sᴛʀɪᴋᴇ ᴏᴜᴛ ᴏғ ᴍʏ ᴍɪɴᴅ

— You look like hell!

— Yeah, I just got back

(с) «Heathers», 1988

      — Сели на диван, и не высовывайтесь.       — Но, нам же тоже надо… — протестующе шумят дети.       — Сели. На. Диван, — резко рявкает обычно спокойный и хладнокровный Стив Харрингтон, лихорадочно нашаривая по карманам давно забытый кастет.       — Следи за ними, — скомкано бросает он в Элизабет, проходя мимо, едва мазнув беглым взглядом.       — Стив… Она роняет всего одно слово, но с таким надрывом, что Харрингтон только поджимает губы. Даже не оборачивается, и резко выходит за дверь. Оставшиеся под присмотром Элизабет младшие ребята стихийно прилипают к зашторенному окну, пытаясь разглядеть, что проиходит.       — Он вас увидит, — отрешённо предупреждает их Лиз, так и сидя на полу, привалившись к стене. Её мысли сейчас точно не здесь, не в этой комнате, а скорее там, снаружи.       — Не увидит, он спорит со Стивом! — заявляет Дастин, чью колоритную мордашку уж точно ни с чем не спутаешь. Элизабет устало прикрывает глаза и даже не напрягается, чтобы почувствовать щемящее волнение Стива и тихую, затаённую пока ярость Билли. Впервые на её памяти в ней одновременно смешиваются два разных отголоска двух разных людей, абсолютно одинаковые по силе отдачи.       — Какая неожиданная встреча, — отчетливо шелестит в её голове подозрительный голос старшего брата, обращённый к угрожающе разъярённому Харгроуву.              — Парням из автосервиса птичка напела, что твой красавчик кукует недалеко от старой свалки, — с вызовом бросает тот ему навстречу. — Ну, а что в этом районе собирается тусовка, можно догадаться. Обидно, что не пригласил меня, амиго.              — Прости, амиго, — в тон ему отзывается Стив. — Вечеринка закрытая. Фейс-контроль строго для старых резидентов.              — О, правда? — притворно изумляется Билли. — Тогда какого хера там делает моя мелкая сестра?              — А её там и нет. Харгроув наигранно вздыхает, манерно выбрасывая в сторону докуренную лишь наполовину сигарету, чтобы ещё более бурно жестикулировать перед настороженным лицом Харрингтона.       — Сердце моё разрывается от несправедливости и обиды, Стивка, — с театральным страданием заявляет он. — Представляешь, сперва рыжая мелочь куда-то пропала, а потом меня девчонка бортанула. И я даже не знаю, что из этого более сокрушительно.              — Соболезную, — без тени упомянутой эмоции на лице чеканит Стив. — От меня ты чего хочешь? Свиданку на замену?        Билли взрывается коротким раскатистым смехом.       — Боюсь, что ты не в моём вкусе. Хотя, безусловно, ты бы мог… — замедляется, делая нарочито развязный шаг навстречу, будто поближе рассматривая такой вариант, но, оказавшись рядом, грубо пихает Харрингтона в грудь и мигом меняется в лице. — Мог бы, потому что опрокинула меня твоя сестрица.              — Не сомневаюсь, что тебе есть, что с ней обсудить, — фыркает старший Харрингтон, и лёгкая рябь злобы проходится по его телу. — Домашний адресок наш подкинуть?              — А я только что оттуда, — огорошивает его Харгроув. — И от Уилеров. И от Синклеров. Ад пуст. Все бесы здесь. По паническим воплям младших девушка понимает, что лирическое отступление и быстрая первая стычка закончились, и отнюдь не в пользу Харрингтона. А в следующий миг входная дверь резко врезается в стену и возмущённо скрипит старыми створками, вздёрнув на ноги всех находящихся внутри. На пороге появляется взбешённый Билли Харгроув, и азартно сверкающими глазами оглядывает помещение.       — Так-так-так… Синклер… — хищно осклабившись, как взявшая след породистая гончая, с порога тянет он, но дорогу ему решительно преграждает Элизабет.       — Отвали от детей, — чеканит она и упирается ладонями в его гневно вздымающуюся мощную грудь.       — С тобой, кидала… — угрожающе тихо говорит ей Билли, одним грубым толчком отпихнув хрупкую девчонку от себя в сторону. — …отдельная беседа. Прежде, чем кто-нибудь успевает понять, о чём он, Харгроув порывисто хватает тщедушного Лукаса за грудки и прижимает к стене. Так же резко и яростно, как Элизабет в их первую стычку. Но только Синклер мельче неё, и у него нет дара внушения. Поэтому мальчишка просто хрипит, безуспешно пытаясь вывернуться из стального хвата, и всё-таки ухитряется заехать обидчику тяжёлым кроссовком по колену. От неожиданности Билли выпускает пацана из рук, в растерянности отступает на пару шагов, и встречается нос к носу с подоспевшим Стивом.       — Выбери кого-нибудь себе по силам, урод, — коротко бросает Харрингтон и одним прицельным мощным ударом разбивает противнику нос. Дети одобрительно шумят, но их бодрые голоса перекрывает неистовый, почти сумасшедший хохот Билли.       — А вы ребята с огоньком, я в вас не ошибался! — задорно выкрикивает он, с каким-то нездоровым восторгом и безумным блеском в глазах оглядывая замерших Харрингтонов. — Король Стив и принцесса Элли. Лиз до тошноты передёргивает от этих слов, от этого имени, сорвавшегося с окровавленных разбитых губ, хищно изогнутых в усмешке. Билли успевает кинуть на неё многозначительный победный взгляд прежде, чем поддаётся наскоку Харрингтона и позволяет ему пару точных болезненных ударов. Стив сосредоточен на одной цели — дерзкой физиономии, по которой попадает с завидным успехом, но в какой-то момент приостанавливается, понимая, что Харгроув далеко неспроста такой податливый и так торжествующе хохочет под градом ударов. Стив ведёт острым подбородком в сторону, оглядываясь через плечо. Где-то за его спиной Элизабет хрипит, кашляет и сплёвывает кровавую слюну, отползая куда-то в сторону к беспокойно шумящей ребятне. Он крепче вцепляется в сбитую набок, где-то уже порванную ткань чужой рубашки, и вдруг опускает руки, не в силах больше сжать кулаки даже для одного удара. Его угасшую инициативу охотно перехватывает озверевший Билли. Лиз отталкивает детей в соседнюю комнату на автопилоте. Она не думает, что Харгроув может им навредить. Она думает, что им может навредить зрелище того, что он сделает с вставшими у него на пути Харрингтонами. А Макс — умная девчонка. К тому моменту, как всё закончится, она уже уведёт ребят далеко отсюда. Страсть — это болезнь. Билли Харгроув одержим страстью мести, и это застилает ему глаза. В своём безумии он поддаётся неистовому порыву — как ныряльщик, прыгнувший в воду, уже не может остановить свое падение — и всё более отчаянно и ожесточённо осыпает размашистыми ударами распластавшегося под ним соперника. Представляя уже даже не его, а собирательный образ из всех, до кого он так болезненно и мучительно не дотянулся. Замершей в дверях соседней комнаты Лиз хватает пары бесконечно долгих минут, чтобы указать малышне на низкое окно в комнате Уилла и выбежать обратно, к страшной сцене в гостиной. Внутри неё что-то с треском ломается. Ломается, не рассыпаясь в пыль, а болезненно и неуклюже, отколов жёсткий острый кусок, который пронзает сердце ударом навылет. А потом Элизабет кричит. Воет как вьюга, как раненый дикий зверь, надрывая лёгкие до хрипа. С такой болью, будто каждый удар по лицу брата сторицей отдавался в её теле, и теперь на ней не осталось ни одного живого места. За одну секунду она оказывается между ними, склоняется, прикрывая голову брата собственным телом. Тонкая ткань рубашки мгновенно пропитывается жуткими алыми разводами. Но Элизабет не до этого. Она сжимается в одну напряженную пружину, готовясь принять на свою спину удар. Она считает секунды, зажмурившись, и ждёт, ждёт, ждёт… пока не поднимает голову и не встречается взглядом с Билли, нависшим над поражёнными Харрингтонами.       — Не делай ему больно, — всё, на что хватает её сил. Харгроув теряется. Никто никогда не кричал, когда его били. Никто со слезами на глазах не умолял прекратить, не закрывал собой. Никто не смотрел на обидчика таким взглядом: решительным, отчаянным. Никто не был готов на всё ради него. Билли не понимает. Но ориентируется быстро, пользуясь доминирующим положением, и кивает на беспомощно распластанного под его ногами юношу.       — Готов пощадить Короля Стива за один твой поцелуй, — Харгроув поддевает его лакированным носком сапога так небрежно, будто это не живой человек, а мешок картошки на рынке. — Соглашайся, это щедрое предложение, с учётом того, что ты меня кинула. Элизабет с трудом переваривает услышанное и думает, что пора подключаться. Что сейчас самое время использовать свои трюки, отомстить ему здесь же, не отходя от избитого Стива. Но она вся будто вылита из чистого свинца, а голова гудит так, что в ней болят, кажется, даже сами мысли — свои, не чужие. Слова застревают в глотке колючим парализующим комом. По ту сторону ее личного ада слышится какой-то особенно рьяный удар. Кажется, ногой. Кажется, по рёбрам. Элизабет вскрикивает, давясь чувством вины, как отвратительно горьким лекарством.       — Дерьма кусок. Она делает резкий шаг вперед, прижимает его щегольские сапоги массивной подошвой своих расшнуровавшихся ботинок. Глядит волком исподлобья, будто собирается ударить. Хватает бахвалистого выскочку за ворот потрепанной Стивом рубашки и притягивает вниз к себе. Она хочет, чтобы ему было больно. Это даже на поцелуй не похоже — она яростно вцепляется в его губы, стремясь скорее укусить, надавить. Пройтись острыми зубами по кровоточащим ранам и ощутить этот свинцовый осадок на своём языке. Она не замечает, как стихийная волна ярости и адреналина отступает и швыряет её в водоворот. Опасно затягивающий водоворот. Лиз судорожно выдыхает — так, будто впервые вспомнила, как дышать. Будто вынырнула с глубин темных вод на поверхность, и теперь беспомощно барахтается в поисках хоть какой-нибудь опоры. Испытание провалено. Возвращайся к себе, Десять. Не видя больше ничего вокруг, она падает на колени перед братом, наклоняется и роняет солёные слёзы на его красивое — всё равно красивое! — лицо. Шепчет какую-то успокаивающую чушь, которую он не услышит. Тебе не больно. Пожалуйста. Тебе не больно. Мне больно. За тебя. И ей правда больно. За избитого до полусмерти Стива, за растерянных обескураженных детей, которые какого-то чёрта не убежали, а наоборот ввалились обратно в гостиную, за свою глупую заминку. За то, что всё так.       — Проваливай, — глухо чеканит она, кожей ощущая его присутствие.              — Держу своё слово, — демонстративно облизывая разбитые и искусанные губы, Билли нарочито медленно пятится к дверям и почти лениво роняет: — Макс, на выход.              — Я остаюсь.              — Не понял? — Харгроув приподнимает рассечённую в драке бровь.              — Пошли нахуй отсюда все! — с надрывом кричит Элизабет, пока мальчишки оттаскивают в сторону бессознательного Стива.       — Я никуда с ним не пойду! Лукас за её спиной, как тихий голос разума, что-то торопливо нашёптывает, пытается образумить. Но девчонке приспичило именно сейчас бороться за свою независимость. Элизабет поднимается и упирает взгляд в Макс, но замечает хитрый отблеск за её спиной. Слишком знакомый. Древняя, как мир, заговорщическая ухмылка трогает губы Харрингтон и оттеняет её лицо каким-то демоническим мотивом. В два резких шага она огибает замершую решительным маленьким истуканом Максин и хватает с полки позабытый впопыхах шприц. Один из тех, которыми запаслись Джойс и Хоппер перед экспериментом, чтобы, в случае чего, мгновенно вырубить Уилла, не дать его поражённому паразитом сознанию зацепиться за реальность. Она видела, как во время подготовки миссис Байерс набирала с десяток заготовок, и зацепилась тогда за знакомые буквы на коробке — Midazolam. Отложила ненароком в голове, и сейчас, встретившись снова, без раздумий берётся за дозу. Кожу покалывает искрой боли, когда она встречает тонкую иглу, и щиплет вены давно привычным металлическим сафьяновым привкусом. Давно не виделись. Билли неконтролируемо отшатывается, непонимающе смотрит на неё. Моргает несколько раз, пытаясь прогрузить и обновить безудержно тормозящую картинку перед глазами. Смотрит вниз, на своё непослушное, обмякшее тело, потом на замершую со шприцом в руке Лиз, и с трудом сводит два и два.       — Ты что… творишь… мать твою… — через силу выдавливает он и тяжко оседает на пол, не отрывая от девушки плывущего взгляда. Элизабет издевательски машет ему рукой, наблюдая, как последние остатки сознания покидают тело, не оставляя шансов на сопротивление.       — Доброй ночи, мразь, — звенящим, разрозненным эхом слышит Харгроув прежде, чем темнота окончательно схлопывается вокруг него. Макс, первой выйдя из оцепенения, подбегает к брату, и с выражением невообразимого восторга на веснушчатом лице отвешивает ему пару смачных пинков.       — В отрубе! — радостно сообщает она так и замершим у стены парнишкам, и почти с восхищением смотрит на Лиз.       — Принцесса Аврора продрыхнет пару часов, потом надо будет что-то другое придумывать, — поясняет та.       — А ты… — выжидающе, с непониманием тянет Синклер, стоящий ближе всех к старшей подруге.       — В порядке, — с облегчением выдыхает Элизабет, потирая переносицу. — Надо бы только кофе бахнуть.       — Это тоже твоя суперспособность? — мигом оживляется Хендерсон.       — Это привычка, Дастин. Мы с этим малышом, — она почти любовно похлопывает по шприцу, и одним резким яростным движением швыряет его в мусорный бак у выхода. — …давние и хорошие друзья. Он на меня уже практически не действует. В отличие от… — на обратном пути Элизабет касается носком высокого ботинка распластавшегося в позе звезды Билли. Сглатывает желание со всей силы наступить на безвольно вытянутую вбок руку и услышать противный хруст под своей подошвой.       — Но откуда…?       — С лабораторными крысами разговор короткий: либо слушаешься и делаешь, что скажут, либо получаешь транк в жопу. А, когда получаешь его лет так десять подряд, то привыкаешь, как к родному. ЦНС просто адаптируется и перестаёт угнетаться: биология, седьмой класс, — пожав плечами, объясняет она так буднично, словно говорит о прогнозе погоды, а не об изуверских экспериментах над детьми. Стоит ей подойти к до сих пор бессознательному Стиву и, набравшись смелости, дотронуться до его изувеченного побоями лица, как её захлёстывает волна вины и боли, от которых она физически задыхается, но руку не убирает. Почти с плотоядным удовлетворением, шипя сквозь плотно сжатые зубы, торжествующе ощущает расцветающие огненными всполохами на тонкой коже отметины — вместе с тем, как они бледнеют и уменьшаются на лице старшего Харрингтона.       — Перестань, пожалуйста! — тревожной обезьянкой повисает у неё на руке Макс. — Он вынесет это, а ты — нет! А мы без тебя пропадём!       — Не пропадёте, — упрямо пытается стряхнуть её Лиз, но девчонка цепко ухватилась. — Сейчас крутые ребята разберутся, портал закроют, и все вернутся сюда, согласно изначальному плану.       — Это Хоукинс, Лиззи, — скептично напоминает Дастин с тяжким вздохом. — Здесь никогда ничего не идёт по плану. Точно в подтверждение его слов, в мрачной глубине комнаты истошно орёт рация, транслируя одновременно шипящие помехи, дикий крик, и слёзные мольбы о помощи.       — Не сработало! — сбивчиво рыдает в динамике Нэнси, а на фоне слышен треск, крики, и нечеловеческий вой мальчишеским голосом. — Это не работает, он бесится, но не выходит! Отправьте сюда Элизабет! Нам нужна помощь!              — Пожалуйста, Элли! — отчаянно хрипит на том конце Джонатан, видимо, отобрав рацию у Уилер.       — Я доеду! Я найду вас, слышишь?! — громко сообщает она в поднесённый Дастином динамик, но там уже только безответный гул помех. На подкашивающихся ногах Элизабет вылетает из дома Байерсов, встретив голыми плечами очередной ледяной порыв ветра, и решительно направляясь сквозь него. По дороге к машине Джонатана она спотыкается обо что-то тяжёлое, тёплое, и массивное, возмущённо брякнувшее металлом под её ботинками. Машинально наклоняется, поднимает с земли громоздкую кожаную куртку, и как-то механически набрасывает её себе на плечи. На улице холодно. А в старом полуживом "Форде" Байерса печка ни к чёрту — как и замок, который можно отпереть зубочисткой. Хоть какое-то осознание всего случившегося догоняет её глухим обухом по гудящей голове, стоит хлопнуть водительской дверью машины Джонатана. Элизабет тупо косится, как на чужие, на собственные руки, обхватившие потрёпанный руль, и замечает осевшую на дрожащих пальцах кровь. Кровь брата — на её руках. А она опять ничего не смогла сделать с этим. Обстоятельства меняются, а исход всё тот же. Испытание провалено. И эта шальная, неправильная мысль позволяет ей сорваться: истерить, колотить по рулю, зареветь оглушительно, как ребёнок. И с криком этим — уже даже не плачем — выходит та страшная, пронзающая боль, которая въелась в её сердце после первого удара по лицу брата. От напора девичьих кулаков с трещащим скрипом отваливается хлипкая дверца бардачка, и так державшаяся на добром слове. Элизабет даже не удивляется тому, что из ящика с глухим стуком в сопровождении вороха других вещей выпадает матово-чёрный револьвер, и механически наклоняется, чтобы поднять его. Но руки её натыкаются на квадратный полароидный снимок. Она бы так и отбросила его в сторону, если бы взгляд не зацепился за удивительно знакомый яркий костюм: её собственный. На снимке запечатлена сама Элизабет, где-то за год до того, как уехать в академию. Она не смотрит в камеру, даже не знает, что её фотографируют — глядит в сторону, прижав худые руки к кислотно-салатовой толстовке. Мать не раз грозилась сжечь эту «богомерзкую тряпку», но Лиз любила её за уютную безразмерность, и упорно ходила только в ней, пока не износила в хлам. На автопилоте Харрингтон хватает другую карточку, и снова видит своё лицо — на этот раз сквозь радужную, чуть замыленную призму отражения в окне. Она сидит в своей комнате на подоконнике, прислонившись лбом к стеклу, уперев бесцельный взгляд перед собой, щурясь в лучах солнечного света. Лиз порывисто сгребает на сиденье ворох разноцветных глянцевых квадратиков и не верит собственным глазам, которые упорно отражают её саму в разные моменты жизни. Ни об одном из этих кадров Элизабет никогда не знала. Дрожащей рукой девушка пытается нащупать всё-таки револьвер, обещая себе подумать о находках позже, но вновь цепляет пальцами до боли знакомую вещь: растянутую резинку для волос с прозрачными кристалликами, которую потеряла в шестом классе и ужасно переживала тогда, потому что это был подарок отца из деловой поездки в Индию: настоящие камни, настоящий каучук. Плетёный собственноручно браслет лопается в сжатых пальцах вместе с последними нитями выдержки. Мелкий бисер и крупные деревянные бусины рассыпаются на ладони, как блестящие слёзы по щекам.       — Какой же ты дурак… — шепчет она. — Если бы я только знала… если бы ты хоть раз сказал… Она почти вслепую нашаривает запасной ключ, который Джойс Байерс всегда оставляет для своего забывчивого сына в пустующем отсеке-пепельнице, и устремляется по следу Джонатана вперёд, в бесконечную ночь, подарившую ей столько новых незнакомых фактов, с которыми ей предстоит научиться жить. Если, конечно, вообще предстоит.

***

Элизабет врывается в старую хижину ледяным вихрем, всполошившим всю донельзя накалённую атмосферу — включая насквозь вымокших от пота и жара Байерсов, и сдавшую окончательно Нэнси, которая просто сидит в углу, прижимая к себе нагретую кочергу, и смотрит невидящим взглядом в пустоту перед собой.       — Элли, боже… — едва выдавливает Джонатан, втаскивая её внутрь — туда, где на старой разодранной постели замер привязанный хлипкими оковами Уилл. — Элли, это безумие, это полное безумие… Он так мучается, ему так плохо… Пока ещё её ладонь сохраняет частицы прохлады с улицы, Элизабет касается лица старшего Байерса и ловит его одичалый от переживаний взгляд в плен своих ещё-пока-холодных глаз.       — Вы с ним — это главное, — негромко говорит она. — Всё будет хорошо. Только не мешай. Прошу, один последний раз — отойди в сторону.       — О чём ты… Не отвечая, она перехватывает волосы растянутой резинкой с прозрачными кристалликами, без труда отталкивает Байерса плечом в сторону, и опускается на колени перед насквозь вымокшим матрасом. На её глазах едва пришедший в себя Уилл снова содрогается под приступами иллюзорной боли — поражающей сознание тысячей мнимых иголок, впивающейся в разум, и оттуда растекающейся плавиковой кислотой по вздувшимся от напряжения венам. Элизабет давится слезами, отпихивает от себя сунувшуюся было Нэнси, и на четвереньках подползает ближе.       — Убирайся, — одними губами шепчет она, и в этот момент мальчик страшно изгибается в её сторону. УБИРАЙСЯ. Зажмурив глаза, Элизабет с разбегу ныряет в чужое сознание, как под толстую кромку льда. Куда-то гораздо глубже ежедневных мыслей о проваленных контрольных, надоедающих родителях и улове сладостей на Хэллоуин. Внутренний мир Уилла встречает её такой оглушительной болью, что хочется немедленно выпрыгнуть обратно и бежать прочь, закрыв уши. Лиз вскрикивает от страха, но цепляется за тихую, почти неслышную мелодию и чудом удерживается на краю его сознания. Should I stay or should I go? Мир внутри Уилла тёмный, пустынный — будто заброшенный город. В нем почти невозможно ничего разглядеть из-за плотного ледяного тумана — страха. Можно только горько усмехнуться метафоре, которую мальчик выбрал для своего вездесущего преследователя. Сколько ни ставь запоров, влажный, холодный страх просочится под дверь. Терпеливо он будет виться вокруг, шаг за шагом незаметно сужая кольцо, пока в один день не подберётся так близко, что бежать будет попросту поздно. Тогда-то в душе поселится тьма, настолько глубокая, что начнёт казаться, будто и не было никогда ничего светлого. One day is fine, the next is black so if you want me off your back Well come on and let me know, should I stay or should I go Светлое пробивается почти потухшим, еле различимым напевом из самых глубин памяти. В подёрнутых пеленой воспоминаниях она видит Джойс, Джонатана, парнишек, и даже себя — смеющуюся, всегда находившую Уилла в игре в прятки. Образы такие живые, что кажется, можно дотронуться до них рукой. Но, стоит сделать несколько робких шагов навстречу, как призрачные фантомы знакомых лиц сметает чёрный дым, а звуки дружного хохота поглощает жуткий звериный рёв. Всё пространство вокруг идёт тёмными трещинами, из которых вырывается такой же густой непроглядный туман. И впервые Элизабет не убегает от него, как бы ни содрогалось от ледяного ужаса всё её тело и сознание. Она остаётся, встречает его, позволяет ему обнять себя плотным тяжёлым одеялом. Это нечто сродни погружению в ледяную воду. В замёрзшую субстанцию, сотней и тысячей крошечных иголочек обхватывающих кожу, впивающихся в плоть. Это странное — странное и страшное — ощущение выходит из груди, откуда-то из глубин сердца, растекается по всему телу анестезией, мешает чувствовать его. Чувствовать себя. Когда Лиз распахивает глаза, то сперва не понимает, где находится — вокруг неё пустота, звенящая и плоская. Она с хриплым стоном вырывается из сжимающего виски небытия, пытаясь осознать себя здесь и сейчас. Всё минувшее видится ей настолько размытым, что кажется, будто она только что очнулась после долгого сна — липкая, неприятная паутина нечётких воспоминаний держит её, пока она фокусируется на реальности, в которой оказалась. По ней словно скользит узкий луч направленного света, без определимого источника. Похоже скорее на лампу над головой, но только, взглянув наверх, она не видит ни этой лампы, ни чего-либо ещё: кромешная тьма, обнимающая неуютную невесомость. Абсолютно, совершенно, идеально пустую. Ни шороха, ни постороннего звука, ни признака чьего-либо присутствия поблизости — реальность начинается и заканчивается здесь, в этой точечной бесконечности. Томительная, жуткая, сосущая пустота действительности, объятой мраком.       — Здравствуй, Десять. Негромкий, чужой, тонкий голосок окликает её внезапно близко. Резко оборачиваясь на звук — хотя бы интуитивно — Элизабет замечает перед собой Одиннадцатую: ровно такую же, какой видела её получасом ранее. Только без Хоппера, без слёз тоски и отчаяния в карих глазах, и без той надтреснутой неуверенности, с которой младшая «сестра» обращалась к ней раньше.       — Здесь ничего нет, — сообщает очевидное Лиз, растерянно озираясь. — Где мы?       — Там, где ничего и не нужно, — в тон ей пространно отвечает Оди.       — Я хочу помочь Уиллу, — вздыхает Элизабет.       — Ты не сможешь, — поджимает губы девочка. — Пока не поймёшь, как сопротивляться.       — Не бояться… наверное, — хмурится Десятая, потирая запястье в попытках что-нибудь почувствовать. Одиннадцать останавливает её, перехватывая чужую ладонь, и прикладывая к груди.       — Сестра Восемь говорила, что нужно разозлиться. Он думает, что нужно разозлиться. Он любит злость, но боится ее, — качает прилизанными кудряшками она. — Можно победить, если разозлиться сильнее, чем он.       — Я тоже чувствую, что эта штука очень злая, — отрешённо кивает Лиз. — И держится за мой страх.       — Страх — это контроль, — коротко резюмирует Оди. — Злость — сила. Его же сила против него. Элизабет хмурится, пробует сосредоточиться на идее девочки, но та уже неуловимо ускользает от неё. Обхватывает её «нумерованную» руку на прощание, обжигает пристальным взглядом, и резко отпускает. И вот, она уже не в какой-то пространственной невесомости, не в мутном вязком киселе. Чёткость приходит неожиданно. Элизабет выплёвывает обратно в грязную и липкую синеватую не-реальность, созданную для того, чтобы погружать в самый страшный и неуютный кошмар. Она оказывается на заднем дворе собственного дома, интуитивно забегает внутрь, и тут же замирает — дом чужой. Будто оболочка привычного, пропитанная пустотой и смертью. В её комнате нет ни ярких постеров, ни мехового огрызка ковра, прожжённого сигаретой, ни завалов непрочитанных книг и заслушанных до скрипа кассет. Её комната даже не тёмно-бежевая, а ослепительно белая, пустая и жуткая. С единственной стоящей в дальнем углу металлической лабораторной кроватью, на которой сжался в пугливый комок ребёнок в больничной робе. Элизабет подходит ближе, по дороге понимая, что под её босыми ногами разливается липкая и вязкая жижа, а в следующее мгновение с воплем пятится и падает в необъятную лужу крови. На постели сидит Шестой с отвисшей, размозжённой челюстью, тянет к ней руки с утробным жалобным воем. Элизабет кричит, пытается отползти от страшного зрелища, зачёрпывает руками разлитую вокруг кровь, и вдруг проваливается в неё, как в вязкий кисель, и выныривает уже на первом этаже, в гостиной. Под её коленями почему-то разваренные кругляшки моркови и мягкая свёкла, которую Лиз с опаской и непониманием трогает прежде, чем понять, что она красит ладони не в густо-сиреневый, а в яркий карминовый. Тот же, что стекает с обезображенных рук распластавшейся рядом Кейтлин Харрингтон, и льётся горечью вместо слёз из её глаз.       — Хватит! — отчаянно просит Элизабет, сгибаясь пополам от боли, вины, и страха, и сжимает руками голову, которая, кажется, сейчас разорвётся. Она срывается с места и бежит прочь — снова на задний двор, в надежде, что сможет вернуться, но там только такая же непроглядная липкая тьма, бурлящая жуткими рычащими звуками, загоняет девушку в гараж.       — Что же это… — бормочет себе под нос Лиз, лихорадочно оглядываясь вокруг, и её плывущий от паники и слёз взгляд цепляется за удивительно чёткую деталь. Уповая на очередной обман зрения, Элизабет делает три несмелых шага вглубь помещения, и неожиданно ощущает в замёрзших пальцах сюрреалистичную теплоту гладкой деревянной ручки бейсбольной биты. Всё ещё не веря, помахивает ею — сперва аккуратно, опасаясь потревожить зыбкий мираж хоть какой-то физической реальности, а затем более уверенно и жёстко, впечатывая её в отвратительные щупальца, раскинувшиеся по всему периметру дома. Сквозь хлюпающий звук слышится недовольное шипение.       — Так тебе, тварь, — осмелев, заявляет Элизабет, и уже со всей силы разбивает дверь гаража, ведущую в захваченный жуткими образами прошлого дом. Когда под её ногами растекается булькающей жижей дверь, девушка оказывается в столовой, и первым делом видит призрачную иллюзию скрученной от боли матери. Она, лишь отдалённо похожая себя, рычит нечеловеческим голосом, воет надсадно, тянет к ней полу-разложившиеся уродливые руки, с которых стекает кровь.       — Это неправда! Неправда! — громко, яростно кричит Элизабет, и неосознанно, остервенело ударяет по этому кривому миражу, желая, чтобы он рассыпался в прах, но Харрингтон обдаёт вихрем липких красных брызг и злобным потусторонним рёвом, который сливается с её собственным отчаянным воплем. С мощным треском, хрустом, и непрекращающимся исступлённым криком. С глухими ударами, разносящими эту мерзкую, болезненную, отвратительно липкую реальность в склизко-кровавое месиво. В тот бессильный пустотелый страх, из которого она и была слеплена. Взмах. Ещё один. Руки уже болят и дрожат от напряжения, а Элизабет всё бьёт — безудержно, яростно, отчаянно уничтожает это проклятое и нездоровое отражение действительности, пока не замечает стоящего на втором этаже мужчину с извечно скрещенными на груди руками и выражением ледяного презрения на знакомом до боли лице.       — Ты! — вырывается из её груди вместе с тем, как она замирает, не в силах сделать и шага к ненавистной, такой отчаянно важной фигуре.       — Жалко, Десять, — призрачный мираж кривит тонкие губы, подёрнутые чёрной пеленой тления. — Это выглядит жалко. Ты могла делать великие вещи.       — Это не ты, — мотает головой Лиз, каким-то почти просветлённым взглядом созерцая зыбкий силуэт. — Тебя даже не существует.       — Твоя судьба — быть особенной, Десять, — громыхает голос изо всех концов дома, скручивая сознание в тугой узел. — Но ты этим не пользуешься. Она обречённо опускает голову, позволяя каплям ледяного пота стекать со лба вниз, сталкиваться с крупными слезами и расчерчивать её заляпанное грязью и кровью лицо.       — Убирайся в Ад, Папа, — дрожащими губами роняет Элизабет, из последних сил сжимая горячую гладкую рукоять. — И ты, и твоя чёртова судьба. Удар получается невероятно точным, сильным, яростным. С остервенением, граничащим с безумием, Элизабет разбивает фигуру и лицо, которые проклинала, стоило вообще о них вспомнить — хотя она старалась никогда этого не делать. Не вспоминать. Ни Мартина Бреннера, который наступил идеально отполированным ботинком своих амбиций на её хрупкую маленькую жизнь, приманив перспективой одобрения и любви, точно конфеткой, хотя на деле у него не было даже фантика. Даже оболочки каких-то человеческих чувств. Ни толпу врачей, которые за определённую сумму становились глухи и слепы ко всему, что творилось у них под носом: к зверским экспериментам. Шуршащие купюры настойчиво шептали им о том, что все, кого держат в лаборатории — генетические выродки, опасные для социума. Дети. Маленькие, навсегда потерянные дети, у которых никогда не было дома. А, если и был, то липкие паучьи лапы прошлого норовили отнять его, даже десятки лет спустя, даже в какой-то другой, оторванной от мира реальности. Теперь она может вспомнить. Теперь эти воспоминания, окрашенные в яркие всполохи мучительного стыда и боли, разливаются свинцом по её венам, по зачерствевшему за годы сердцу, по воспалённому мозгу, по горлу, сжатому эхом несказанных слов и невыплаканного горя. Она не просто дерётся с призраками своего прошлого — она уничтожает, раздирает на части этот мрачный мир, не заботясь о манерности и красоте процесса. Она уже даже не чувствует, что может говорить — из горла раз за разом вырывается лишь рёв — рыком уже и не назовёшь — вперемешку с шипением, когда очередной мираж разлетается, обдав её всполохом густой крови. Только сжимает зубы, сверкая глазами — в этом безумном огоньке видит спасение от своих мучений. Свистящий, какой-то до ненормальности счастливый вопль вырывается из её груди вместе с последним исступлённым ударом и тем, как она отбрасывает прочь бесполезную, уже разломанную на пополам биту. Элизабет оседает на колени, ощущая жгучий жар в разорванных криками лёгких, поднимающийся откуда-то из живота сквозь грудную клетку, сжимающий горло очередным громким воплем, подбирающийся к самому воспалённому мозгу. УБИРАЙСЯ. И чёрная тень повинуется. Со сдавленным хрипом она отступает, стирает зыбкие очертания иллюзорного мира вокруг Элизабет, возвращая её на раскалённый пол в лесной хижине. ОСТАВЬ ЕГО. И чёрная тень густым туманом вырывается из хрупкого тела Уилла Байерса, гонимая приказом, которому не может противиться, и злобным порывом ветра улетучивается прочь. Мальчик безвольно опадает в объятия подоспевшей матери и старшего брата, зачёрпывает ртом воздух, как впервые в жизни. Нэнси Уилер выбегает на улицу, провожая ошеломлённым и растерянным взглядом растворившуюся в ночном небе дымчатую тень.       — Спасибо! Господи, Бет, родная моя, спасибо! — неистово рыдает Джойс, подползая к девушке и прижимая её к себе. Она было дёргается, понимая, что сейчас миссис Байерс запачкается потусторонней кровью с её тела, но бегло смотрит вниз и видит, что никакой крови нет. Только вымокшая от жара одежда и прилипшие ко лбу влажные волосы. Элизабет благодарно и податливо оседает в распахнутые объятия женщины, растворяясь в эфемерном пока, но облегчённо стекающем по щекам чувстве безопасности.       — Спасибо, — шепчет ей в волосы Джонатан, обхватывая сзади сильными руками. Элизабет кладёт свои сверху и ещё сильнее плачет, потому что с каждым словом случившееся становится всё более реальным. Таким же реальным, как усталая, но тёплая и благодарная улыбка измученного Уилла, который подбирается ближе, и даже в таком состоянии заботливо вытирает запёкшуюся под носом кровь с лица старшей подруги. Этой идиллической картиной ей бы хотелось завершить страшную историю, но напоминание о том, что они — далеко не единственные участники операции, буквально подбрасывает Харрингтон в воздух, рывком поднимая на ноги и порывисто унося к выходу из хижины под встревоженные вопли Байерсов.       — Всё, они не связаны. Закрывайте! Она кричит в рацию дождавшемуся сигнала Джиму Хопперу, пока ледяной ветер треплет мокрые волосы на бегу, пока ноги увязают в грязной каше по дороге к машине, и пока на соседней волне сквозь помехи бьётся голос Дастина за пару километров отсюда.