Хорошие дети плачут молча

      На крыше Бакуго совсем не ожидал увидеть уютно обустроенную беседку с деревянной крышей и узкими столбиками. Это строение, если можно так назвать, совершенно не вписывалось в общий вид крыши — сырой и мрачный. Эта беседка казалась инородной, лишней, как и кровоподтёки на спине фотографа. И сначала Бакуго подумал, что ему показалось, однако Изуку столь стремительным шагом направился к одному из двух кресел под крышей беседки, что все сомнения тут же развеялись.       Мидория уложил прихваченную с собой камеру на мягкую серую обивку кресла и вышел из-под крыши, устремляя взгляд вдаль.       — Кажется, будет самый настоящий ливень.       И странным для Катсуки в этот момент было видеть довольное лицо фотографа. Так нравится дождь?       Стоит ли притвориться любителем подобной погоды, чтобы сблизиться с ним? Жаль, не выйдет, ведь Катсуки ранее сказал, что ему всё равно на погоду.       — Вот как. — Хмыкнул он, присаживаясь на соседнее кресло, не занятое камерой, откидываясь на спинку.       Обивка послушно приняла форму стройной спины модели, и Катсуки вдруг почувствовал себя как нельзя комфортно. Здесь, ожидая надвигающуюся непогоду в компании странного молодого парня со своими секретами. Что он делает? Но уходить почему-то не хотелось. Стоило ли позволить всему идти своим чередом, и будь что будет?       Бакуго взглянул на Мидорию. Тот стоял к нему боком, и со своего места Катсуки мог видеть лишь чётко очерченную линию подбородка, вздёрнутого вверх, и как пока ещё лёгкий ветерок теребил волнистые прядки волос. Заинтересовать его? Как? Как можно вызвать интерес у человека, который совершенно не вписывается в шаблонное поведение востребованных личностей?       Бакуго не знал.       Мидория вдруг снова взял камеру в руки, а после вернулся на прежнее место.       — Бакуго-кун, подойди сюда, пожалуйста. Я покажу тебе кое-что.       Катсуки стало интересно, что же такого интересного ему может показать этот фрик, и лишь поэтому он послушно поднялся с нагретого места и приблизился к Изуку, встав слева от него. Фотограф навёл объектив на небо и сделал пару снимков, прозвучавших тихими щелчками.       — Знаешь, что я люблю больше, чем дождь?       — Тучи? — ляпнул наугад Катсуки.       — Ты почти угадал, — мягко улыбнулся Изуку, вновь являя миру симпатичную ямочку на левой щеке, — замечал ли ты когда-нибудь, как изумительно-прекрасно преддождевое небо?       Преддождевое небо? Это он об этих тёмно-серых кучевых облаках, надвигающихся с горизонта? Бакуго не мог согласиться. Скорее, он склонялся к мнению, что надвигающиеся тучи, как бы удивительно-красиво они не выглядели, но всё же говорили о приближающейся беде. Пусть после проливного дождя они скроются, на небе появится радуга, а рецепторы защекочет землистый последождевой запах. Однако сначала тебе предстоит пережить то, что несут с собой дождевые облака — бурю.       Пока Катсуки хмурился, силясь понять, что же такого прекрасного в столь мерзкой погоде, как зелёные глаза с тёмного неба переместили свой взгляд, полный тепла, на его лицо. Обернувшись к фотографу и заметив, что тот смотрит на него, Бакуго стушевался и грубо выплюнул:       — Что?       Не меняясь в лице, Изуку сделал приглашающий жест и шагнул вперёд. Так, медленно следуя за фотографом, Бакуго приблизился к ограде и невольно глянул вниз. Высота пьянила, кружила голову, вызывая самые разные мысли, молниеносно сменяющие друг друга, от волнения до любопытства: а что если…?       — Прикрой глаза.       Медовый, ласковый голос фотографа, словно обладающий силой гипноза, воздействовал на Катсуки, и он немедленно прикрыл трепещущие веки.       — Дыши полной грудью. Почувствуй, как кислород наполняет изнутри лёгкие.       Нехотя сделав глубокий вдох, а затем — выдох, Катсуки расслабил мышцы, понимая, что ему снова не угнаться за мыслями фотографа. Они собрались тут йогой заняться на крыше под дождём? Там, вообще-то, вода в чайнике согреться успела десять раз, пока они тут прохлаждаются.       Собираясь ответить раздражённо и вовсе уйти домой, он не успел даже открыть глаза, как всё тот же мягкий голос продолжил говорить, и Катсуки почувствовал себя неспособным перебивать:       — Почувствуй, как ветер касается кожи. Представь себя в отдалённом от людей месте, там, где нет никого, кроме тебя и бушующей природы.       Бакуго вновь нахмурился. Невозможно представить себя в одиночестве где-то в отдалении, когда, во-первых, над ухом продолжает жужжать муха, а во-вторых, на фоне звучит городской гомон.       — Не забывай дышать. Доверься мне, Бакуго-кун.       Катсуки распахнул глаза и покосился на фотографа. Тот стоял справа от него, опустив руки вдоль тела. Его безмятежное лицо было задрано вверх, словно встречая плывущие всё быстрее тучи, — тонкие веки прикрыты, а на губах неизменная мягкая улыбка. Но было на этом лице что-то ещё.       Смирение.       И тогда до Бакуго дошло. Пока большинство людей, в том числе он сам, избегали непогоды, Изуку Мидория принимал её. Принимал со всеми последствиями, со всеми сопутствующими неприяностями.       Странное щемящее чувство поселилось у него в груди. Да что, чёрт возьми, не так с этим человеком? Он не делает ничего выдающегося, тогда почему, когда смотришь на это зеленоволосое недоразумение, он кажется таким особенным?       Словно боясь, что посмотри он на фотографа дольше, то что-то случится, Бакуго отвернулся и снова закрыл глаза. Изуку больше ничего не говорил, и модель решил попробовать действовать согласно его ранее прозвучавшим словам.       Глубокий вдох. Медленный выдох. Вдох. Выдох.       Почувствуй, как кислород наполняет лёгкие изнутри.       Бакуго продолжал размеренно дышать, и в какой-то момент ему даже показалось, что объём лёгких стал больше, словно он может вдохнуть больше свежего воздуха, словно что-то начинает распирать изнутри.       Почувствуй, как ветер касается кожи.       Катсуки сосредоточился на своих ощущениях, абстрагируясь от окружения. Тихое дыхание стоящего рядом Мидории перестало быть слышным, даже шум, доносящийся снизу, снизил громкость, как если бы Бакуго в уши вставили затычки. По телу пробежались мурашки, стоило порыву ветра коснуться его. Он чувствовал, как волосы развеваются на ветру, как футболка натягивается на груди и животе, а полы его кожаной куртки распахиваются. Порыв ветра неожиданно холодный, аж схватывает дыхание.       Представь себя в отдалённом от людей месте, там, где нет никого, кроме тебя и бушующей природы.       Почему-то оказалось так легко представить себя на обрыве над морем, где ревущий ветер колышет высокую траву и заставляет море волноваться.       Там никого нет, Бакуго один.       И отчего-то сразу стало так легко и пусто на душе.       Катсуки почувствовал себя таким крохотным и ничтожным в сравнении со свинцовыми кучевыми облаками, что словно цунами нависали над ним, грозясь обрушиться с высоты и устроить хаос. Вместе с тем росло ещё одно цунами — в груди. Неизвестное чувство, столь сильное и объемлющее, разгоняя горячую кровь по венам, разжигало пламя в нём, заставляя ощутить в себе силу противостоять бушующей природе. Катсуки показалось, что он может всё в этот момент. И одновременно с этим он понимал, что ничего не может противопоставить природной стихии.       Важно осознавать, что в некоторые моменты жизни ты абсолютно бессилен, и ничего нельзя с этим сделать, кроме как принять все бури, тебе уготованные.       Щелчок затвора прозвучал словно гром среди ясного неба. И вместе с этим тихим звуком на уши Катсуки обрушилась вся какофония звуков вокруг: шум улиц, свист ветра и гул начавшегося дождя.       Надо же. Прислушиваясь к ощущениям внутри себя, Катсуки настолько увлёкся, что не заметил, как холодные дождевые капли оросили его.       Негодование захлестнуло Бакуго, он обернулся на Мидорию, самозабвенно любующегося небом. Фотограф даже не моргал, хоть и было очевидно, что капли попадали ему на глаза и брови, лишь веки едва заметно дрожали. Как будто почувствовав чужой взгляд на себе, Изуку вдруг широко улыбнулся и повернулся к Катсуки полубоком:       — Ну, как тебе?       Эта беззаботная, искренняя улыбка вдруг показалась Бакуго самой яркой среди творящегося вокруг ненастья. Самой тёплой.       Да что это с ним? Ещё не отошёл от того странного чувства?       Принципиально не желая признавать правоту фотографа, он отвернулся и буркнул:       — Отвратительная погода.       Мидория удовлетворённо хмыкнул:       — Другого я от тебя и не ждал, Бакуго-кун. Вернёмся? Не желаю, чтобы по моей вине ты простудился.       Оказавшись на лестнице, ведущей к студии, Катсуки почувствовал, что и вправду начал замерзать. Дождь ещё не был настолько сильным, чтобы он успел промокнуть, но ворот футболки всё же оказался влажным, да и волосы неприятно липли к шее и лбу.       Катсуки продолжал хмуриться, пока двое не вернулись в студию.

***

      — Допустим, я соглашусь с тобой работать, чего бы ты хотел?       Вопрос, заданный Мидорией, не был неожиданным, и у Катсуки был готов ответ:       — Об этом ты узнаешь, когда согласишься со мной работать.       На некоторое время воцарилась тишина, разбавляемая лишь позвякиванием чайной ложечки в кружке. И только спустя несколько секунд раздался смешок:       — Как же я могу согласиться, когда не знаю пожеланий? Вдруг ты выберешь направление ню?       — А ты бы хотел? — усмехнулся Катсуки в ответ.       Изуку улыбнулся и опустил взгляд на свой кофе, продолжая неспешно помешивать ложечкой. Бакуго вновь подметил покрасневшие кончики ушей, но на этот раз решил вовремя остановиться.       — Не могу припомнить подходящего названия для фотографий, которые я хотел бы получить в итоге. Ближе к фотоохоте , только объектом будет не животное, а я. Хотелось бы получить непринуждённые снимки, будет лучше, если они будут сделаны исподтишка, чтобы получилось максимально естественно. Всё же это для книги-автобиографии.       Изуку пару раз качнул головой, словно соглашаясь.       — Неплохой концепт, я подумаю ещё раз над твоим предложением.       Бакуго отодвинул в сторону свою кружку с кофе и склонился над столом, сложив перед собой руки. Он оглядел тусклое лицо Изуку, подмечая каждую деталь, будь то россыпь веснушек под глазами и на переносице, или едва заметный шрамик над правой бровью, прежде чем заглянуть в глаза. Мидория слегка отстранился.       — Даже если ты не согласишься сразу, у меня полно времени, чтобы заставить тебя передумать.       Фотограф, казалось, сжался от озвученных слов и едва слышно пробормотал:       — Нам всегда кажется, что времени много, но ты ошибаешься, Бакуго-кун.       И прежде чем Катсуки успел понять, о чём говорит Мидория, тот снова заговорил:       — Хорошо, давай так — через месяц мне предстоит улететь в другую страну на длительный срок, у тебя есть время заинтересовать меня до этого момента.       — Всего лишь месяц?       — А что, сомневаешься в своих способностях?       Неизменная улыбка на тонких губах фотографа, блеск в глазах явно говорили о провокации, но Катсуки не был бы собой, если бы в этот момент не почувствовал прилив азарта. Этот якобы талантливый фотограф хочет проверить свою выдержку перед способностями Катсуки? Да пожалуйста.       — Сомневаюсь? Нисколько. Говоришь, у меня всего лишь месяц? Я заставлю тебя хотеть меня в качестве своей модели не больше, чем за две недели, вот увидишь.       Бакуго и сам не заметил, как тон голоса стал ниже, зазвучав более томно и чарующе. Мидория поддался вперёд и вытянул ладонь:       — Тогда, по рукам?       — По рукам.