sᴛʀɪᴋᴇ ᴏᴜᴛ ᴏғ ᴍʏ ᴍɪɴᴅ

В жизни у Билли Харгроува не так уж много вещей, которые он может контролировать — привычных, выученных. Безопасных. Он поджигает краешек сигареты, и та чадит густым едким дымом и оседает в лёгких привкусом сафьяна. Он поворачивает ключ в зажигании, и машина под его ногой рокочет и мчится вперёд. Он усмехается неправдоподобно, слишком откровенно обольщая; кидает пристальный взгляд из-под длинных ресниц, и девчонки сами прыгают на него. Он даже трахает их методично — выверенными движениями, резко и уверенно. Со снисходительным смешком ловит очередной исступленный стон, и поджигает краешек сигареты. Всё идёт по кругу. Меняются только лица девиц, тембр их развратных криков, и паскудно растущие цены на табак. Синеглазая стерва не вписывается в привычный график, не проходит ни по одной схеме. Держится в его голове непозволительно долго. Она мелкая. Не старше шестнадцати, иначе была бы копией Стива, а они разные, как узоры на мокром песке после волны. Наверняка, мамаша Харрингтон где-то залетела, и, дабы прикрыть своё беспардонное блядство под носом у влиятельного мужа, подсунула ему нежданный сюрприз в подоле. Она наглая. Ещё наглее, чем Макс, но названную сестру он за годы уже приструнил, а теперь настало время понять, как задавить эту. Билли очень хочется увидеть в её глазёнках застывший страх, мольбу, согласие принять все его правила. Она непонятная. Играет с ним в гляделки, будто приглашая, как девки это любят, но близко не подпускает. Даже пьяная — уж куда доступнее! — и то выкинула какой-то уму непостижимый финт. Билли усмехается, вспоминая, как она шарахнулась, когда увидела его в той комнате. Наверное, подумала, что у неё крыша поехала. На то и был расчёт, ведь Харгроув почти случайно услышал ещё в школе, как Харрингтон-старший настукивал несложную комбинацию по двери в женскую раздевалку. И по тому, как он нарочито отвернулся, когда ему открыли, уже можно было понять, что пакет с вещами он передавал далеко не Нэнси Уилер. Она навязчивая. За эти несколько недель они не обменялись и парой слов, но ему кажется, что она постоянно с ним разговаривает, бросает свои саркастические комментарии. Будто преследует по пятам, будто знает о каждом его шаге. Мистическое чувство, что она поселилась где-то у него под кожей, напрягает Билли. Он понятия не имеет, что с этим делать. А с тем, что незнакомо и непонятно, у него всегда короткий разговор. И почти всегда без слов. Как с тем парнем в Калифорнии, который вздумал лезть на рожон, а залез в итоге без очереди в травмпункт. Когда Билли чувствует, что машина перестаёт его слушаться, он знает, что нужно сделать: проверить масло, подкрутить колодки, пошаманить над сцеплением или коробкой передач. Когда в его поле зрения появляется девчонка Харрингтон, он будто теряет управление, и слаженный, давно знакомый механизм бесконтрольно ведёт во все стороны. Ему не нравится это ощущение. И Билли найдёт способ вышвырнуть её из своей головы. Даже, если рвать придётся с корнем.

***

Ранним утром алая входная дверь дома Харрингтон уже сотрясается от настойчивых ударов. Когда крайне недовольная и заспанная Элизабет резко хлопает створкой, на пороге нетерпеливо топчется донельзя взволнованная Нэнси Уилер.       — Где Стив? — на ходу выпаливает она, порываясь зайти в дом.       — Где надо, там и есть, — Элизабет преграждает ей дорогу, делая шаг в сторону, и скрещивает руки на груди. — Чего тебе?       — Нужно с ним поговорить, — нервно сообщает Нэнси. — Можно зайти?       — Неа, — Лиз качает головой. — Ты не проходишь по бич-контролю. Нэнси с раздражением вздыхает, понимая, что простой ненавязчивой дипломатией здесь не отделаться.       — Слушай, я знаю, что тебе нравится Джонатан, но это не повод вести себя, как стерва. Узкие тёмные брови Элизабет мгновенно ползут вверх, угрожая взлететь над такой же тёмной волнистой прядью волос, упавшей на лоб.       — Я стерва? — уточняет она. — Это ты мне говоришь, Нэнси Уилер?       — Ты думаешь только о себе, — огрызается девушка.       — А ты не думаешь ни о ком.       — Я не… что ты несешь? — растерянно трясёт головой принцесса. — Я хотя бы стараюсь вести себя правильно, в отличие от тебя.       — А, может, прикол как раз в том, что ты пытаешься быть правильной для всех? — пристально глядя на неё, интересуется Лиз. — Никого не обидеть, никому не навредить, но в итоге только это и получается, м? Потому, что не можешь выбрать, что тебе реально нужно, и кого для этого придется послать, и на всякий случай всех держишь при себе. Никого не обидела, сделала всё правильно и хорошо. Но хорошие девочки живут самую ужасную жизнь. Не свою, а ту, которую от них ждут. Так что, знаешь, я лучше буду для кого-то неправильной, но выберу себя.       — Впечатляющая речь, — саркастически фыркает Уилер. — Так можно мне увидеть Стива?       — Можно свалить отсюда нахер, — обрывает её Элизабет и оглушительно хлопает дверью.       — Кто это был? — бегло интересуется мать, когда Лиз пролетает мимо.       — Никто, — фыркает девушка. — Какая-то местная прилипала.       — А что хотела? — настороженно уточняет миссис Харрингтон.       — Сама не знает. Кейтлин приостанавливает дочь, мягко касаясь рукой нервно подрагивающего худого плеча. Лиз невольно отдёргивается, мигом словив все нерадужные мысли в голове матери. С грустью косится на тёплую ладонь женщины: несмотря на ужасного вида повреждения от старого ожога, руки у миссис Харрингтон изящные, а прикосновения — бережные.       — Дорогая, ты не забываешь про таблетки? — спрашивает Кейтлин на полтона ниже, с тревожной заботой. Элизабет на автопилоте кивает, хотя вопрос снова бросает её в пучину безрадостных мыслей. По первому стуку в дверь она вскочила как раз потому, что снова почти не спала из-за растущей тревоги. Стоило ей закрыть глаза, как в памяти возникал тот странный чёрный туман из головы Уилла, от которого мутило и грозило вывернуть наизнанку. Сам же юный Байерс по-прежнему оставался «слепым пятном» для Лиз, даже если она напрягалась, чтобы почувствовать его. После диалога с Нэнси безудержно хочется помыться. Она своим презрительным тоном будто заляпала Лиз комьями грязи, несмотря на то, что последнее слово осталось за Харрингтон. Как назло, именно сейчас закончился любимый гель для душа, и осталась только какая-то чересчур яркая, явно подарочная, упаковка незнакомого средства с приторным клубничным запахом. Элизабет чертыхается и залезает под воду, стараясь смывать сладкую пену быстрее, чем запах впитается в кожу. Такая ягодная приторность — удел скорее той же Уилер. Харрингтоны даже пахнут сдержанно и холодно: мускусом, цитрусом, пряными и древесными нотами. В спальне включается будильник, который Лиз успешно обогнала на пару часов, и запускает трансляцию музыкальной радиоволны. «Отлично, мать твою!» — проносится в мыслях, но даже сквозь стены и шум воды доносится мотив новой песни Modern Talking, который ни с чем невозможно спутать, а выключать — просто преступно. На какие-то минуты Лиз перестаёт быть пробагованной супергероиней, и становится просто смешным подростком, который танцует в душе под попсовую мелодию и сооружает на голове ирокез из пены. Да и клубничная жижа уже не кажется такой противной.              — Ё ма харт, ё ма соул! — невпопад, но с душой подпевает Лиз, приплясывая по накопившейся под ногами воде. Девушка упускает момент, когда мыльная пена стекает по мокрым волосам на лицо и очухивается только тогда, когда она, повизгивая, уже яростно растирает глаза и пытается разлепить их, но едкая клубничная химоза щиплет так, будто там чистый спирт, а не «аромат свежести», как обещала цветастая этикетка.       — Блядство! — воет Элизабет, безуспешно промывая лицо проточной водой. Бой с девчачьим гелем для душа заканчивается с переменным успехом. С одной стороны, треклятая ядерно-розовая бутылка отправлена в увлекательное путешествие по мусоропроводу, и уже никому не сможет навредить. С другой, Элизабет с опухшими красными глазами похожа не то на лихорадочную больную, не то на сильно перебравшего с травкой хиппи.       — Не больно ли нагло приватизировать без спроса мои РайБэны? — ворчит Стив, когда сестра наконец забирается на пассажирское сиденье. — Может, у меня были планы сегодня прятать следы неистового кутежа? Вместо ответа Элизабет приспускает очки на переносице и в упор смотрит на брата, который тут же шарахается в сторону.       — Всё-всё, тебе явно нужнее, — сдаётся без боя старший Харрингтон. — Господи, чем ты по ночам занимаешься?       — Ты точно хочешь знать?       — Нет, — признаёт он и заводит мотор. Стив неизменно громко думает о странностях своей сестры, необъяснимом поведении девушек, и грядущем в конце четверти баскетбольном турнире фоном. Про то, что с утра приходила Уилер, Лиз не распространяется. Рана Стива ещё слишком свежая, чтобы бередить её.

***

Проводить большой обеденный перерыв в компании малышни становится уже своеобразной традицией. Их бодрая стрекотня, по крайней мере, не давит на мозг, как ядовитые сплетни и склоки, которые наполняют головы старшеклассников и постоянно норовят выплеснуться через край. Ребята традиционно обсуждают преподов, задания, и всратые комментарии одноклассников над терминами «эбонитовая палочка» и «многочлен». Делятся настроениями, которые царят у них дома. И вот тут Лиз прислушивается.       — Да говорю, прям так и вывалился! — давится хохотом Макс. — Уронил штангу на себя, скакал, как болванчик, на одной ноге и орал, что он ослеп. Боже, жаль, не было рядом Уилла с его видеокамерой — это был бы шедевр! — девочка вмиг мрачнеет. — Кстати, как он там?       — Не отвечает ни по телефону, ни по рации, — неохотно делится Майк и оборачивается к друзьям. — Собираемся в радиоклубе на следующей перемене. Макс и Лиз недоуменно переглядываются, и так же растерянно смотрят на ребят.       — Только для нашего отряда, — предупреждает их Уилер, сурово нахмурившись.       — Да ладно тебе! — вступается за девчонок Дастин, но Майк непреклонен.       — Для отряда, так для отряда, — пожимает плечами Элизабет, которая уже пару минут вовсю пасётся в вихрастой голове Уилера и почти всё знает о его догадках, кроме пары непонятных слов и имён.       — У тебя глаза красные, — по привычке напрямую заявляет бесхитростный Хендерсон. — Ты плакала?       — Да, Дастин, — подыгрывает ему Лиз. — Переживала, что не попадаю в ваш элитный клуб. Всю подушку промочила слезами.       — А я говорил, что они обидятся, — мигом обращается он к товарищам.       — Мы не обиделись, — Элизабет высказывается категорично, с прищуром, с вызовом. — Мы сделали выводы.       — О-о-о, боже, нет, только не это, — аж стонет Хендерсон.       — Тревога! — машет руками Лукас. — Коварные бабские уловки на борту! Продолжая прикалываться, ребята со смехом удаляются, и даже просят девчонок не принимать всё близко к сердцу. Краем глаза Лиз замечает, что Макс улыбается, а не смотрит с горечью парням вслед. Девочке важно было узнать, что не только её держат в неведении, но и того, к кому точно неплохо относятся.

***

Элизабет не слишком любит шумный грязный бар, в котором на побегушках у друзей подрабатывает старшеклассник Эдди Мансон, но это её единственный источник «запрещёнки». Ходить за выпивкой и сигаретами в семейные магазины, которыми владеют друзья и знакомые Харрингтонов, она не может. И не ходить тоже не может.       — Денёк не задался, маленький эльф? — подмигивает Эдди, завидев юную клиентку, устало оперевшуюся на стойку.       — Просто дай бутылку, — отмахивается Лиз. — И ещё пачку Страйка.       — И всё? — наивно хлопает круглыми тёмными глазами бармен. Лиз прислушивается к себе, примеряет. Расслабиться сейчас — не самая безнадёжная идея.       — Хорошо, одну, — кивает она торжествующему Эдди, который в кои-то веки будет дуть на заднем дворе не тайком ото всех, а в компании. Терпкий пар наполняет лёгкие, а голова немного кружится с непривычки, когда Элизабет откидывается на прохладную каменную кладку внешней стены. Эдди всегда забивает такой плотный косяк, что с одной затяжки можно отправить неподготовленного человека в астрал. Элизабет подготовлена, но отвыкла от забористых порций Мансона. Её шатает и начинает мазать гораздо раньше и сильнее, чем она предполагала. Самым трудным оказывается открыть глаза. Сперва Лиз опасается увидеть что-то, что её напугает, поразит своей страшной действительностью. Осторожно, как-то даже боязливо, она распахивает глаза, и окружающий мир встречает её бешено мелькающими искрами. Первое, что она видит, когда прекращается безумный парад радужных бликов — это невероятно чёткий рисунок на потолке подсобного помещения. Она может разглядеть каждую крупицу мозаики, каждую трещину на грубо вымощенной картинке.       — Эй, эй, ты как? — где-то совсем близко шелестит взволнованный голос Эдди. Чернокудрый торчок обделался не на шутку. Он забавный, как потревоженный ворон: взъерошенный, испуганный, смотрит своими огромными каштановыми глазами и нервно облизывает потрескавшиеся губы. Не учись они вместе в средней школе и не встречайся когда-то аж целых две недели, Лиз даже повелась бы на это его неподдельное беспокойство. Даже вспомнила бы, как оно было... бунтарски и дико. Но она просто беспардонно хохочет и отпихивает от себя нетвёрдо стоящее тело. Мансон, неловко взмахнув руками, летит прямо в нагромождение коробок под стеклянный перезвон, не сулящий бармену ничего хорошего. Харрингтон на четвереньках выбирается из подсобки, не слушая летящее вслед паническое «Стой, сумасшедшая!» На улице её почти сшибает с ног необъятным переплетением ароматов, звуков, цветов и деталей. Лиз берёт паузу, чтобы удержаться на кромке реальности, и чувствует, как проседает отсыревшая земля под ногами. Это простое наблюдение удивительным образом возвращает её в здесь-и-сейчас, и она уже более твёрдо и трезво оглядывает окраины города в поисках дороги домой. Время замедляет ход, будто стрелки часов прилипают к циферблату, а вместе с ними — и весь окружающий мир. Мир, наполненный мельчайшими подробностями, которые обычно ускользают от поверхностного взгляда. И небо над Хоукинсом всё ещё дико серебристое, и торчащая кое-где трава, не сдающаяся в плен первым заморозкам, мерцает изумрудными всполохами на грязном полотне земли. И какая-то жуткая склизкая псина на четырёх кривых ногах, которая наискось пробегает по лесной тропинке, оставляя за собой комья слизи… Минуту, ЧТО?... Элизабет останавливается, как вкопанная, спотыкается, лихорадочно пытаясь соскрести мысли в кучу. В эффекты от курения травки не входят галлюцинации, максимум — лёгкое искажение реальности, но уж никак не фантомные чудовища. Может, это была просто собака…? Собака без шерсти, которая нырнула в грубо выкопанный лаз под землёй? Серьёзно, Харрингтон? Девушка осторожно пятится на достаточно безопасное расстояние, чтобы трезво приглядеться к месту и понять, что это всего лишь глюки в заволоченном сладким туманом сознании. Но развороченная лужайка, обляпанная омерзительными мокрыми пятнами, остаётся всё такой же. А откуда-то из-под земли слышится утробный рёв.       — Вот же блядь… — еле выдавливает Элизабет и, ещё раз оступившись, опрометью бросается бежать — не разбирая дороги, прочь от этого места. Ноги, сбившиеся в кровь от бешеного бега, сами приводят её к дому. Мир лихо наворачивает круги перед глазами, когда девушка, запыхавшись, обессиленно падает на скамейку возле крыльца. Родители почему-то дома, несмотря на довольно ранний час для их плотных графиков. Искажённое ужасом сознание Элизабет подбрасывает ей мысль о том, что это не к добру.       — Где Стив?! — хриплым, севшим от испуга голосом кричит она.       — На тренировке, — машинально отзывается Кейтлин, изумленно взирая на дочь.       — Элизабет, что ты себе позволяешь?! — грохочет отец.       — И почему ты не на занятиях? — подхватывает мать. У Лиз слишком много эмоций и ни одного ответа. Не в силах справиться со шквалом непонятных двойственных чувств, её организм сдаётся. Забившийся в каждую напряжённую от бега мышцу стресс и страх стихийно вырывается наружу бессильными слезами.       — Дорогая, что с тобой? — обеспокоенно шуршит над ухом Кейтлин, мягко обхватив дочь за плечи.       — Надо сходить к Симмонсу, — бормочет Дэниел, уже налистывая в кожаном ежедневнике контакты психиатра.              — Не надо доктора Симмонса, — шмыгнув носом, просит отца Лиз. — Он зануда, у него на все случаи жизни один диагноз. И вообще, он в прошлый раз меня облапал.              — Элизабет, он врач, — устало вздыхает мистер Харрингтон.       — Это даёт ему право меня лапать? Пусть с головой работает, раз врач, а не с телом, — сварливо заявляет Элизабет.       — Вечное недовольство на месте, придирки тоже вернулись, силы на споры есть, — беззлобно усмехается мать. — Думаю, ты вполне здорова. Отец ещё что-то ворчит для проформы, но в целом инцидент успешно замят.

***

Пожалуй, впервые в жизни Элизабет действительно раздосадована тем, что её не посвятили в «братство» младшей гвардии и не наградили почётной рацией, чтобы всегда быть на связи с ребятнёй. Она ощущает себя слепым котёнком, который мечется по смутно знакомой, но совершенно непроглядной комнате. В её голове мелькают отрывистые факты, которые точно как-то связаны, но пробелов пока столько, что собрать их в кучу и выстроить хоть подобие общей картины не представляется возможным. Детали пазла разрознены и хаотично раскиданы по памяти Лиз. Таинственное поведение парней, парализующий страх и чёрный туман в голове Уилла, его «эпизоды» непонятного происхождения, о которых вскользь упоминал Майк и которые с тревогой крутила в голове Джойс. Тогда на поле мальчишка до смерти испугался, но вот чего…? Может, того самого существа, которое увидела сегодня Лиз? Да и вообще, во всей этой мутной истории с исчезновением Байерса было слишком много вопросов без ответов. В официальную версию, подкинутую властями, девушка верила не больше, чем в собственную нормальность. А истина неуловимо ускользала от неё — мальчишки думали об этом как-то отстранённо, и в целом набивали юные лихие головы настолько яркими образами, что поди разбери, где там заканчивалась их буйная фантазия и начиналась реальность.       — Лиз, дорогая, посмотри пожалуйста, как я выгляжу? Взволнованный голос матери отвлекает Элизабет от бесцельных раскопок в завалах книг и журнальных вырезок. Миссис Харрингтон мнётся в дверях комнаты дочери, одетая с иголочки и накрашенная на выход, и с беспокойством оправляет идеально сидящую юбку-карандаш.       — Прекрасно, как и всегда, — заверяет её Лиз. — А что такое?       — Ничего, просто… — женщина будто смущается, — Сегодня вечером будет фуршет, ну и хочется как-то… Элизабет скользит взглядом по напряжённой, деланно-уверенной матери, и давит печальный вздох. Несмотря на глубоко бальзаковский возраст, Кейтлин до сих пор невероятной красоты женщина, сохранившая стать и породу. Она даже не слишком смущается своего недуга, особенно в кругу близких и друзей, а таких у неё почти весь город. Но, стоит только поставить на кон её пребывание в элитном обществе подле супруга, как уверенность рушится, словно карточный домик. Ни один званый приём за последние десятилетия не проходил без перчаток из плотного кружева, которые миссис Харрингтон надевала и в мороз, и в жару, умело вплетая эту деталь в свой образ.       — Ты шикарная, мам, — честно говорит Лиз. — Он даже не посмотрит в другую сторону, пока ты рядом. Женщина задумывается на мгновение, сосредоточенно глядя на дочь. Они между собой никогда не откровенничали, и тем ценнее оттого становились такие нечастые, искренние комментарии. В её мыслях благодарность мешается с тревогой, затронувшей такой щепетильный вопрос, как верность Дэнни.       — Ещё бы попробовал посмотреть, — наконец горделиво бросает она, подбоченившись, чем вызывает у дочери невольную улыбку. — Харрингтонов ждёт успех…       — Харрингтоны сильнее всех! — охотно подхватывает детскую семейную кричалку Элизабет. Разговор с матерью вызывает у девушки прилив неожиданно тёплых и светлых чувств, поднимает подзапылённую за последнее время фамильную гордость. Лиз охотно бы изменила своему правилу и подкинула Кейтлин пару непреклонных идей о собственной неотразимости, но из-за необъяснимой херни недавних недель опасается лишний раз пользоваться своими фишками. А вскоре на нижнем этаже появляется Стив, сопроводив свой приход оглушительным грохотом и звоном.       — Да блять! — возмущённо орёт он, и Лиз понимает, что родители уже ушли. При них парень обычно старался быть сдержанным. Элизабет слетает вниз по ступенькам и застаёт брата, застывшего в растерянности и недоумении напротив рухнувшего на пол парадного семейного фото-портрета. Вычурная позолоченная рама треснула, а стекло пошло змеистыми трещинами по лицам Харрингтонов.       — Что за фестиваль пиздеца, я не понимаю?! — выходит из себя Стив, в бессилии плюхнувшись за длинный обеденный стол.       — Что-то ещё случилось? — осторожно интересуется Элизабет, но тут же прикусывает язык. Чего только с ними за последнее время не случилось.       — Помимо того, что вся моя жизнь катится к псу под хвост… да, случилось, — с досадой отзывается брат. — Сегодня этот псих опять разнёс нашу команду, и на турнире от школы в основном составе будут выступать они, а не мы. Лиз только тяжко вздыхает. Ей и в голову к Стиву лезть не надо, чтобы понять, как он расстроен и подавлен. Его неистовое отчаяние проступает сквозь плотно сжатые костяшки пальцев, мерцает кровавыми укусами на нервно поджатых губах. А вот в этом они, кстати, похожи. Элизабет присматривается к поникшему брату. Катает мысль и фразу в голове, как бильярдный шар по столу, прикидывая, с какой стороны подать, и стоит ли вообще сейчас брать ход.       — Нэнси приходила сегодня утром, — наконец осторожно сообщает она, и тут же ловит изумлённый жадный взгляд встрепенувшегося Стива. — Прости, я не сказала сразу, потому что в основном мы с ней просто посрались.       — Она приходила, чтобы с тобой посраться? — скептично уточняет Стив, в нетерпеливом волнении барабаня пальцами по столешнице. Лиз фыркает.       — Нет. Она была на взводе, хотела с тобой поговорить. Я не пустила.       — Ты… что, прости? — уточняет Стив.       — Не пустила её к тебе, — с трудом повторяет Элизабет, опустив голову, чтобы не встречаться со взглядом брата. — Я не хотела, чтобы она снова трепала тебе нервы.       — Когда в следующий раз решишь распоряжаться моей жизнью, предупреди заранее, ладно? — со злостью выплёвывает Харрингтон и спешит наверх переодеваться. Дверь его комнаты хлопает так громко и резко, что подрагивают хрустальные бокалы в старинном серванте на первом этаже. Лиз давит тяжёлый вздох в груди и с грустью смотрит на разбитый портрет, последние пару лет украшавший просторную столовую. Строгий отец с каким-то отсутствующим выражением лица, рядом мама в одном из своих самых элегантных нарядов и её неизменные перчатки на руках. А перед четой Харрингтон — пятнадцатилетний Стив и тринадцатилетняя Элизабет, также выряженные по случаю. И никому, кто мельком глянет на идеальную картинку, не будет известно, сколько скандалов, споров, уговоров и слёз стояло за этим простым снимком. Никто и не догадается, что широко улыбающийся Стив до боли сжимает в кулаки ладони, небрежно спрятанные в карманах брюк. Что улыбка Кейтлин натужная, вымученная, а свежий вид — результат трёхслойного макияжа и умелых рук фотографа. Потому, что вряд ли кто-то подумает, что смиренно стоящая перед камерой девчонка накануне устроила загул, из которого вернулась в непотребном состоянии, была притащена в фотоателье силой и угрозами отца, а под конец закатила истерику по поводу выбранного на съемку костюма. Элизабет делает глубокий вдох, прислоняя руку к повреждённому стеклу и пытаясь сосредоточиться на ощущениях брата в смутной, какой-то неосознанной попытке повлиять на него хотя бы через снимок. Образ Стива, с яростью швыряющего вещи из шкафа на кровать, подёрнут дымкой и показывается девушке неохотно. Но Харрингтон упорно хмурится и жмурит глаза, пробиваясь через сопротивление, и старается «передать» брату тепло. Её вышибает каким-то резким вскриком — чужим, грубым, незнакомым. Девушка торопливо распахивает глаза, но видит перед собой чужой коридор и чужого мужчину. Он в ярости, он замахивается и хочет ударить её, но Лиз со звоном роняет картину, громко верещит от ужаса, закрывая лицо, и механически выкрикивает только порывистое «НЕТ!». Она ждёт боли, но та не наступает. Когда Харрингтон решается вновь открыть глаза и оглядеться, она уже снова дома, в столовой, сидит на полу рядом с окончательно разбитым семейным портретом. Бегло смотрит в отражение, и опоясывающие стекло трещины искажают ее лицо в страшную гримасу. Лиз трясёт головой, сбрасывая наваждение, и решает списать этот «эпизод» на остаточное действие забористой травы Мансона, но вдруг вспоминает, что злое лицо мужчины из видения ей смутно знакомо. Эти глубоко посаженные глаза-льдины и эти вечно нахмуренные брови она уже видела один раз на заправке, когда в выходной день случайно наткнулась на семейство Харгроув-Мэйфилд полным составом. Макс и Билли громко собачились за то, купить в дорогу большую пачку чипсов или воздушного зефира, но спор прервал глава семьи, решительно и безапелляционно грохнув о прилавок связкой пива и проводив детей именно тем взглядом — ледяным, угрожающим, с едва сдерживаемой яростью. Обоих тогда как ветром сдуло, а старший Харгроув расплачивался на кассе нарочито медленно, придирчиво, с каким-то садистким удовольствием пересчитывая каждую монетку сдачи. Стоящий за ним в очереди отец Элизабет сделал замечание, на что тот лишь огрызнулся. Понимание того, что в этот раз ей причудился папаша Харгроува, никоим образом не успокаивает Элизабет, а наоборот, беспокоит ещё больше. Он тащит её за собой, как на аркане. И ей становится всё сложнее отрываться от этой непрошеной связи. Всё сложнее различать, где заканчивается её собственная реальность и начинается чужая. Ей уже наплевать на то, что именно вызвало такой диссонанс, она знает одно: надо срочно от этого избавляться. Пока не стало слишком поздно.