Like dissolves into like

Желающие познать смерть - глупцы. Я сам таким был. Сам таким и останусь.

Дазай Осаму

***

Холодный ветер чуть было не сбивал с ног, неся в своих порывах первые капли ледяного дождя, что только усиливался, не намереваясь остановиться. Погодное явление не хотело отступать и напирало все сильнее, заставляя гравий на дорогах принимать более темный оттенок цвета, переполошиться птиц и других уличных животных. Он неожиданно для самого себя перешёл на бег. Он не хотел останавливаться, отвечать на вопросы, вообще думать над тем, что пришлось увидеть несколько минут назад. Ему хотелось убежать, забыть, стереть из памяти последние моменты этого дня. Да хоть всю память разом! Он не будет против даже полной амнезии и плевать сколько из-за этой глупости он потеряет. В ушах звенело, хотелось удариться со всей силы головой о стену и проломить либо её, либо собственный череп к чертям собачьим. Только бы наконец его отпустило в забытие, что было сейчас словно рай, единственная надежда на подальшее существование. Он бежит, бежит не оглядываясь, увеличивая темп, абсолютно наплевав на собственное сердцебиение, что уже звучало в самой голове отдаваясь громким стуком. Впереди только дорога. Люди прячутся от дождя под карнизами, а он бежит напролом, позабыв о хаотичном движении, о том, что скоро перекресток и он либо убежит, либо расшибется. Он подбегает к дороге и действительно видит машину, что по правилам едет на зелёный свет. Но для него красный стал ярким зелёным лучем к миру, к которому он стремился, которого он так желал уже долгое время. Он выбегает. Вот слишком яркий свет фар в глазах и бешенный звук тормозов. Но он знает, водитель не успеет. Никто не успеет. И его не спасти из этой пучины...

***

Лето наступило быстро, нещадно прогревая асфальтированную дорогу до крайне высокой температуры. На улице было душно, а в небольшой больничной палате с поломанным кондиционером было настолько тошнотворно жарко, что хотелось плюнуть на капельницу и закончить начатое не так давно. Одиночество не вечно. Вот-вот за дверью можно будет услышать глухие шаги, что направятся в сторону белой двери со сломанной защёлкой, не понятно специально или нет. Худые бледные руки с побелевшими костяшками медленно нажмут на ручку, после открывая дверь. Он часто засматривался на руки других людей, окружавших его, иногда пытаясь зарисовать их в крохотный блокнот, но помимо каракуль черной гелиевой ручкой, что образовывала некоторые подтёки в определенных местах, там ничего примечательного не было. Да и эти самые зарисовки были мало похожи на то, что так привлекало его внимание в жизни. На страницы блокнота никогда не смотрел кто-то кроме него. Мальчик не хочет делиться с другими тем, что сокровенно в его душе. Он не хочет открываться, не хочет видеть реакцию на собственные попытки вложить свою душу во что-то. Ему противен он сам и он хочет забыть. Вскоре шаги перестают быть вымыслом и на горизонте появляется мужчина в белом халате, которого он успел изучить как пять пальцев на своей руке и преуспел в этом куда больше самого врача, что до сих пор пытался понять этого ребенка. Психологов мальчик не любил. Он всецело ненавидел, когда кто-то ворошил его прошлое и пытался докопаться до истины собственных эмоций. Он был готов на что-угодно лишь бы никогда более его не касался человек с вопросами, что так давили на больное. Он закрывался все сильнее. С каждым шагом собеседника на встречу, он отступал на три, все больше углубляясь в непроглядную темноту, окутавшую некогда чистое сознание. Мужчина уходит спустя час и ровно двадцать три минуты, действительно раздумывая над увольнением с данной работы. Вздох отдается лёгкой болью в груди, из-за чего взгляд невольно цепляется за новые бинты, которые недавно поменяла медсестра. В какой момент все пошло на перекосяк сказать крайне трудно, однако никакой вины от своего лица парень не видел. Он знал, что таких как он принято считать душевнобольными, знал что за этим последуют куча приемов у врачей с проверкой на кучу диагнозов. Но разум у него был чист и не подвергался воздействию. Он все так же оставался здравомыслящим, развитым не на свой возраст ребенком. Так же он был осведомлен обо всех слухах о самом себе и о мнении врачей по поводу себя. Но ему было плевать на все это. В один момент маска, которую сделал новичок быстро треснет в отличие от той, что делалась годами мастером. Первая маска разрушилась ещё в детстве. Рухнуло все представление о мире, окружающих и знакомых. Ситуация казалась бессмысленной, но маска сама возникла в руках, что вечно украшали бинты и пластыри. Маска поддавалась воздействию с разных сторон и вскоре треснула. Однако ее последователи превосходили ее по всем критериям удлиняя срок. Последняя маска сломалась неделю назад. Он устал притворяться и искренне плюнул на все, давая эмоциям верх над самим собой. Это была ошибка. Ошибка, которую он не повторит вновь, выковывая для себя новую личность, более стойкую и долговечную. Ребенок в глазах людей перестанет быть странным, он станет шутником... — Вам ведь известно, что он ещё совсем ребенок? — Это ненормально, когда в его возрасте в голове возникают мысли о самоубийстве вместо идей по поиску друзей и мирного времяпровождения! — Но вы же врач, вы обязаны ему помочь чем-то! Нельзя просто бросить мальчика из-за трудного характера. Да и у него нелёгкая ситуация, не удивительно, что он не знает как правильно с этим бороться.. — Вот сами с ним и разбирайтесь! Я клянусь, я пытался взбодрить его и поставить на ноги, но он упертый как баран. Я могу справиться с психическими расстройствами, но только тогда, когда пациент хочет этого. Иначе какой вообще из этого смысл?!— мужчина устало протер испарину на лбу голубым платком, который выудил из нагрудного кармана секундой ранее. Его взгляд недовольно скользнул на одного единственного посетителя, который не давал покоя ему уже целых полчаса. Это была женщина средних лет, которая подрабатывала на двух работах, желая прокормить свою семью, не имея мужа. Он интересовался ей в некоторой степени, но узнав лично, сбавил обороты. — Неужели все настолько плохо? Что вы даже помочь ему не в силах.. — Послушайте.. Я очень лояльный человек и хорошо к вам отношусь, но не стоит переходить границы. Вы просто медсестра, я вообще не должен отчитываться перед вами и вводить в курс дел. В конце-концов вы не имеете к нему ни малейшего отношения. — Может и так, но я не хочу оставлять этого ребенка на попечение самой судьбы.. Ему и так неплохо досталось, разве вы сами так не думаете?— она нервничала. Идея влезть в это дело изначально была не самой хорошей, тем более учитывая обстоятельства, но вариант оставить шатена одного в больничной палате с осознанием, что толком помочь ему никто не сможет было ещё хуже. — Прошу вас ещё раз.. просто уходите... И не стоит вам ещё глубже лезть в эту ситуацию, не усложняйте работу остальным, Ридет,— мужчина отвернулся от собеседницы, проводя задумчивый взгляд карих глаз на заляпанное окно,— мне больше нечего вам сказать, уходите. — Но! Но я же.. я же могу помочь ему.. хотя бы попробовать... Ведь к любому можно найти подход разве нет?! — Ридет!— мужчина чуть не сорвался на крик, но все же сбавил напор, говоря относительно спокойно. Настолько спокойно, насколько мог.— Уходите, мне не о чем с вами говорить.

***

Он не помнил, что произошло, слышал лишь звон в собственных ушах, подмечая, как перед глазами все плывет и двоится. Что происходит? Что он вообще делал в это время? Ах точно, он повелся... Пошел на поводу своих эмоций и вновь остался невредимым, выходя сухим из воды... На лице появляется улыбка, выражающая лишь отрицательные чувства.. она гадкая, фальшивая, такая притворная, что самому становится мерзко от себя ещё больше, чем ранее. Он не любит людей, сторонится их, ведь они все давят на эмоции. Маска ломается под давлением, какой бы сильной не казалась на первый взгляд и он не хочет ломать ее в который раз. Он не ненавидит себя, он желает себе смерти. Фрагменты памяти путаются между собой, не давая создать четкую картинку. В голове хаос и никакие звуки вокруг не достают его. Осаму один. Он словно один в черной комнате, у которой нет начала и конца. Комната ограждает его от внешнего мира, что пытается пробраться внутрь. Какое ему дело до общества? Нет нужды говорить с кем-то, нет нужды контактировать с кем-то, нет нужды жить. Однако чей-то голос настойчиво зовет и все не успокаивается. Почему? Почему он не может побыть один? Хоть немного времени, хотя бы денёк. Голос все зовет и Дазай действительно поднимается с черного пола. Он идёт в одну из сторон по голосу. Не хочет, но идёт, потому что узнает, кому он принадлежит. Возможно этот человек - единственный, кто мог заставить его выйти из этой пучины... . . . Тепло. Веки медленно разлепляются и юношу тут же щурится от яркого света, прикрыв глаза рукой. — Осаму? Проморгавшись он убирает ладонь от лица и встречается с выразительным взглядом лиловых глаз в лучах солнца из небольшого окна рядом. Федор. Собственно никого другого он и не ожидал увидеть. За исключением, разве что, врачей и палаты больницы. — Я облажался...— Шатен перевернулся на другой бок, пряча лицо от пытливого взгляда, подметив только сейчас, что лежит на коленях Достоевского, а не на подушке. — Это я уже успел заметить. Не объяснишься? — А тебе нужны объяснения?— в голосе чувствуются нотки недовольства и надежды на право молчания, которые в целом очевидны и абсолютно не скрыты. — Не помешали бы,— рука чуть сжимает плечо обладателя карих глаз, заставляя вновь развернуться в прежнее положение. — Я не хочу об этом говорить,— взгляд карих глаз на долю секунды останавливается на чужом лице, а после направляется вбок. Если он ещё хоть несколько секунд будет смотреть в глаза напротив, он расскажет абсолютно все. Без какой-либо утайки, просто выложит правду. В определенной степени был бы интересен подобный поворот событий, но не сейчас. Сейчас он не готов рассказать то, что стало причиной его неисправного пути. — Я тоже много чего не хочу, Осаму, но ты обязан мне рассказать, раз я соучастник. — В каком месте ты соучастник то? — Я бежал прямо за тобой и почти оказался одной ногой в могиле по твоей милости. Дазай что-то невнятно пробормотал, проходясь взглядом по чужому лицу. Федор выглядел спокойным, но в его голосе не составило труда заметить нотки беспокойства. Почему он так сильно переживает за кого-то вроде него? Переживать за человека который в твоей жизни лишь как проблема, которую так же нужно устранить. — Я расскажу тебе, но позже..идёт? — Позже - понятие растяжимое, давай конкретнее. — На этой неделе...— слова даются тяжело, а раскрывать истину желания нет от слова совсем, но если сейчас он скажет это, от него отстанут, ведь так? — Хорошо. Как самочувствие? — Хреновое, но жить буду,— Шатен сел на диване, тем самым освободив ноги собеседника, после оглядываясь вокруг. Знакомая мебель и воспоминания об этом месте, навели на определенные мысли. Квартира Достоевского отличалась особым уютом лично для самого Осаму. В отличие от его собственной, которую можно было назвать либо необжитой, либо тюрьмой в четырех стенах, она внушала чувство спокойствия и умиротворения. Дазай ненароком старался оставаться тут подольше, не желая уходить в любое другое место. Возможно именно тут ощущался его так называемый «дом», а не привычное «место жительства». В прочем обладатель сей замечательной квартиры никогда и не был против его присутствия, но вот сам парень чувствовал себя странно виноватым, если выдумывал предлоги для задержки тут. Это место манило его, но в то же время отталкивало, словно запретный плод, который можно выхватить прямо сейчас, но потом тебя настигнет кара с самих небес. — Не против, если я воспользуюсь душем? — Без проблем, я дам тебе свою сменную одежду, потом отдашь. — И не жалко тебе отдавать мне хорошие вещи? Вдруг я их испорчу или ещё что? — Не страшно, да и в целом, если так понравится, можешь и себе оставить,— тот усмехнулся, направившись в спальню за нужной одеждой. — Я же не об этом говорил... — Я знаю, но в любом случае ты услышал ответ на свой вопрос,— Федор вручил в руки собеседника футболку и джинсы, все так же ухмыляясь. Собственно эта улыбочка и вызвала подозрения у шатена, заставляя задуматься о причине ее возникновения. — Зачем мне твои штаны?— Недоверчивый взгляд скользнул на вещи в руках, а после и обратно на собеседника. — Там и трусы на всякий случай~ — Извращенец. — Ладно, если без шуток, твои грязные и порвались на коленях, наверняка болят ещё. В общем иди в душ, я пока чай заварю. С этими словами Федор действительно удалился, а Осаму, выждав ещё минуту, таки зашёл в ванную. Ничего необычного тут не было, но зеркала всегда были недостатком, по мнению шатена. Какой смысл каждый раз смотреть на собственное отражение, от которого воротит ещё сильнее, чем от себя самого? Он быстрее включил горячую воду, стараясь не обращать внимание на второго себя по ту сторону зазеркалья. Дазай мирно стоял под струями воды, подмечая, что колени действительно разодраны в кровь, пусть и не сказать, что очень сильно. В голове возникают ранние события. Вот он, не глядя бежит по улице. Вот тёмно-синяя машина непонятной марки, потому как он их толком не запоминал никогда, едет прямо на него. Но вместо визга тормозов и глухого удара, ощущаются лишь чужие руки, что спешно толкают в спину, заставляя упасть на тротуар. Почему он спас его? Ради выгоды? Разве Осаму ему нужен за чем-то? Да, верно, они общаются, но разве можно назвать это общение великой дружбой сквозь века? Да и Достоевский не был похож на человека, которого действительно интересует дружба. Если задуматься, Дазай действительно не мог понять причину их общения. Может стоит это прекратить до конца этой недели? Пока не пришлось выложить всю правду. Юноша вскоре вылез из душа и вытеревшись полотенцем, которое заботливо висело лично для него на одном из крючков, взял в руки футболку. — Извращенец!— крикнул он, действительно заприметив в кучке одежды боксеры, прекрасно зная, что собственное высказывание Федор явно услышал. Однако самое интересное заключалось в том, что размер действительно был его. Если он правильно просчитал, у самого Достоевского был другой. Значит ли это, что все подстроено? Собравшись с мыслями, шатен все же вышел из злополучного помещения, после проходя на кухню. Федор с ухмылкой наблюдал за ним, сидя за столом с кружкой чая, наблюдая за гостем. — Удобно? — Откуда ты знаешь мой размер? Они ведь новые. — Мне льстит, что я угадал. — Не придуривайся, у тебя ведь другой размер, а в моих вещах ты не копался, чтобы знать подобное. — Возможно расскажу, если ты расскажешь то, о чем пообещал некоторое время назад,— фиолетовые глаза нещадно впились в янтарные напротив, словно желая сию минуту узнать все об их обладателе. Пожалуй так оно и было, но в чем смысл? На кой черт это нужно?— Но позволь спросить, ты действительно надел их? — Вот и не скажу. — Ну и ладно. На лице темноволосого отразилась доля разочарования, на что он получил скептический взгляд собеседника. Осаму взял свою чашку с чаем, что любезно была поставлена перед ним, отпив глоток. Чай его собственного приготовления, в отличие от этого, был мягко говоря скверным. Возможно потому, что был пакетированным, но бывает же и в пакетиках что-то да неплохое? Наверное нет, раз до этого времени их вкус был по большей степени отвратным. Либо у кого-то просто руки растут не из нужного места. Теплая жидкость приятно разлилась по телу, согревая, а в голове в это время гуляли новые мысли. Вопрос, на который Достоевский не захотел ответить настораживал. Почему-то сейчас шатен задумался мог ли видеться с ним где-то раньше. Ещё до их диалога в кафетерии. Это казалось невозможным, но как знать наверняка? Что если этот прохвост уже встречался с ним ранее, а сейчас общается, пытаясь достичь каких-то своих целей? — Что планируешь на оставшуюся часть дня? Дазай поежился от этого вопроса. Недавняя находка явно и очевидно поставила палку ему в колеса, от чего хотелось закрыться в четырех стенах минимум на месяц и не вылазить на улицу, но, увы и ах, на завтрашнее утро действительно имелось дело. Это собрание, к сожалению, пропустить было нельзя, а оставаться на двухчасовую поучительную беседу с Огаем не хотелось абсолютно. Этот черт, словно душу высасывал ещё за первые полчаса, а дальше смаковал как какой-то деликатес. — Пока не решил, а что? — Я упоминал как-то в разговоре, что мне в бар сегодня нужно будет,— Достоевский неоднозначно глянул на парня напротив, наблюдая за ним, но ни разу не прервав его размышления, о чем бы они ни были. — В таком случае, мне пора,— шатен, сопровождаясь лёгким скрипом стула о плитку, поднялся на ноги, напоследок бросив взгляд на недопитый чай. — Даже не допьешь? — Я и так хлопот тебе доставил, так что... — Осаму. — Что? Тишина. Федор замолчал, так и не закончив свою фразу, лишь наблюдая за собеседником, в то время как тот смотрел в ответную, таки ожидая продолжения. Прошло уже несколько минут обоюдного молчания, а слова так и не хотели вырваться наружу, являя себя миру. Мгновение такой незримой тишины прервал резкий звонок на полной громкости и сильная вибрация, от которой Дазай невольно дернулся. — Возьми трубку. — Ты кажется хотел закончить то, что начал. — Звонок скоро закончится. Шатен скользнул ещё раз недовольным и весьма недоверчивым взглядом по темноволосому, все таки нажимая на кнопку ответа и поднося гаджет к уху. — Да? Нет, я в другом месте. Не нужно. Говорю же, не нужно,— шатен недовольно сверлил взглядом стену, вслушиваясь в голос на другом конце, постепенно, видимо, таки найдя компромисс с собеседником,— Я понял, понял. Если не выбесишь, буду вовремя. На прощание последовала миловидная фраза "не звони мне больше" и звонок оборвался. Каких-то пару секунд и казалось, что молчание вновь продолжится. Он не горел желанием молчать потому и принял попытку выудить правду наружу. — Слушай, я.. — Я понял, тебя ждут,— более резкий, чем хотелось, ответ Достоевского заставил юношу застыть на месте, вглядываясь в аметистовые глаза напротив. Почему эти слова так неприятно кольнули, словно задевая за живое? Он хотел сказать что-то ещё. Кучу слов, только бы задержать свой уход, но последняя фраза поставила точку во всех намерениях. Возникло ощущение стены между ними, которая возникла всего за секунды и казалась невероятно огромной: высокой, плотной и непробиваемой. Дазай только сейчас понял, что слишком сильно привык к тому, что его могли с лёгкостью понять с полуслова, а то и вовсе без них, но сейчас... Сейчас казалось, что они вновь отдалились. Непроизвольно, но уверенно, хотя возможно и нежеланно. Лёгкий кивок головы и он быстро подхватила свои вещи, как можно быстрее собираясь. Он не попрощался, абсолютно ничего не сказав на прощание, зная, что Федор так и остался на том же месте на кухне, молчаливо прожигая взглядом его спину. Интересно.. что выражал этот взгляд? Заинтересованность или.. пустоту? Дверь хлопнула и за ней послышались быстрые удаляющиеся шаги. Этот звук словно вывел из транса застывшего на кухне парня, возвращая к реальности. Он с несколько минут пытливо разглядывал очертания собственной входной двери, после обессиленно опустившись на пол, прижавшись спиной к стене и откинув голову назад, затылком ощущая лёгкую прохладу. — Ты такой идиот...