sᴛʀɪᴋᴇ ᴏᴜᴛ ᴏғ ᴍʏ ᴍɪɴᴅ

Элизабет с трудом заставляет себя идти по незнакомому, но интуитивно правильному маршруту, опустив взгляд под ноги, будто опасаясь, что её здесь заметят. Если уж сегодня у Харрингтонов день разбора полётов, то пора и ей перестать прятаться и увиливать от неизбежного разговора. Менее романтичного, но ничуть не менее тупого. Дома вдоль Черри-Роуд выглядят, как наспех вырубленный пролесок: неказистые, кривоватые, с проплешинами в нестройных рядах. Даже шагая по наклонному тротуару средь бела дня, Лиз невольно оглядывается по сторонам и ёжится. Каково тут по вечерам, когда узкие участки освещают только редкие (сто процентов, наполовину нерабочие) фонари, Харрингтон не хочет даже знать. Тем более необычно посреди этой около-заброшенной территории выглядит сияющий наполированными боками кобальтовый «Шевроле», припаркованный прямо на газоне. То, что он так небрежно брошен, уже кое-что говорит о его владельце. Например, что, кто бы ни орудовал по опасному району, здесь их не боятся. Элизабет медлит пару минут прежде, чем постучать в дверь, топчется на бетонном пороге. На мгновение её охватывает безудержное желание развернуться и уйти, но она мысленно щипает себя за руку и протягивает ее к обшарпанной обивке. Она даже выдыхает с облегчением, когда дверь ей открывает именно Билли. Почему-то у неё не было плана, как объяснять свой внезапный визит Макс или их родителям. Если бы Лиз попросили подобрать слова для описания выражения лица Харгроува в момент, когда он увидел её на пороге, ей бы не хватило и толкового словаря.       — Надо поговорить, — не дожидаясь вопросов, хамства, или просто приветственного кулака в морду, сообщает Элизабет.       — Да что ты? Я весь во внимании, — развалисто припав к дверному косяку, паясничает Билли.       — Сейчас вот вообще не до подъёбов, — хмурится Лиз. — Это серьёзное дерьмо.       — Что я тебе говорил насчёт ругательств? — осуждающе цокнув языком, напоминает Харгроув. Элизабет обречённо вздыхает. Её надежды вывести этот разговор в хоть сколько-нибудь адекватное русло рушатся на глазах, как и уверенность в том, что её ядовитому оппоненту можно вообще что-либо объяснить.       — Я думаю, что мы ментально связаны, — выпаливает она, похерив все церемонии вежливости и аккуратные подходы к теме. Виснет продолжительная, по меркам её замершего сердца, пауза, а потом напряжение вдруг разбивается о внезапно громкий и резкий хохот Харгроува.       — Это нихрена не смешно, — осуждающе замечает Лиз, глядя с обидой исподлобья.       — Что, прости? — закончив перфоманс, с притворным интересом осведомляется Харгроув. — Ты себя-то вообще слышишь?       — А ты не видишь, что происходит какая-то херня? — парирует она, взывая к последним крупицам его разума.       — Однозначно, происходит какая-то херня, начиная с того, что ты здесь, — охотно подтверждает Билли, многозначительно приподняв брови и оглядывая незваную гостью.       — То, что я здесь — это уже следствие. А причина в том, что я знаю, прямо знаю, когда тебе плохо, больно, страшно… и ты знаешь то же самое про меня. Это кажется обычным чувством, но просто ты понимаешь, что оно не твоё. И не знаешь, откуда оно взялось, — путано вываливает свою мысль Лиз. На мгновение ей кажется, что он задумался. Опустил вниз взгляд и медленно вздохнул, будто вспоминая о чём-то тяжёлом. Но уже через секунду вскинул голову со смешком, обдав её приторным запахом лака и табака, кое-как перебитого морозно-мятной жвачкой. Он привык никого не пускать на свою территорию — во всех возможных смыслах. И, когда кто-то без спроса подходит на такое опасно близкое расстояние — ответ будет соответствующим.       — У тебя дома, наверное, много книжек про романтичных принцев и сказочных принцесс, — почти мечтательно тянет он, но всё его наигранное благодушие сдувает в тот же миг, и выражение лица меняется, как по режиссёрскому щелчку. — Вот иди и читай их. Поговорим, когда поймёшь, чем занимаются взрослые люди в реальном мире. Он захлопывает дверь так внезапно, что чуть не задевает лицо Лиз. Что ж, в навыках гостеприимства они уже вполне могут посоревноваться. Стоя на каменных ступенях, как оплёванная, Элизабет медленно, но верно понимает, почему Макс с завидным постоянством провожает своего брата показательным жестом среднего пальца.       — Окей. Я пыталась по-хорошему, — вздохнув, с чистой совестью резюмирует девушка и вытаскивает из рюкзака походный нож, подаренный Стивом на её десятилетие, когда она предпочитала куклам патрулирование лесов и лазанье по деревьям. Острое лезвие проходится по тонкой коже девичьей ладони, как по маслу, оставляя почти изящный порез. Лиз сжимает зубы и кровящую ладонь, выжидательно прикрывает глаза. Три, два, один…       — Харрингтон, какого грёбанного чёрта?! Элизабет оборачивается на возмущённый вопль с заведомо подготовленной усмешкой и демонстрирует шипящему от боли Билли такую же, как у него, кровоточащую рану.       — Вчера утром перед школой мне обожгло глаза едким гелем для душа. Так больно, что, кажется, будто ты ослеп, — она чеканит безапелляционно, глядя прямо на Билли и загибая на счёт пальцы повреждённой руки, с которой стекает густая алая струйка. — Позавчера я испугалась… как никогда в жизни, это не могло пройти мимо, тем более, ты свалил из города. Да-да, поздно возвращался по шоссе из пригорода, — Лиз фыркает, отвечая на вопросительный взгляд, и добивает фактами: — В ночь после Хэллоуина тебе разбили левую щёку и рёбра в верхней части — не слишком заметно, но ходить тяжело. И каждый чёртов день перед сном тебе так страшно, что пальцы немеют. А знаешь, что ещё? Сейчас ты тоже понял, что это я. Харгроув молчит, задумчиво кусая верхнюю губу, и всё не понимает, куда деть бегающий взгляд: переводит его с подошедшей ближе Элизабет себе под ноги, а потом на свою рассечённую ладонь.       — А теперь я расскажу тебе про охуевших принцев и проебавшихся принцесс. Ага? Мягко задев застывшего Билли плечом, Элизабет проходит вдоль дома по участку и невозмутимо плюхается на подвесную качель, криво вбитую сбоку от здания. Бессмысленно покачивается, ковыряя ботинком рыхлую землю с редкими травинками, пока не слышит, как рядом скрипит цепь и щёлкает зажигалка. В её свободную от качели руку опускается какая-то бумажная полоска, и Лиз, инстинктивно отдёрнувшись, с удивлением смотрит на пластину цветастого лейкопластыря с дурацким рисунком Микки-Мауса.       — Всё, что нашёл у Макс, — отстранённо комментирует Билли.       — Перекись? Вата? — с недоверием уточняет Лиз.       — Обойдёшься, — парень криво усмехается. — Максимум могу харкнуть.       — Если я умру от заражения крови, то ты тоже, — напоминает девушка. Они ещё немного молчат, глядя в пустоту перед собой и думая каждый о чём-то своём.       — Ну, и что значит эта «ментальная связь»? — наконец рвёт тишину Харгроув. Он пытается звучать с сомнением и вызовом, но сквозь тон проклёвывается живое любопытство.       — Представь, что ты вдруг чувствуешь то же, что другой человек, будто залезаешь к нему в голову. Но смотришь не со стороны, а как бы изнутри. Он честно думает. Спотыкается о коварную растяжку собственного нежелания представлять себя на месте других. Подводит неутешительный итог ещё более недоумённым хмыканьем и почти искренне заинтересованным взглядом.       — Откуда бы этому вообще взяться? Вот так, рандомно, ни с чего? Непростой момент наступает Элизабет на горло, обвивает грызущим стыдом и сковывает язык горьким привкусом вины.       — Предположим, я могу влиять на чужие ощущения, — с трудом выдавливает она, не глядя на собеседника. — Но, вместо того, чтобы сделать это и уйти, как обычно, я почему-то застряла именно в твоей голове. Следующая фраза звучит в её ушах ещё до того, как срывается с его губ вперемешку с плотным дымом.       — И за каким хером ты туда полезла?       — Ты докапывался до Стива, — припоминает Лиз, дёрнув худым плечом. — Я хотела любезно попросить тебя перестать, но почему-то всё сработало вот таким извращённым образом. Элизабет пинает некстати подвернувшийся камень и использует все возможные паузы, чтобы дать себе время, которого у неё больше нет. Хотя бы часть, значительную часть своей непростой истории ей придётся вывернуть перед почти незнакомым, не самым приятным, и уж точно не безопасным собеседником. Но вместо этого в её голове приливом поднимается воспоминание о том, после чего она вообще сюда пришла, и у неё вырывается невольное:       — У тебя в комнате на радиаторе висят наручники. Билли ухмыляется косо, с вызовом взглянув на незваную собеседницу.       — Мало ли, какие у меня есть игрушки. Некоторые девчонки любят, когда их пристёгивают, — нарочито-игриво замечает он, но в мыслях его помимо воли бешеным калейдоскопом проносятся совершенно иные образы.       — Не пизди, пожалуйста, — качает головой Лиз. — Я видела, как ты сидел там, на полу. С разбитым лицом. Пристёгнутый. Ты не думал заявить в полицию?       — Дай-ка подумать: донести копам на благочестивого офицера с безупречной репутацией, — саркастически, притворно задумавшись. — Пожалуй, лучше пощажу последние целые рёбра.       — Я могла бы… ну, знаешь… попросить его перестать, — загадочно хмыкает Элизабет.       — Себя для начала попроси, ведьма хренова, — грубо огрызается в ответ Харгроув. — И нечего торчать у меня в башке. Она из-за тебя болит.       — Она болит из-за того, что тебя ею регулярно прикладывают, — она искренне отнекивается от вменяемых ей претензий, почти с возмущением. — И из-за говёного пива.       — Тебя забыл спросить. Тягостное, ленивое молчание ещё какое-то время висит в мёрзлом воздухе медленно надвигающегося вечера, проходится холодком по коже, и в бессилии разбивается о хриплый голос Билли.       — Зачем ты вообще пришла?       — Я хочу это прекратить, — слишком быстро, лихорадочно отвечает Элизабет. — Не знаю, как именно, но мне, вообще-то, тоже не упёрлось делить с тобой всё подряд.       — Ты начала. Тебе и прекращать. Или тебе моё благословение нужно? — насмешливо уточняет Харгроув.       — Может, если я пойму, с чего именно это началось, то пойму и то, как это остановить.       — Вопрос всё тот же, Харрингтон, — с раздражением повторяет он. — Что тебе от меня надо? Элизабет злится. У неё самой был очень смутный ответ на этот вопрос, и то, как остро подсвечивает его Билли, выбивает последнюю почву из-под ног.       — Может, мне надо было просто сказать об этом вслух, чтобы оно хотя бы прекратило быть какой-то таинственной хуйнёй, — отрывисто бросает Лиз. — Может, я думала, что ты тоже… ну, типа… поймёшь, о чём я. Может, надеялась, что ты тоже живой человек. Не знаю. Я уже нихуя не знаю. Тонкая подошва наждаком проходится по промозглой земле, когда Элизабет спрыгивает с качели и порывистыми шагами идёт к выходу с участка, не оглядываясь. И правда, на что надеялась, идиотка… Билли провожает её оценивающим прищуром, смачно затягиваясь вслед решительной фигурке, роняет в пустоту какую-то одному ему понятную усмешку, и за несколько размашистых шагов догоняет гостью.       — Долго? — лаконично интересуется он у неё, поглядывая на массивные наручные часы.       — Что?       — Твоя вся вот эта история — долгая?       — Достаточно, — бурчит себе под нос Элизабет, не больно-то довольная тем, что её остановили на полпути позорного бегства.       — Тогда иди продумывай сюжет, ведьма, — юноша безрадостно ухмыляется краем рта, выпуская в сторону едкий сигаретный дым и прицельно стреляет окурком в жестяную банку. Только оценив свой успех, переводит взгляд на Элизабет. — Заеду за тобой в девять.       — Я боюсь, что с развязкой мне понадобится помощь, — на удивление честно и почти беззащитно отзывается девушка.       — Разберёмся, — бросает он и многозначительно смотрит на выход с участка за её спиной. На один миг ей даже становится жаль его. Он выглядел как ребёнок, которому сказали, что аттракционы отменяются, а вместо них будет лекция по арифметике. И вот сейчас он, пройдя через недовольство, гнев, расстройство, и даже смирение, судорожно пытается выудить хоть какие-то плюсы из ситуации. Элизабет, правда, пытается понять его. А потом, мягко ступая по поросшим мхом ступеням участка ближе к выходу, она невольно ловит чужую мысль.       Перкинс сегодня пусть летит нахер. Трахнуть эту — даже больший квест. Интересно, ей хоть шестнадцать-то есть?… Элизабет бросает в жар и в краску, она разворачивается так резко и возмущённо, что хлещет себя по спине тяжёлыми густыми кудрями.       — Эй, мудила! Держи свои мысли при себе! — орёт она через плечо.       — А ты не лезь, куда не приглашали, — мигом отзывается Билли уже с входной террасы. — Устроила, блядь, пастбище у меня в голове. Вот и собирай урожай. В пару яростных прыжков Элизабет преодолевает крутые ступеньки и вновь оказывается на пороге перед хозяином дома, до боли в костяшках сжимая кулаки. Дышит прямо в насмешливое лицо перед собой, и отчаянно хочет стереть эту снисходительную ухмылку.       — Как собрала, так и верну обратно, — уверенно и гневно заявляет она. — Внимай: для утирки носа твоим грошовым блядям я не подхожу. Ты же любишь попроще, вот и выбери себе что-то, что состоит из сисек и дырки между ног. Мозг, совесть и гордость — уже слишком сложная для тебя комплектация. А я, надеюсь, скоро избавлю тебя от своего общества. Она бросает в его нахальную физиономию хлёсткими, как пощёчины, словами. Выдыхает комок напряжения, подрагивающий в груди, и уходит, оставляя последний выпад за собой.       — В девять, Харрингтон, — летит ей вслед, и она, не оборачиваясь, следует примеру Макс, отвечая лаконичной демонстрацией среднего пальца.

***

Лиз возвращается в подозрительно тихий дом. Ни родителей, ни Стива, ни даже вездесущей ребятни — и это после всей творящейся шумихи.. Домашний телефон Байерсов не отвечает, Уилеров — безнадёжно занят. Элизабет с грустью вздыхает. Шанс того, что брат успешно помирился с Нэнси, кажется ей близким к нулю — или, по крайней мере, очень хочется, чтобы так было. Выйдя во двор, она втягивает носом прохладный воздух и прикрывает глаза.       «Стив», — чеканит она у себя в голове, изо всех сил пытаясь оживить перед глазами образ брата, его негромкий низкий голос, запах «Драккар Нуар» и дорогущего травяного шампуня. Элизабет только успевает зацепить шарканье кроссовок по узкой железной балке, запах сырого мяса и сильную тяжесть в груди, когда ее повреждённая ладонь напоминает о себе ноющей болью, и мысль тут же сбивается. В ноздри отчетливо ударяет диковинная смесь сандала, машинного масла, сигарет и крови. Лиз сплёвывает себе под ноги этот прилипчивый шлейф и решительно направляется к железнодорожным путям. Она понятия не имеет, что старший брат делает там, на заброшенной дороге, но под его ногами совершенно точно рельсы. А через четверть часа беготни по следу, словно гончая, Элизабет уже сама перепрыгивает через покрытый первой изморозью металл, чтобы не поскользнуться в попытках догнать две шустрые фигурки.       — Стив! — кричит она, когда до брата остаётся меньше десяти метров. Он, предсказуемо, не в восторге.       — Ты здесь что забыла?       — От вас за версту несёт, как от скотобойни, — Лиз демонстративно морщит нос, хотя запах свежей говядины — это вообще последнее, что давало ей наводку. — Чем вы тут занимаетесь? Это что за облагораживание территории?       — Это приманка, — цокает языком Дастин. — И не для тебя, а для Дарта.       — Хендерсон! — предупреждающе рявкает Стив.       — Это из игры, — поспешно оправдывается мальчишка. — Мы тут типа реконструкцию делаем.       — Иди домой, — подавив тяжкий вздох, наказывает Стив. Его голос слишком нетвёрдый, взгляд слишком бегающий, а порывистый шаг, которым он догоняет Дастина, слишком быстрый. Брошенная посреди железной дороги Элизабет разменивает последний козырь.       — Вы хотите поймать большую склизкую тварь на четырех лапах, которая роет землю? Парни останавливаются как вкопанные, Дастин с шумом роняет ведро. В звенящей тишине слышно, как ошмётки рубленного мяса шлёпаются на землю. Стиву иногда не нужно произносить слов, чтобы заговорить с сестрой. За годы жизни бок о бок им хватает пары взглядов, чтобы друг друга понять. Не всегда этот молчаливый диалог приводит их к общему знаменателю, но это уже вопрос второстепенный. И вот теперь, когда старший брат угрожающе медленно возвращается к ней, Элизабет успевает выслушать всё, что не срывается с его плотно поджатых губ.       — А теперь поподробнее, и по порядку, — выдыхает Стив, подойдя к сестре. Дастин обнаруживается где-то под локтем у старшего товарища, с любопытством выглядывая из-за его спины.       — Я видела эту… штуку… вчера, но подумала, что это какой-то жуткий глюк, — сбивчиво объясняет Лиз, напрягая память, подёрнутую пеленой дурманной завесы. — Он прошёл… прополз… мимо, и ушёл под землю в выкопанную яму. Я не рассматривала, просто убежала.       — Где? — требовательно уточняет Харрингтон-старший.       — В старом пролеске, ближе к свалке. Стив хмуро кивает Дастину, машет рукой в жёлтой хозяйственной перчатке, показывая направление.       — Какого хрена ты забыла на старой свалке — отдельный вопрос, и я про него помню.       — Гуляла, — по привычке невпопад брякает Лиз.       — Ага, самое место для прогулок, — недоверчиво тянет Стив. — Опять шаталась с этим придурком Мансоном? Тебе мало было?       — Боже, Стиви, ну не нуди, — закатывает глаза Элизабет. — Нашёл, что вспомнить, какие-то сраные две недели столетней давности.       — Эти две недели стоили мне всей нервной системы, а тебе чуть не стоили жизни, — возмущённо напоминает он. — Я серьёзно, держись подальше от этого фрика, он постоянно влипает в какие-то мутные истории. Ничем хорошим это не закончится.       — Прости, мне забило уши, или ты сейчас пытаешься распоряжаться моей жизнью? — невинно уточняет Элизабет, скользя хитрым взглядом по лицу брата. Стив хмурится. Смотрит на неё вроде и сурово, но одновременно с диким беспокойством. В обычно лукавом и весёлом взгляде сейчас ни тени былых настроений — только тяжесть, сомнения, и боль. Лиз хочется нырнуть в тёмные воды его глаз и разлить там столько света, что схлопнется даже солнце. В глазах Стива Харрингтона заслуживает отражаться весь свет этого мира, а не бесконечная мутная тоска.       — Убеждать тебя свалить домой бесполезно, да? — на всякий случай уточняет он.       — Абсолютно, — заверяет Лиз. Она обгоняет брата и равняется с насупленно семенящим впереди Дастином.       — Расскажи, с чем мы имеем дело.       — О, это долгая история, — опасливо тянет Хендерсон, но впереди у них еще с десяток километров пешим, и всё, что ему остаётся — тяжко вздохнуть перед рассказом.

***

Вряд ли Элизабет предполагала, что показавшееся ей просто глюком может развиваться по такому сценарию, и разворачивать список действующих лиц в самые неожиданные стороны. Когда над пылью на вершине карьера показался силуэт Лукаса, девушка не удивилась. Младшие парни всегда существовали на отдельной ото всех единой волне: знает один — знают все. Но вот когда с багажника его велосипеда ловко спрыгнула Макс, в голове Элизабет зароились вопросы без ответов. Благо, что мысли рыжеволосой занимал в основном скепсис ко всему происходящему, и совсем немного интереса к присутствию Лиз. Когда же дети занялись усиленным баррикадированием старого автобуса и параллельными препирательствами, в сознании Максин вообще осталась только фраза «Боже, какие идиоты». Сумерки подобрались как-то слишком резко, и ещё раз напомнили о приближающихся холодах. Дни короче, ночи всё более морозные, зато кристально ясные — время, когда иссиня-чёрное небесное полотно усыпано звездами, и видно их так ярко и чётко, что кажется, будто они вот-вот посыпятся прямо на голову. Элизабет ловит этот удивительный пейзаж, развалившись на крыше бесколёсного грузовика и выпуская перед лицом пары холодного воздуха вперемешку с плотным табачным дымом.       — Просто, чтобы понимать: мы караулим неведомую хрень, которая вырвалась из подвала Дастина, сожрала стены, землю, кошку, идёт на запах сырого мяса… мы караулим её с тремя детьми и одной битой? — спрашивает она, не поворачивая головы, когда слышит знакомую мягкую поступь. Стив чиркает зажигалкой. Не выуживая манерно из-за уха сигарету, не собираясь закуривать. Больше, чтобы выиграть время на ответ, хотя ответов здесь нет ни у кого.       — Одна бита, нашпигованная гвоздями, канистра с бензином, и заброшенная свалка на отшибе города, — слабо отбивается брат, и Лиз не глядя знает, что на паузе он поджимает губы. — Если это то, о чём я думаю, то его нужно запереть и сжечь.       — Вы уже встречались? Стив не отвечает. Прокручивает в тонких длинных пальцах вычурную зажигалку с отпечатанным на протёртом боку фениксом — ещё ребёнком стащил её из кабинета отца, чтобы попонтоваться, да так и оставил у себя.       — Предприму последнюю попытку: иди домой, — глухо бросает он. Элизабет резко садится на крыше, свесив ноги к выбитым окнам. Несмотря на вечернюю изморозь, её щеки горят, а глаза возмущенно сверкают в темноте.       — Ты бы оставил меня в такой ситуации? — на тон громче и грубее спрашивает она. — Пошёл бы домой пить чай с маминым вишневым рулетом, трещать об оценках в школе, и делать вид, что всё в порядке? Что я не рискую жизнью на другом конце города?       — Нет, но это…       — Тогда с чего ты решил, что я так сделаю? — негодует Лиз, распаляясь на ходу, но её отрезвляет ледяная ладонь старшего брата, которой он обхватил голую девичью щиколотку чуть выше бортика спортивных кед.       — Просто обещай мне, что, если начнёт происходить какая-то хрень, то ты убежишь, — твёрдо чеканит он, вскинув голову к обиженной девушке. — И заберёшь детей, по возможности. Хотя бы так, Лиззи. Помедлив, она хмуро кивает, не глядя на брата. Резко тушит о ржавый бок грузовика недокуренную сигарету, спрыгивает вниз и слишком решительно шагает к автобусу, уцепив по дороге бочку для дополнительной баррикады.       — Не жертвуй собой, — бросает она, обернувшись на полпути. — Это никому не нужно. Ни тебе, ни им, ни мне тем более. Стив, как раз закуривший в этот момент, вскидывает голову на звук её голоса, и, выдержав паузу в длинный вкусный затяг, философски отзывается:       — У вас будет шанс спастись. Вы ещё мелкие, вся жизнь впереди. Она разворачивается резко, яростно хлестнув себя тугими кудрями по спине. Даже в темноте видно, как неистовым возмущением блестят её глаза.       — И что, нам жить всю эту жизнь с осознанием, что ты подставился? Просыпаться каждую ночь в холодном поту? — повышает голос Элизабет. — Нет, Харрингтон, ты конченный эгоист!       — ?!       — Думаешь только о том, как будешь славно и благородно выглядеть со стороны, — с жаром выпаливает Элизабет. — Как Нэнси Уилер будет обмахиваться розовым платочком на твоих похоронах и томно вздыхать. Как все произнесут речь про «героя Стива». Как Хаген и Перкинс будут пристыженно подбирать слова почтения. За долю секунды девушка меняется, и на смену обиде и злости на её бледном лице всполохами возмущённого румянца проявляется боль.       — Но, знаешь, там за кадром ещё мама, которая лежит на земле и умоляет не закапывать её мальчика. Там папа, который молчит изо всех сил, потому что, если откроет рот, то разревётся, как младенец. Там я, которая не знает, как жить, когда из меня вырвали половину сердца, — отчаянно выкрикивает она, хотя голос предательски дрожит на ледяном ветру. — Сначала подумай об этом. А потом лезь на амбразуру там, где тебе хотят и готовы помочь. Пусть даже и мелкие. Не дожидаясь ответа от ошеломлённого Стива, она вновь подхватывает ржавую бочку и упорно тащит за собой, позволяя порывам ледяного ветра сбивать с пылающих щёк злые слёзы.

***

К моменту, когда город окончательно накрыло непроглядной темнотой, накал затаенных эмоций в старом автобусе зашкаливал настолько, что напряжение можно было прощупать руками. Казалось, что воздуха внутри совсем нет, несмотря на то, что их укрытие насквозь продувалось через многочисленные щели, разбитые окна и покоцанное дно. У каждого участника вечерней засады было так много противоречивых чувств и мыслей, что никто не высказывал их вслух. Впервые на своей памяти Элизабет сидела в окружении словоохотливых младших и слушала трагичную тишину, изредка прерываемую безответным шорохом рации и щёлканьем зажигалки Стива. Сперва Макс, непривычная ко всем подобным вылазкам, ещё пыталась задавать вопросы, но её быстро урезонило искреннее возмущение сверстников и серьёзная сосредоточенность старших. Она жила в Хоукинсе всего пару месяцев, но уже успела понять, что Харрингтоны не из тех, кто будет вестись на какой-то дурацкий развод и уж тем более сидеть взаперти с малышнёй посреди ночи, поигрывая далеко не бутафорским оружием. От невесёлых мыслей горе-шпионов отвлекает жуткое утробное рычание и мерзкие чавкающие звуки где-то неподалёку. Все вытягиваются в струнку, прислушиваясь к шорохам и приглядываясь сквозь прорехи в заслонках баррикад. Элизабет не слишком хорошо видит в темноте, но всё равно различает силуэт худощавого, массивного нечто на длинных ломких ногах. Которыми оно, без сомнения, запросто нагонит кого угодно.       — Это точно не какой-нибудь койот? — свесившись из люка на крыше, с сомнением интересуется Макс. На неё тут же шикают все парни.       — Где ты, нахрен, видела такого койота? — осипшим от напряжения голосом недоумевает Лукас, который разглядывает непрошеного гостя в бинокль с крыши. Будто бы поняв, что обсуждают его, существо тут же прекращает движение и останавливается поодаль, у самых границ свалки на низине, устланной клубами ночного тумана.       — Ну, давай-давай-давай… — нервно шепчет Стив, покручивая в руках биту.       — Может, ему наше угощение не нравится? — будто бы даже с беспокойством причитает Дастин, припав курносым носом к щели.       — Вы, надеюсь, додумались хотя бы отравы туда сыпануть? — вполголоса уточняет Элизабет, но встречает такое безмолвное отчаяние в глазах ребят, что ответ уже не требуется. Буркнув себе под нос что-то вроде «Ясно», Лиз поднимается по лестнице, ведущей на крышу автобуса, чтобы свериться с картиной вперёдсмотрящего Синклера.       — Дай бинокль, — просит она, но парень только отмахивается и придвигается ещё ближе к краю крыши.       — Нет. Я соглядатай. Я слежу за всем, — сосредоточенно чеканит он, всматриваясь в сизый полумрак. Но Элизабет и бинокль уже не нужен, чтобы увидеть, как юркая уверенная фигура отделяется от их укрытия и наскоками двигается в сторону замершего чудища.       — СТИВ! — громко хрипит девушка, чудом (и цепким хватом Макс) не соскользнув с обзорного пункта. — Стив, ты псих?! Иди назад!       — У меня тут небольшое свидание… — не оборачиваясь, бросает Харрингтон, приземистыми шагами двигаясь к цели и призывно помахивая битой. Блядь, блядь, блядь. Стив почти непринуждённо насвистывает сквозь туман, привлекая внимание монстра, подзывает его, как припозднившегося на ужин кота. Вот только здесь ужин — это он сам.       — Твой брат сумасшедший! — категорично заявляет Максин, дёрнув Элизабет за край джинсовки.       — Твой брат обалденный, — с придыханием поправляет Дастин, который с восторгом наблюдает за происходящим через открытую дверь автобуса. Тварь, чьего внимания так упорно добивался Харрингтон, наконец отвечает ему вызывающим глухим рёвом и неторопливо, почти мерно вышагивает на кривых ногах сквозь пелену тумана, подходя ближе.       — О Господи, почему он такой большой…? — растерянно шелестит Дастин.       — Стив! Стив! — оживляется с крыши Лукас, призывно колотя по гнилому металлу. — Стив, на три часа!       — И на двенадцать… и на шесть… — свистящим от ужаса шёпотом подхватывает Хендерсон, и на мгновение выпрыгивает из автобуса. — СТИВ, НАЗАД! ОТМЕНА! НАЗАД! — похерив последнюю скрытность, во всю глотку орёт парень. Стив оглядывается, почувствовав коллективную панику. И в тот же миг на него с азартным рыком с трёх сторон бросаются чудовища. Элизабет кричит, пытается вырваться на помощь брату, но её удерживают Лукас и Макс.       Одного камикадзе в этой семейке достаточно. Всё происходит так стремительно, будто кто-то снял их долгое ожидание с паузы и запустил ускоренную перемотку. И вот перед глазами, как на резво бегущей вперёд плёнке, мелькают плохо различимые фигуры: Стива, который, сгруппировавшись, ловко перемахивает через препятствия на пути отхода в тыл, неповоротливых, но очень шустрых чудищ, и голосящих на все лады детей.       — Быстро вниз! ВНИЗ! — орёт Элизабет, сталкивая Мэйфилд и Синклера с крыши в салон. Они втроём дружно приземляются в укрытие, и делают это как раз вовремя: под всеобщий гомон на ступени автобуса взлетает всклокоченный после погони Стив, и его коллективными усилиями затаскивают внутрь, не забыв подпереть дверь массивной бочкой.       — Сумасшедший, ты… сумасшедший! — тараторит Элизабет, бегло осматривая брата на предмет повреждений. Тот ничего не говорит, только толкает её за свою спину и прикрывает детей.       — Баррикады, окна! Быстро! — командует Лукас. Они хватают первое, что попадается под руку из стащенных в укрытие заслонок: какие-то старые двери, доски, куски шифера, ржавые щитки. Кое-как латают уязвимые зоны. Внутри мигом становится непроглядно темно, а единственный источник света — люк на крышу. Ребята синхронно вскидывают головы и думают в этот миг об одном и том же: они крупно облажались. Возможно, в последний раз в своей жизни. А потом старый автобус сотрясается под налётом здоровенных сильных туш, жадных далеко не только до мелко шинкованной говядины. Стив сгребает визжащих детей в кучу, Макс в шоке бормочет какую-то бессвязную чушь, Дастин отрывисто кричит в рацию. Элизабет, застыв в оцепенении где-то под локтем у старшего брата, осоловело глядит перед собой и не верит. Всё происходящее здесь-и-сейчас кажется ей каким-то дурацким неправдоподобным ужастиком — тем самым, когда хочется трясти телевизор и орать в лицо главным героям об их непроходимой тупости. Вот зачем вы, дебилы, полезли на неведомую хрень, да ещё таким «непобедимым» составом? Упоминание о том, что эта хрень сожрала кота и за несколько дней разрослась в размерах, ни о чём вообще не намекнула? На какое-то обрывистое мгновение Элизабет выпадает из реальности, и это удивительным образом даёт ей фору. Встрепенувшись от гулкого скрежета когтистых лап по крыше, она отталкивает от лестницы верещащую в ужасе Максин и вскидывает взгляд ровно на подобравшееся сверху чудовище. У него нет морды, но есть огромная раскидистая пасть, как у растения-мухоловки, с такими же острыми зубами внутри. Оно распахивает эту пасть и страшно ревёт на Элизабет. Стив уже бросается к лестнице с битой наперевес, но Лиз поднимается выше раньше, чем он. Теперь она видит монстра совсем близко, и почти может пересчитать склизкие складки на его костистом теле.       УБИРАЙСЯ ТУДА, ОТКУДА ПРИШЁЛ. Какой-то совершенно новой, незнакомой для неё самой силы волна за доли секунды поднимается из груди и ударяет в мозг яростным импульсом. Лиз стискивает зубы и чувствует, как из носа на нижнюю губу струится кровь.       ПОШЁЛ ВОН! Монстр снова ревёт — на этот раз уже в сторону, будто обращаясь к сородичам — и, напоследок скребанув когтями по крыше, уходит. Все обитатели горе-убежища несколько мгновений неверяще прислушиваются к отдаляющимся звукам бега, к хрусту ломающихся веток и непривычной, угрожающей тишине.       — Они испугались Лиз? Или Стива? — растерянно предполагает Дастин, оглядывая друзей, но осекается на полуслове. Проломив несколько хлипких ступеней, с лестницы безвольно скатывается Элизабет и грузно падает на пол. Ребята мигом обступают девушку.       — Лиззи! Лиззи! — испуганно зовёт её Стив, потряхивая за плечи.       — Я бы от такого тоже вырубился, — сочувственно подмечает Лукас. — Если бы видел в первый раз.       — У неё кровь! — привлекает внимание мальчишек вусмерть напуганная Макс.       — И она не вырубилась, — добавляет Дастин, присмотревшись к лицу Элизабет и её полуприкрытым векам.       — Лиззи, ты меня слышишь?! — громко причитает Стив. Она слышит. Но голос брата, как и тень переговоров младших ребят долетают до неё отдалённо, словно пробиваясь через толщу воды. Густую, вязкую, чёрную. Ледяную, как сама Пустота. И безвылазную, как омут чужих мыслей. В невесомости проходит какое-то время прежде, чем Элизабет понимает, что она в гостях. У кого-то, кто отчаянно сопротивляется, боится, убегает, и одновременно изо всех сил пытается удержаться. Удержаться от того же — от падения в чёрную бездонную пропасть, от того, чтобы стать очередной каплей в этих непроглядных водах.       — Уилл? — наудачу зовёт Харрингтон, не слыша собственного голоса. Липкий туман страха добирается до неё, окутывает непосильно тяжёлым ватным одеялом. Она не чувствует своего тела, но уверена, что её разбирает крупная дрожь. А потом чужой животный ужас и мольбу разрывает огнём яростной злобы, жажды мести. Элизабет кричит, ощущая страшное давление в сознании, скрученном в тугой сгусток гнева.       Отомсти. Убей. Разрушь. Этот же дикий панический вопль вырывается из груди девушки, когда она скребёт пальцами по прогнившему металлу, загребая ржавчину под ногти. Когда резко срывается с места в панической необходимости хоть куда-то бежать. И когда, ощутив под пальцами влажный холод земли, сотрясается в мощном рвотном позыве.       — Оставь его! — надрывается Элизабет, яростно вгрызаясь руками в сырую землю. Что-то или кто-то управляет сознанием Уилла и сеет в светлой мальчишеской голове страшные мысли, которые тот просто не в состоянии вместить. И Байерс борется, пытается дать отпор, но это гораздо сильнее него. Оно способно подавить сознание, захватить власть. Это оно прячет мысли Уилла, его личность так глубоко, что даже телепат не может достать. И ему не нравится, что Элизабет видит всё это.

***

Харрингтон резко садится, жадно зачерпнув ртом воздух, будто вынырнув с большой глубины. Вокруг кучкуются всё те же обеспокоенные лица, кроме Стива.       — Что с тобой было?              — Тебе плохо? От голосов мальчишек, наперебой сыплющих вопросами, голова гудит только сильнее, мешая сосредоточиться.       — Не мне, — рвано выдыхает Лиз, подрываясь с места. Она пытается удержать в голове слабые отголоски мыслей Уилла, но теряет эту связь с каждым новым воздействием из реального мира.       — Чёрт! — в сердцах шипит она, окончательно сбившись с курса, и оборачивается к замершим в растерянности друзьям.       — Это ты прогнала демопсов, — скорее утвердительно, чем вопросительно, с осторожностью проговаривает Дастин. Остальные двое не поддерживают, но смотрят на Лиз с опаской и недоумением.       — Я не… кого? Что за бред? — фыркает девушка. — И вообще, где Стив?       — Он пошёл за помощью, ты не приходила в себя, — поясняет Лукас. — Сейчас вернётся, я послал по рации сигнал отмены.       — Ты ударилась? Тебе больно? — настороженно подключается к коллективному допросу и Макс, переводя взгляд с неё на парней, будто пока не понимая, на чью сторону готова встать.       — Нет, вроде нет… ушиблась спиной, — потирая ноющие лопатки, морщится Элизабет.       — У тебя нос разбит в кровь, — почти торжествующе заявляет Синклер. Лиз механически отирает рукавом лицо.       — Упала неудачно. Башкой, видимо, стукнулась. Мальчишки переглядываются с подозрением и будто бы не слишком верят в эти объяснения.       — Ты наорала на демопса, и они удрали, — ещё раз напоминает перевозбуждённый донельзя Хендерсон.       — Мы все орали, прекращайте уже! — с досадой отбивается девушка, оглядываясь в поисках поддержки.       — Да, но только после твоих слов они будто послушались и ушли, — без особой охоты резюмирует Лукас.       — И кому «не мне» плохо? — вклинивается поперёк темы Максин. — Что ты имеешь ввиду? Элизабет обречённо вздыхает, понимая, что её обложили со всех сторон.       — Ну, ладно. Но потом вы сами скинетесь себе на психотерапию, — ворчит она. — С этими вашими… псами… я без понятия, что произошло. Но мне иногда слышатся мысли… которые мне не принадлежат. Не в плане каких-то голосов, а именно чьи-то… настоящие мысли, — путанно поясняет она, не глядя на ошалевшие лица младших друзей. — Например, Уилла, когда ему было страшно, и он представлял… наверное, представлял… у себя в голове жуткую чёрную тень. Оглядев лица детей, Лиз поспешно добавляет:       — И Стиву не говорите ничего, а то он меня в дурке запрёт от греха подальше. Это так, для… особых ценителей мистики. Виснет затяжная пауза, в которую с трудом влезает весь массив мыслей, эмоций, и неожиданных выводов.       — Она как Оди… — с придыханием шепчет Дастин.       — Кто это — Оди? Ребята мнутся, переглядываются, подталкивают друг друга локтями. Дастин шумно вздыхает и от волнения даже снимает кепку, что уже само по себе заявление с большой буквы.       — Ну, если уж ты ей рассказал… — с нажимом обращается он к Лукасу. Синклер бегло кивает, бросив пристыженный взгляд на Макс.       — Присядь лучше, — рекомендует девочка своей старшей подруге по чужим тайнам.