Когда Гарри встретил Гермиону

— Идиот.  — Я знаю, — Гарри страшно беспокоил манжет его рукава, так что он едва поднял глаза, чтобы в каминной сети встретиться взглядом с Джинни. — Можем ли мы попробовать еще раз?  — Полагаю, да, — но он мог сказать, что уже одержал победу. — Завтра вечером? Внезапный, непрошенный образ Гермионы, мокрой и излучающей тепло, промелькнул перед его мысленным взором, и Гарри вонзил ноготь в запястье. Он кивнул:  — Я буду в восемь.

***

Гермионе с трудом удалось избежать захлопывания за собой двери спальни, она почти дрожала от смущения.  — Боже мой, — пробормотала она, не в силах поверить, что Гарри только что увидел ее полуобнаженной, сразу после душа. И его лицо, Мерлин, его лицо… Выражение его лица, приученного к подчинению, стало быстрым и неопределенным на долю секунды, и тут же исчезло. Для нее было почти нереально вспомнить его точно, но сама мысль о невозможном… Фантазия, как он направляется к ней, сбрасывая свою одежду, наблюдая за ней, проводящей рукой по своему телу — от волос на голове до места между бедрами, после чего присоединяется к ней под брызгами душа и тянется… Гермиона бросилась к своей палочке, невербально накладывая заклинания, всегда висевшие на кончике ее языка: Силенцио, Муффлиато… Сделав это, она сорвала полотенце, встряхнула волосами и скользнула в кровать, приложив руку к влажной промежности и не утруждаясь заглушить стон, вырвавшийся из ее горла. Позже, когда она, обмякнув от наслаждения, почти заснула, ей пришло в голову, что на лице Гарри отразился не шок, а скорее интерес.

***

 — Спасибо, Гарри. Я тебе должна по гроб жизни. Он улыбнулся ей.  — Не будь глупой. Я не собирался позволить тебе задохнуться в этой… термокамере. Гермиона засмеялась, и он сделал все, что мог, чтобы не обращать внимания на то, как сверкали ее глаза.  — Всегда джентльмен! — она набросила на плечо сумочку, в которой, разумеется, размещалось все, что обычно находится в маленьком чемодане, — и подхватила Косолапсуса. — Ужин в эти выходные?  — Ага, — Гарри кивнул. — Пицца? -Люблю пиццу, — прежде чем он смог что-то предпринять, чтобы остановить ее, Гермиона сократила расстояние между ними и быстро обняла его одной рукой, а затем поцеловала в щеку. Это было нормально — то, что они делали годами, но по какой-то причине его кожа горела там, где коснулся ее рот. — Увидимся позже!  — Увидимся, — повторил Гарри, и после того, как камин взревел, он прислонился к стене гостиной и соскользнул на пол, гадая, вернется ли когда-нибудь все в норму. Несколько часов спустя Джинни прижала его к своей входной двери и засунула язык ему в рот. — Мерлин, — она куснула его рядом с ухом, после чего последовал повторный укус под его челюсть. — Ты не торопился…  — Я не знал… — выдавил Гарри, почти ослепший от возбуждения. Между полной неразберихой последних нескольких дней и долгими днями в школе его тело стало похоже на провод под напряжением, готовый подскочить и ударить током при малейшей провокации. Он сжал ее бедра и застонал ей в рот. — Думал, ты рассердилась…  — Заткнись, — прошипела она, и что ж, Гарри был глуп, но не настолько глуп, чтобы игнорировать такое. Но, возможно, он все еще был идиотом, потому что…  — Клянусь, — сказал он, с ужасом глядя на свою промежность. — Такого никогда не случалось раньше.  — Гарри, — в этом единственном слове слышалось так много всего — страха, паники, неумолимого разочарования. — Это ненормально.  — Ты думаешь, я этого не понимаю?! — прошипел он, подавляя желание ткнуть в него пальцем.  — Больно?  — Нет. Да. Мерлин! — он бросился на кровать и накрыл лицо подушкой. — Я не знаю, почему это продолжает происходить, — сказал он, позволив, наконец, всей сдерживаемой ярости и разочарованию просочиться в свой голос. Становилось легче, если ему не приходилось на нее смотреть. — Мне жаль.  — Оно растет, — великолепно, Джинни даже не слушала. — Гарри, я думаю, тебе нужно пойти в Мунго. Прямо сейчас.  — Нет! — он резко выпрямился и чуть не упал с кровати. Его лицо пылало, пульс грохотал в ушах. — Нет, я просто пойду домой… Джинни вздохнула, снова откинувшись на простыни. На ней все еще оставались джинсы, а ее черный бюстгальтер резко выделялся в рассеянном свете от прикроватной лампы.  — Ладно. Но я все еще думаю, что тебе стоит показать кому-либо…  — Хорошо, хорошо, — пытаясь найти свои брюки, Гарри встретился с ней взглядом. — Я сожалею, — сказал он, и слова почему-то звучали не в унисон со смыслом. — Обо всем.  — Все в порядке, — ответила она, но он знал, что это не так. В тот момент, когда Гарри вылетел из собственного очага на пол гостиной, его левое яичко немедленно сдулось и вернулось к своему обычному цвету. Боль исчезла, и Гарри уставился на свою промежность, не находя слов и выражений.

***

Гермиона лежала в своей постели, глядя на треугольник города, светящийся сквозь зазор в ее шторах. Ночь гремела, наполненная теплом и энергией, а она чувствовала себя тревожно — постоянная боль между ногами больше не притуплялась, несмотря на капитуляцию предыдущего утра. К настоящему времени она знала себя достаточно хорошо, чтобы понимать, что это было… несколько необычно для нее. Обычно ее возбуждение приходило волнами и отступало; оно не задерживалось на заднем плане, готовое вскинуть голову без всякого предупреждения или явной причины. «Должно быть, это из-за жары», — подумала она, прижимая одну руку к груди, а другую — к поясу шорт.

***

Взгляд Гермионы был всеобъемлющим, сочувствующим, и она положила руку ему на плечо.  — Мне очень жаль, Гарри, — сказала она тихим голосом. — Я знаю, что ты действительно…  — Ага, — Гарри отодвинулся, пытаясь не думать о том, что ее прикосновение, казалось, открывало что-то в нем, казалось, подталкивало его ближе. — Все нормально.  — Действительно? — она явно не поверила ему. Она прислонилась к подоконнику, держа в руке кусок пиццы. — Когда вы двое снова сошлись, я подумала…  — Ага, — Гарри скрутил оставшийся кусок корки и смотрел, как он рассыпается в его руках. — Я тоже вроде как думал об этом, — он пожал плечами. — Но, кажется, она — нет. «Или, — подумал он, — ей надоело иметь парня, не способного ее трахнуть». Несколько мгновений прошло в тишине, и он не заметил быстрого обеспокоенного взгляда Гермионы на его лицо.  — Ты выглядишь… — ее голос звучал тихо, неуверенно. — Я бы сказала, нормально… По его спине пробежала волна страха, но выражение лица оставалось неизменным.  — Я уверен, что это просто шок, — сказал он вместо того, чтобы сказать: — «Я действительно в порядке, и меня больше всего пугает именно это». — Хорошо, — сказала Гермиона, и, поскольку она была лучшим другом во всем мире, то позволила ему забрать последний кусок.

***

Лишь месяц спустя, во время редкой вылазки в винный погреб, Гарри наткнулся на мешок с вещами из комнаты Вальбурги. Он уставился на амулет, каким-то образом светившийся в тусклом свете подвала, и некоторые части головоломки сложились в его сознании. Меньше чем через два часа он встретился с Роном в ближайшем пабе. Гарри налил ему пинту, посмотрел в глаза и сказал:  — У меня проблема. Рон приподнял бровь.  — Если эта проблема начинается с «дж», боюсь, ничем не смогу тебе помочь. Гарри невольно ухмыльнулся.  — О чем ты, тебе же нравится носить джинсы.  — В жопу, — Рон отхлебнул пиво, и на верхней губе появилась пена. — Можешь продолжать.  — Амулет, — Гарри подождал, пока Рон встретится с ним взглядом. — Я думаю, что попал под его проклятие.  — Дерьмо, — глаза Рона распахнулись шире, и он быстро огляделся, прежде чем наложить беспалочковое муффлиато. — Почему? Что случилось?  — У меня заблокирован член. Смущение от сказанного того стоило: шесть унций пива вырвались из носа Рона. Кашляя, брызгая слюной и отплевываясь, Рон выдавил: — Не понял?! Жар дискомфорта разлился под воротником Гарри.  — Каждый раз, стоит мне приблизиться к… ну, знаешь… что-то случается.  — Что-то, — пробурчал Рон, все еще вытирая лицо. Он отодвинул недопитую пинту на дальний конец их стола. — Это случается со всеми нами, приятель, поверь…  — Нет, — резко сказал Гарри. — Не… это. Нет, мы говорим о безумных вещах, которые ты даже представить не можешь. Однажды меня что-то буквально заставило танцевать танго. Танго. Я не мог остановиться, пока…  — Яйца Мерлина, — Рон уставился на него. — Ты действительно серьезен.  — Как чума, — подтвердил Гарри. — Я перевел ту цитату на амулете. Что-то вроде «Любовь побеждает все, поэтому мы все будем охвачены любовью». Тебе это нравится, а? Потому что, черт побери, для меня звучит как-то не очень хорошо… — Охвачен любовью, — нахмурившись, повторил Рон — И что, ты можешь загореться в тот момент, когда возьмешь…  — Нет, — пожалуй, Гарри мог уже приготовить яичницу на своем лице. — Если я… один, это не проблема, — «Убей меня сейчас», — подумал он и сделал большой глоток пива, чтобы укрепить свою решимость. — Проблема не в этом. Проблема, если я с… кем-то еще. Лицо Рона приобрело неприятный оттенок синюшного цвета. У Гарри возникло ощущение, что прямо сейчас Рон и сам собирает некоторые кусочки воедино. — Точно. Что ж. Думаешь, это похоже на приворотное зелье? Что оно подталкивает тебя к какому-то конкретному человеку? Незваные помыслы Гарри обратились к Гермионе и к особенно яркому сну, приснившемуся прошлой ночью — включающему ее кружевной синий бюстгальтер и большое количество взбитых сливок. Но он сразу отбросил эту мысль, как и подозрения. Похоть отличается от любви, и Гермиона никогда не станет…  — Если бы это было так, это бы уже произошло. Любовные зелья недолго действуют, не так ли? И кто, кроме нас троих, может теперь попасть на Гриммо? Нет, я уверен, что это проклятие общего характера. Должно быть. Рон закусил губу, его лицо побледнело.  — Наверное, это старая магия. С тобой что-нибудь еще случилось? Какие-нибудь странные высыпания или внезапное пение? Гарри покачал головой.  — Нет, это всего лишь одна… вещь.  — Тогда ладно, — Рон кивнул, внезапно став страшно деловым. — Я буду в филиале в Хогсмиде через два дня. Хочешь, я загляну в библиотеку Хогвартса? Гарри уставился на него, не решаясь надеяться.  — Правда?! Конечно, да. Абсолютно точно — да.  — Не нужно так удивляться, — Рон почти улыбался. — Я сдал все свои ЖАБА, задница. Просто… не говори Гермионе, хорошо?  — Без проблем, — ответил Гарри, громко смеясь. «Если бы Гермиона когда-нибудь узнала об этом, — подумал он, — я бы, наверное, умер».