась прямо перед ней. Лиса подняла отсутствующий взгляд и посмотрела в лицо настоятельнице. — Милая, мне так жаль. Мне очень жаль, — в ее ясных глазах читалась печальная искренность. — Дженни… — тихо отозвалась Лиса и уткнулась в плечо шатенки. В нос ударил приятный цветочный запах, исходивший от мягких волос. — Такого больше не повторится, я тебе обещаю, — Дженни гладила девушку по волосам, успокаивая. — Я так испугалась! Что со мной было бы, если… — голос Лисы сорвался и она заплакала. Настоятельница обняла девушку за плечи и губами легонько коснулась ее влажного лба. — Тише, милая, пойдем ко мне, тебе нужно успокоиться.       Дженни, придерживая обессиленную девушку за тонкую талию, повела ее в сторону своего кабинета. Темное помещение, освещаемое лишь слабым лунным светом, встретило запахом старой мебели и табака. Дженни усадила монахиню в широкое кожаное кресло и направилась к столу, чтобы зажечь лампу. Грязно-желтый свет настольной лампы осветил часть кабинета и Лиса зажмурилась. Даже такое слабое освещение делало глазам очень больно. Немного привыкнув, монахиня разомкнула веки и первое, что бросилось ей в глаза — стол. Тот самый стол, на котором Дженни раскладывала Джису и трахала под звон колоколов. Лиса мучительно простонала и откинулась в кресло, снова закрыв глаза. Еще немного и у нее произойдет приступ истерии. Дженни в это время что-то искала в большом шкафу и, кажется, наконец нашла.       Лиса почувствовала холод стекла в своей руке. Настоятельница заботливо вложила в нее стакан с какой-то мутной жидкостью. Девушка поднесла стакан к своему лицу и понюхала. Алкоголь. — Что это? — слабо спросила Лиса. — Виски. Выпей, тебе станет легче.       Девушка поморщилась, но выпила все содержимое стакана одним глотком. Несмотря на разрывающуюся болью голову, Лиса понимала, что ей безумно хочется напиться. Ей стало плевать на все, просто хотелось скорее забыть сегодняшний день.       Дженни опустилась на колени перед креслом, в котором сидела монахиня и налила себе стакан. Она также осушила его одним глотком, даже не поморщившись. Лиса попросила налить еще и шатенка плеснула чуть больше, чем в первый раз. Виски жег горло, но он был мягким и приятным, сладковатым с ореховыми нотками. Настоящая «ирландская классика», Дженни обожала этот напиток. Кажется, теперь он станет любимым и для Лисы. Ее начала охватывать эйфория, и она засмеялась. — Ты смотри, как алкоголь тебе в голову ударил, — заметила Дженни, — на меня начинает действовать только с третьего стакана.       Лиса попросила налить еще виски, но настоятельница плотно закрыла бутылку и отложила в сторону. — Нет, милая, тебе уже хватит. — Я хочу еще. — Нет, — Дженни покачала головой и начала подниматься с колен.       Лиса схватила настоятельницу за запястье и резко дернула на себя. Дженни чуть не свалилась на девушку, но вовремя выставила руку вперед и уперлась в спинку кресла, нависая над пьяной монахиней. — Тогда… поцелуете меня? — Лиса глядела снизу вверх таким взглядом, что внутри у Дженни все сжалось.       Вопрос на секунду сбил шатенку с толку, слишком неожиданно он прозвучал. Но медлить Дженни не намеревалась, потому что сама хотела скорее впиться в желанные пухлые губы и слизать остатки сладкого виски. Лиса уже слышит дыхание на своем лице и замечает искрящиеся глаза в полутьме. «Самая настоящая кошка» — успевает подумать девушка перед тем, как ее губы нарывают чужие. Они теплые и мягкие, касаются нежно. Так приятно. Лиса раскрывает губы навстречу и чувствует, как внутрь проталкивается язык. Дженни становится наглее, бесцеремонно исследует чужой рот, кусает нижнюю губу, заставляя девушку под собой всхлипывать. Лиса ныряет в этот поцелуй, нарекает его спасительным, распадается в нем на атомы и собирается заново.       Дженни перемещает свободную руку на шею юной девушки и страстно целует, намеренно перекрывая поступление кислорода в легкие, от чего Лиса начинает задыхаться. Монахиня настолько пьяная, что ей кажется, будто она где-то во сне, а может быть она уже умерла и теперь в раю. Страх ее уснул, она ощущает только длинные пальцы настоятельницы, которые гладят ключицы, настойчивые губы и привкус алкоголя на них. Лиса выгибается в спине и изо всех сил тянется к чужой плоти, пытаясь быть еще ближе. Она прижимается грудью к Дженни и зарывается в ее гладкие каштановые волосы пальцами. Хочется растянуть этот пьяный поцелуй на целую вечность, чтобы он никогда не закончился.       Настоятельница ощущает, как Лиса становится слишком мягкой, лениво отвечает на поцелуй, а вскоре и вовсе перестает двигать губами. Дженни отстраняется и видит тонкую нить слюны, свисавшую с нижней губы Лисы. Шатенка смахивает ее большим пальцем и осторожно трясет Лсу за плечо: — Милая, поднимайся, я не дам тебе здесь уснуть, на утро спина будет ужасно болеть.       Лиса, растекшись по кожаному креслу что-то стонет в ответ, но подниматься не спешит. Она словно находится на стадии гипнагогии*: звуки воспринимаются как бы со стороны, становятся автономными, а под закрытыми веками плывут разноцветные фигуры.       Дженни предприняла попытку самостоятельно поднять раморенную девушку, но, как ожидалось, ничего не вышло. Тогда настоятельница стала трясти девушку за плечи, чтобы наконец-то разбудить. Лиса снова простонала, но приоткрыла сонные глаза, увидев перед собой прекрасное лицо, которое хотелось взять двумя руками и, отыскав на нем желанные губы, впиться в них с новой силой. Но монахиня была теперь слишком слаба для этого, желание спать было все же чуточку сильнее. — Давай, вот так, — настоятельница помогла девушке подняться на ноги, придерживая за талию, что бы та не свалилась на пол, — а теперь идем потихоньку.       Девушки направились к одной из двух дверей кабинета, которая вела прямо в келью настоятельницы. Эта была довольно просторная комнатка с большой мягкой кроватью, на которую Дженни заботливо уложила Лису. Настоятельница принялась расстегивать мантию девушки, что бы та не помялась во время сна, да и что бы Лисе было комфортнее спать.       Последнее, что запомнила Лиса, прежде чем окончательно и надолго провалиться в сон — это дымно-ладанный запах, исходивший от свежих простыней и родные теплые руки, которые стаскивали с нее тяжелую мантию.       Дженни села на край кровати и вдохнула прохладный воздух. Из раскрытого окна тянуло запахом роз и озона. На Париж снова надвигалась гроза. Дженни оставила всех гостей на попечение Джису и теперь необходимо было вернуться, чтобы поблагодарить всех за посещение и попрощаться.       Девушка поднялась с кровати, подошла к маленькому столику, над которым висело круглое зеркало, взяла пачку сигарет и закурила, выдохнув едкий дым в окно. Она посмотрела в сторону Лисы и на несколько секунд задержала на ней взгляд. Монахиня лежала на боку, поджав под себя ноги и мерно дышала. Дженни понимала, что завтра утром девочку накроет воспоминаниями о сегодняшнем вечере, возможно, произошедшее уже навсегда въестся в память и нанесет непоправимый ущерб психике. У нее появится масса вопросов к настоятельнице и Дженни будет обязана ответить на них. Это станет для Лисы новой дозой боли, к которой она не будет готова. Шатенке этого очень не хотелось допустить, но выхода не было. По крайней мере, Дженни теперь будет делать все возможное, чтобы Лиса не стала частью разврата, что уже давно бродит по углам этого места и не считается чем-то непристойным.       Возможно ли признаться в том, что управляющая монастырем есть олицетворение полной свободы нравов и необузданной греховности?       «Я не смогла изменить это место, хотя у меня были шансы. Когда умерла моя мать, я поклялась перед Богом, что впредь буду думать только о себе, заботиться о своем благополучии. Я презирала всех. И что теперь?»       Дженни чувствовала, что теперь ей необходимо заботиться не только о себе. Лиса тронула что-то глубоко спрятанное в душе, и это чертовски пугало.