sᴛʀɪᴋᴇ ᴏᴜᴛ ᴏғ ᴍʏ ᴍɪɴᴅ

Последний месяц перед зимними каникулами традиционно тонет в весёлом гомоне предвкушения. Длинные коридоры старшей школы бурлят обсуждениями грядущих праздников, череды разномастных вечеринок и дурацких, сбивающих с настроя тестов в конце полугодия. И, конечно же, волной более тихих, но не менее заинтересованных шепотков по поводу Харрингтонов и Харгроува. Люди смотрят. На их странные, беглые скомканные переглядки, на их одинаковые, словно зеркальные, синяки, ожоги, и ссадины. Люди ждут. Эффектной развязки, скандала, бурного выяснения отношений посреди столовой, или хотя бы таинственной истории, переданной по огромному секрету и якобы из первых уст. И ничего из этого не получают. Худо-бедно им можно скормить слухи от автосервиса про некоего влиятельного мужчину, из чьего кошелька ремонтируют изрядно раздолбанный «Шевроле Камаро». И то, у него короткая и скучная присказка: якобы сын одолжил у товарища тачку, да случайно разбил в угаре — мол, с кем не бывает. Со Стивом Харрингтоном не бывает. Звезда короля старшей школы неумолимо закатилась за горизонт, как-то слишком резко и стремительно погасла, сорвавшись в пропасть всеобщего безмолвного осуждения. И свита, и подданные исчезли с опустевшего царского двора, оставив после себя ошмётки грязных сплетен и лукавых жалостливых усмешек в адрес вильнувшей хвостом королевы. На парочку Нэнси и Джонатана смотреть ещё более противно, чем когда они мозолили глаза порознь. Им очевидно неловко, и они не проявляют своих чувств прилюдно, но их ужимки по углам, их пулемётные перестрелки взглядами заставляют разбитые сердца Харрингтонов сжиматься, а разбитые лица — синхронно вытягиваться в болезненных гримасах. Старший Байерс обращается к Элизабет всего один раз — через пару дней после того, как Уилл снова вернулся с Изнанки в объятия любящей семьи, Одиннадцать снова поселилась в хижине Хоппера, а на лицо Стива наложили десять швов. Элизабет пригоняет его машину с поля на отшибе, решив, что так гораздо проще, чем пытаться объяснить, где именно она её оставила в ту ночь, сорвавшись на помощь младшим ребятам. Истоптав под ногами нервные проплешины в томительном ожидании хоть какого-нибудь не вымученного диалога и расколов свои ожидания о неуютное молчание, Джонатан только бегло кивает ей и решается окликнуть уже в тот момент, когда она, закатив глаза, разворачивается и шагает в темноту.       — Элли, постой, — сбивчиво выдыхает он, догоняя обреченно удаляющуюся фигурку, и суёт ей в руки какую-то тяжелую ткань. Замёрзших пальцев Харрингтон касается мягкая, немного стёртая плотная кожа, а в ноздри вперемешку с холодом ударяет запах машинного масла. — Ты оставила в тот вечер. Лиз тупо смотрит в упор на Джонатана, потом на чужую кожанку в своих руках, которую он с таким трепетом ей передал, и вдруг заходится каким-то неестественным, раскатистым, совершенно не соответствующим ситуации хохотом. Да ты издеваешься, мать твою. Она долго разрывается между тем, чтобы подбросить куртку в мужскую раздевалку через Стива, запихать в почтовый ящик на Олд Черри-роуд, просто молча передать, или вообще ритуально сжечь к чертям на заднем дворе, чтобы жадные всполохи пламени проглотили последние воспоминания о том вечере. Но на сей раз на игральном кубике выпадет отголосок совести, и она передаёт вещь обескураженной её просьбой Макс.       — Зима близко, — загадочно роняет Харрингтон на вопросительный взгляд девочки. — Отморозит ещё себе последние мозги. Сам Билли держится особняком от остальной компании, упорно игнорируя всех их и 5 ноября 1984 года так, будто бы то был просто листок из отрывного календаря, который по истечению можно без сожалений отправить в мусорку, а не день, перевернувший их жизни. Не отпечатавшийся ледяным оттиском ужаса на сердце. Не ноющий в костях и не пощипывающий на повреждённой коже. Элизабет иногда останавливается на полпути, чтобы привалиться к стене, прикрыв глаза, и позволить вихрю тёмных пятен под веками утихомирить свой бешеный хоровод. Чтобы дать гудящему от напряжения телу аккумулировать силы на остаток дороги до аудитории, и уже там рухнуть за парту или на плечо неизменно сидящей рядом Робин Бакли.       — Мне от ушибов всегда помогал барсучий жир, — охотно тараторит она. — Дрянь несусветная — и запах, и ощущение, что на тебя кто-то наблевал, но зато правда снимает отёк. Дома всегда лежит, потому что у нас винтовая лестница, а у меня обе ноги левые… тебе принести? Элизабет отстранённо кивает, а Робин ужасно радуется тому, что её откровенно странные советы кому-то нужны. Но назавтра Бакли снова будет озабоченно стрекотать, а Лиз — делать каждый шаг с трудом, ощущая, как горят все её синяки, порезы, покорёженные органы. Останавливаться посреди коридора, чтобы набрать воздуха в сожжённые ядовитыми Изнаночными спорами лёгкие. В какой-то момент ей кажется, что стало лучше, и можно осмелеть, но самонадеянность выходит боком. Она пытается пробежаться до закрывающейся аудитории, но безнадёжно дрожащие ноги заплетаются, и она, больно задев плечом распахнутую дверцу шкафчика, врезается в стену и сползает по ней вниз, на короткое мгновение погрузившись в благодатную темноту. Окончательно в реальность её возвращает резкий скрежет металла под сильными пальцами. Не без труда вскинув взгляд к источнику раздражающего звука, она замечает стоящего у своего шкафчика Билли, который буквально въедается взглядом в её полуживой силуэт на противоположной стороне коридора. Он, такой же встрёпанный и встопорщенный, лишенный былого лоска непобедимости, как-то дико глядит на неё — не то поражаясь, не то ещё больше ненавидя. Поджимая губы с недовольной, едва ли не болезненной бессильной злобой. Так сильно стискивает хлипкую металлическую дверцу шкафчика, что чуть не срывает с петель, и вдруг резко хлопает ею — порывисто, яростно, до треска створок. Так, будто этот бездушно отлитый кусок стали с наклейкой черепа виноват во всём. Элизабет смотрит из-под полуприкрытых век и мельтешащих перед глазами встревоженных одноклассников. Ухмыляется зеркально такой же разбитой губой и салютует двумя пальцами ото лба, украшенного яркими мультяшными пластырями.       Смотри, что ты сделал, и не смей отворачиваться. Я — живое напоминание о твоей неидеальности. Я — свидетель твоих феерических проёбов. Я — отражение того, как ты пытаешься вредить другим, а вредишь только сам себе. Харгроув глядит на неё в ответ. Вряд ли слышит ее мысли, вряд ли сейчас, в таком полудохлом состоянии, она вообще может хоть что-то передать. Но ей кажется, что настроение он улавливает и без этой связи. Через какую-то другую: более простую, что ли? Человеческую. Если это понятие вообще применимо к Билли Харгроуву. Он не выдерживает и минуты прямого взгляда, набрасывает на плечи потрёпанную кожанку и, так же стремительно развернувшись на каблуках грубых ботинок, уходит.       Если бы ты видела дальше своего задранного вверх носа, ты бы знала, что мне жаль, Харрингтон.

***

Зима нападает на Хоукинс исподтишка, атакует долгими и холодными, но бессмысленными ночными ливнями, от которых наутро остаются только подмёрзшие лужицы. Зимой ощущается какая-то особая всеобщая сплочённость: в этих горящих допоздна лампах в домах, в появляющихся на окнах первых праздничных огоньках, в долгих посиделках за горячим чаем. Элизабет не становится исключением. Она отказывается от тусовок, на которые периодически зовут старшеклассники, предпочитает безопасную Робин и её гиковские рассказы взахлёб, дорвавшиеся хоть до какого-то слушателя, и почти забывает дорогу к захолустному бару. Она оказывается там всего один невольный раз — накануне Снежного Бала, куда её упорно и наперебой зовут младшие, несмотря на то, что средняя школа уже у неё за плечами. «Ты должна нам целый год, когда тебя не было!» — обвинительным тоном заявляет Дастин, а остальные кивают с разной степенью заинтересованности. Ей хочется проводить свои воспоминания о том времени, когда её «не было», утопить дурацкий осадок на дне стакана, но отстранённый, не отлипающий от учебников Стив видится не лучшей компанией. По старой традиции, лучшей компанией видится одиночество, растворяющееся в приглушённом свете и пятничном гомоне местных поддавал. Поэтому Элизабет сидит за щербатой барной стойкой, постукивая по перекладине высокого стула в ритм негромкой мелодии, потягивая олд-фешн, и даже немного тоскливо провожает взглядом сегодняшнего бойкого блондинистого бармена, ловя себя на невольной мысли «Жаль, что не Эдди». На него, по крайней мере, можно было бы уронить хоть частичку своего хмурого настроя, получив взамен ободряющие шутки и лукавые подколы. А его сменщик Джо только носится по бару, как электровеник, придирчиво отмеряя в джиггере порцию для очередного коктейля и буквально сметая со столов стремительно пустеющие стаканы. Элизабет почти тонет в атмосфере пригородной пятницы, уже вовсю улыбается пьяным рассказам ждущих заказа у стойки, но всё равно вздрагивает, когда до неё долетает отборная брань низкого басистого голоса, который слишком невозможно с чем-то спутать. Через правое плечо наискось от неё какие-то самонадеянные местные амбалы задиристыми петухами наскакивают на поигрывающего искрящимся пивом юношу по какой-то идиотской, тут же надуманной причине: то ли тот занял их любимый столик, то ли задел широким плечом, то ли просто слишком уж подозрительно расслаблен в пятницу вечером. Билли Харгроув, с которым не посчастливилось столкнуться придирчивым мужикам, сперва лениво отмахивается от них, как от назойливых мух, кружащих над стаканом пива, потом бросает пару резких слов, а потом смотрит исподлобья — тем самым угрожающим яростным взглядом, означающим, что лаву внутри него вскипятили достаточно, чтобы она бурным потоком хлынула наружу, сжигая всех вокруг. Кооперируются они быстро, не откладывая в долгий ящик. Кто-то замахивается, следует ответ. Ловкий, не успевший ещё нажраться до потери координации Билли отшвыривает одного из задир через стол под возмущённое улюлюканье работяг-выпивох и их случайных спутниц. Локальная потасовка мигом приковывает всеобщее внимание.       — Мужики, все разборки — за дверью, — рявкает Джо из-за стойки, закинув на плечо полотенце. — У меня и без вас сегодня работы по горло.       — Пойдём выйдем, — со спокойствием удава, глядящего на кролика, негромко, но зловеще шелестит Харгроув.       — Тебе конец! — с придыханием выплёвывает парню в лицо главный провокатор и высвистывает своих собутыльников на подмогу.       — Эй, ты! — окликает Харгроува хозяин смены, кивая на погром. — Не забудь потом заплатить за это дерьмо. Эта крошечная деталь заслуживает отдельной самодовольной ухмылки на загорелом лице Билли. И он сам, и даже Джо знают, что эта номинальная битва уже за ним. Скорее всего, он получит пару нескоординированных, но яростных ударов по рёбрам, а потом раскидает пьяную шваль, как несмышлёных задиристых детей, не способных даже толком на ногах стоять. Выпустит пар, накопившийся от общения с отцом, и спокойно вернётся за свой столик, чтобы допить лагер. Билли кивает бармену и случайно соскальзывает взглядом на покоцанную деревянную стойку, в одно мгновение меняясь в лице. Всё его уверенное бахвальство испаряется, а в расширенных от тихой ярости зрачках отражается что-то неопределимое: не то оцепенение, не то суеверный испуг. За громким шумом разливающегося по венам алкоголя и биением пульса где-то в висках Элизабет не может расслышать его мысли, но зато хорошо слышит всё, что происходит вокруг в реальности.       — Пиздец сосунку, — гогочут мужики на задворках бара, доставая из старого джипа сколотую сбоку бейсбольную биту, которую возят с собой совсем не из любви к большому спорту. Билли едва ли бегло оглядывается на эти разборки. Бесконечно, непростительно долго он смотрит на неё, будто ворочая в себе неподъёмный груз выбора. А потом хватает со стола ключи, в обмен оставив под недопитым бокалом пару смятых купюр, и порывисто направляется к запаркованному у входа подлатанному «Камаро». Элизабет почему-то ни секунды не сомневается, что у него в багажнике тоже найдётся что-то в противовес обидчикам — особенно, после той злосчастной вылазки. Но он даже не заглядывает туда. Юркой тенью ныряет в салон автомобиля на водительское сиденье, кидает ещё один продолжительный взгляд на затуманенные холодом окна бара, поворачивает ключ зажигания, и с резким свистом срывается с места, растворяясь в плотном шлейфе из дыма и песка из-под шин. Элизабет пропускает мимо ушей пьяный гомон возмущённых задир и зевак, не получивших хлеба и зрелищ. Она тупо и бесцельно смотрит перед собой, в медную гладь плещущегося в стакане разбавленного виски, словно пытается там найти ответ. Хотя прекрасно его знает. Билли Харгроув — не трус. И совершенно точно не привык отступать, даже если силы заведомо неравны. Вообразить, что натренированный спортсмен испугался пары-тройки местных бухариков, сложно. Но гораздо сложнее поверить в правду. В то, что он отступил из-за неё. Обронил со своего сильного плеча снисходительный подарок в виде целых костей и отсутствия свежих синяков под рождественский бал.       — Запиши ущерб на мой счёт, я после праздников рассчитаюсь, — торопливо говорит бармену Лиз, отвлекая того от посылания в жопу одного из недовольных несостоявшейся дракой мужиков.       — Ты? — тот скептично поднимает пирсингованную в трёх местах белёсую бровь и кивает на пустующее за её спиной место. — Так это твой, что ли?       — Нет, просто… старый должок, — запнувшись, нашаривает она слова.       — А, кстати про должок… Чуть не забыл в этом хаосе: тебе тут записка, — наспех отерев руку о яркую нашивку на рабочем фартуке, Джо выуживает из нагрудного кармана скомканную бумажку. — От сменщика. Ещё с прошлой недели, но тебя не было.       — Сам чего не передаст? — почти с обидой тянет Лиз.       — Ты же знаешь, что лучше даже не спрашивать, — старший смены фыркает с усмешкой. — Надо очень далеко отъехать от реальности и здравого смысла, чтобы понимать хоть что-то из того, что он делает. Проще смириться. С горечью поджав губы, Элизабет разворачивает помятый листок, и сперва вообще не понимает, куда смотреть. Крутит его так и эдак, пытаясь сообразить, какой именно из странных символов, начертанных друг за другом, предназначается ей. Пара разрозненных, не связанных букв? Запятые? Направленная вниз стрела? Фыркнув, Лиз откладывает листок в сторону и заказывает дабл вчистую. Здесь нужно либо спрашивать в лоб, либо убраться до такой же степени, в какой Мансон рисовал эту чушь, либо, наоборот, подумать об этом на свежую голову.       — Любопытный ребус, — тянет возле её уха пожилой, пахнущий спиртом и терпким табаком мужчина, и почти трепетно касается заскорузлым пальцем рисованных символов. — Жёнушка моя такое обожала, целые выходные могла провести за головоломками. Неужто и сейчас молодёжь пользуется… О, моя Беатрис была бы в восторге… Поражённая внезапным осознанием, как разрывным снарядом в голову, Харрингтон поспешно хватает лист и смотрит на него уже другим, не придирчивым и не рациональным взглядом. Она лихорадочно вспоминает правила. Минус две буквы с конца, начало наоборот, и S зеркальная. Выхваченный из рук у возмущённого Джо карандаш стремительно скачет по бумаге, выводя разгадку.       SORRY. Элизабет победно откладывает в сторону карандаш, ещё раз глядит на это творение, и тяжко вздыхает, возвращаясь к недопитому двойному виски. Почему её с завидным постоянством окружают парни, не способные на мало-мальски здоровое и открытое проявление своих чувств и мыслей? Не всем же девчонкам, в конце концов, быть телепатами.

***

К следующему вечеру дом Харрингтонов превращается в стихийную выездную имидж-студию, где плотно застыл запах шампуня, геля для волос, всех видов духов и приторного кондиционера для белья.       — Маааааам, платье от воды пошло пятнами! — громко жалуется Лиз со второго этажа, и бросает вниз обречённо вздохнувшей Кейтлин ворох жемчужно-голубого шёлка. — Теперь я точно надену джинсы!       — Не вздумай! — предупреждающе возмущается мать, оценивая масштаб катастрофы с платьем. Катастрофы нет, нужен только отпариватель. Но Лиз уже не слушает, утопая в собственном резвом топоте по второму этажу. Зайдя в комнату брата, Элизабет сразу давится въедливыми парами лака для волос, который здесь, кажется, распыляли в промышленных масштабах.       — Девчат, вы тут салон красоты устроили? — фырчит она, с трудом разглядев в облаке едкого дыма Стива и Дастина.       — Эй, уйди! Мы не закончили, я не готов ещё показываться! — тут же протестует Хендерсон, застывший в одной позе, пока над его буйными кудрями колдует Стив.       — Ты мне не невеста, чтоб не показываться до свадьбы, — со смехом парирует Лиз, приземляясь на край заваленной шмотками кровати. — Между прочим, получается круто, — подмечает она, раскинувшись на отутюженных смокингах. — Стиви, может, в жопу юриспруденцию? Открывай свою парикмахерскую. На руку мастера народ повалит.       — Да иди ты, — беззлобно отмахивается старший Харрингтон, с неправдоподобным усердием прижимая очередную непослушную прядь к голове возмущающегося Дастина. Лиз с запоздалым сожалением прикусывает язык, когда брат мигом сникает. На носу выпускные экзамены и поступление, а ему даже выбора не дали, как в своё время и Элизабет с женской школой — просто поставили перед фактом. Спорить и что-то доказывать бесполезно. Их судьбы давно прописаны мелким шрифтом под фамилией Харрингтон. Стив будет адвокатом при отцовском бюро, а Элизабет, скорее всего, секретаршей где-то там же. На первом этаже уже готовую на выход Лиз мигом перехватывает Кейтлин, невероятно горделиво демонстрируя дочери идеально струящуюся с вешалки чистую ткань.       — Ну ма-а-ам, — протестующе затягивает Элизабет.              — Ты не пойдёшь в этом на праздник, — сразу обрывает её мать. Девушка демонстративно подбоченивается, являя в лучшем виде грубые разрезы на джинсах и лихо подвязанную над массивным ремнём майку на одно плечо.       — Это гранж! — с вызовом заявляет она.       — Это бомж, — презрительно фыркает миссис Харрингтон, оглядывая дочь. С лестницы слышится беспардонный гогот Стива, и он буквально выкатывается следом за сияющим, как начищенный пятак, Дастином.       — С таким кавалером, — наставительно чеканит Стив, подталкивая вперёд смущённого своим безупречным видом Хендерсона. — только королевский наряд. Элизабет обречённо вздыхает, переводя взгляд на мать, продолжающую размахивать перед её носом голубым шёлком. Этот ход, так и быть, за вами.

***

Алый БМВ выплёвывает Элизабет и Дастина к порогу мигающей праздничными огоньками средней школы, в объятия расстилающейся перед ними магии. Стив, сославшись на неотложный техосмотр, сливается с ночным шоссе Хоукинса, освещённым слабыми молочными фонарями, а Лиз с тяжким вздохом провожает тонущие во тьме стоп-сигналы машины брата. Он будет несколько часов нестись по безлюдной трассе, опустив стёкла, чтобы свистящий в ушах ветер выбил из его головы образ Нэнси Уилер в малиновом платье, разливающей такой же малиновый пунш с этой очаровательной отвратительной неловкой улыбкой, с которой она смотрит на Джонатана Байерса из другого конца зала.       — Плевать на мудил? — изящно кашлянув, Дастин эхом повторяет сказанную Стивом им в напутствие фразу, и элегантно подаёт старшей спутнице локоть.       — Плевать на мудил, — охотно соглашается Элизабет, и, подхватив юного джентельмена под руку, вплывает внутрь. Волонтёры, в числе которых до зубного скрежета счастливые Нэнси и Джонатан, изменили спортивный зал средней школы до неузнаваемости, завесив всё пространство воздушными шарами, праздничными блестящими растяжками и всеми видами гирлянд. Под ногами вместо баскетбольной разметки приятно похрустывает искусственный воздушный снег и россыпь сверкающих конфетти. Дастин сразу присоединяется к своим, немало ошарашив своим эффектным появлением. Мальчишки стоят посреди необъятной залы, как брошенные в воду дети, не умеющие плавать. Растерянно оглядываются, переминаются с ноги на ногу. Первым в себя приходит Лукас, и, заметно сгорая от стыда, всё же решается пригласить тусующуюся в сторонке Макс. Выходит у него, правда, настолько неочевидно и криво, что девочке приходится брать инициативу в свои руки, и самой тащить парня на середину зала, по которому уже разливается неторопливая мелодия для парных танцев. Лиз ухмыляется краем рта, созерцая эту сцену: за Мэйфилд точно не заржавеет, за эту бойкую девчонку можно быть спокойной. В унисон её мыслям о том, за кого действительно стоит переживать, перед Элизабет вдруг возникает Уилл Байерс — непривычно здоровый, окрепший, в серьёзном деловом костюме, который прибавляет его и без того резко повзрослевшему лицу ещё пару лет.       — Можно..? — неловко выпаливает он, и тут же стихает.              — Что?              — Танец, — осторожно роняет мальчик и поднимает несмелый испуганный взгляд. Прочищает горло, старается распрямить спину, и скороговоркой выдает: — Леди Арвен, окажите мне честь, подарив один танец. Парнишки, затаив дыхание и распахнув рты, неотрывно наблюдают за сценой, не особо веря собственным глазам. Как, впрочем, и многие другие ребята в зале, которые до этого момента вообще четвёрку друзей не замечали. Элизабет смотрит на мальчика и не может сдержать улыбки. Вчерашние дворовые хулиганы взрослеют на глазах, и вот уже младший Байерс протягивает ей руку — пусть дрожащую, но решительную, открытой ладонью вверх. Лиз лёгким движением сбрасывает с ног неудобные туфли, чтобы встать почти вровень с оцепеневшим Уиллом. Опираясь уже на босые ноги, отвешивает показательный реверанс и принимает тёплую мальчишескую ладонь.       — С превеликим удовольствием, Уилл Мудрый, — смеясь одними глазами, при полной внешней чопорности, любезно отвечает она. Под шквальным огнём косых и изумлённых взглядов они выплывают в центр зала, присоединяясь к кружащим парочкам. [Foreigner — I wanna know what love is] Неторопливая мелодия разливается над головами танцующих, обнимает их расслабляющим мотивом. В противовес тому напряжению, которое буквально висит в воздухе, застывает в неловких угловатых движениях и несмелых сближениях. У Уилла красивые глаза — как у брата, только крупнее, круглее, и шире. Не карие, как кажется издалека, а тёмно-зелёные с изящной янтарной окантовкой вокруг радужки. Глубокие. Неспокойные.       — Дыши, — чуть склонившись к уху своего партнёра, со смешком советует ему Элизабет. — Так гораздо легче двигаться. И на счету моих кавалеров будет одним обмороком меньше. Байерс действительно выдыхает: резко и шумно.       — Я не… не подумай, что я подкатываю, — сбивчиво оправдывается он. — Просто ты так много для меня сделала, поверила, не испугалась…       — Расслабься. Он честно пытается, и на какое-то время даже выходит: они огибают пару кругов по залу с такой удивительной лёгкостью, будто бы не находятся впервые в жизни меньше, чем в десяти сантиметрах друг от друга. Элизабет осторожно поддаёт мальчику уверенности и холодного спокойствия, пользуясь тем, что он так близко. Но, стоит ритму чуть замедлиться, Уилл снова затравленно оглядывается по сторонам, тушуется, смотрит под ноги, и вполголоса разочарованно бурчит:       — Даже сейчас никто не верит. Все думают, что это какой-то розыгрыш или жалость. С его тяжким вздохом совпадает финальный аккорд I wanna know what love is, и последний поворот Элизабет под его поднятой рукой. А после этого, когда звучат всеобщие аплодисменты решившимся на танец, Лиз чуть наклоняется вперёд и оставляет лёгкий невесомый поцелуй в уголке губ Уилла Байерса. Такой поцелуй, что проходит по тонкой границе дружбы, но никак не задевает её зыбких очертаний.       — И сейчас не верят? — совсем тихо шепчет она ошеломлённому мальчишке, пока он собирает не менее ошарашенные взгляды вокруг.       — Н-не знаю… не уверен, что сам успел поверить, — выдавливает он, а Лиз смеётся. Тем самым смехом, который Уилл отпечатал в памяти так глубоко, что помнил даже под влиянием монстра.       — Ты будешь настоящим соблазнителем, Уильям Байерс, — уверенно сообщает она сквозь искренний хохот, и крепко обнимает своего юного друга, который наконец заулыбался в ответ.       — Позволите украсть вашу даму на один танец? — раздаётся за их спинами деликатный оклик.       — Сподвигся-таки, — бурчит Уилл, с укором глядя на старшего брата.       — Беру пример со смелейших, — усмехнувшись, парирует Джонатан и мягко перехватывает ладонь Элизабет, увлекая за собой. [Romina Power & Al Bano — Felicita] Мерный плавный тон их мыслям и движениям задаёт льющаяся мёдом на сердце Felicita. Удивительно подходящая — такая же уютная и тёплая, как наконец-таки честная улыбка Джонатана Байерса, и как заботливый блеск его ореховых глаз. За счёт высокого роста танцевать с ним легче, чем с Уиллом — можно лениться и мухлевать, периодически беспардонно отрывая ноги от пола и предоставляя ему вести (а заодно и тащить) свою партнёршу.       — У меня ощущение, что я должен извиниться, — вдруг выпаливает он, улучив момент, когда Харрингтон не болтается нахально на его шее, а кружится рядом. Элизабет в ответ только морщится, не слишком довольная тем, что безмятежный момент неосторожно разрушен.       — Не надо, пока не возникнет ощущения, что ты понимаешь, за что, — философски отзывается она. Джонатан крепко задумывается, омрачив своё острое лицо тенью не самых приятных воспоминаний.       — Мне кажется, за то, что недооценивал, — наконец осторожно роняет он, приподнимая руку, чтобы Лиз ловко провернулась под ней. — Что видел не тебя, какой-то придуманный образ, которого сам боялся, и которому сам приписал невзаимность.       — И который сам же изначально придумал, — охотно поддерживает Элизабет, вовремя отвесив не слишком правдоподобный реверанс в танце.       — Да, — вынужденно соглашается Байерс. — И развалил всё к чертям, как стеклянный замок.       — Не умаляй мою роль, Джо-ни, — шутливо заявляет Лиз, припомнив смешное прозвище из детства. — Я и сама здесь здорово накосячила, ничего не сказав, хотя обычно в карман за словом не лезу. Но, увы… — она мечтательно вздыхает. — Я была бездумно и безнадёжно влюблена, как это и положено в первый раз.       — Была…? — негромко, будто и вовсе случайно, вырывается у Джонатана.       — Я не люблю проигрывать. Но умею, — признаёт Элизабет, делая эффектную стойку в танце, и тут же приближаясь обратно для последней проходки. — Я люблю тебя как человека, который за всем дерьмом и задвигами всё равно пытался разглядеть меня, мою привязанность к дурацким свитерам, к странным украшениям. Я люблю тебя достаточно сильно, чтобы видеть твои интересы и твой выбор, даже не в мою сторону, и радоваться, что тебе от него хорошо. Звучит, как дебильный альтруизм?       — Звучит, как дружба, которой я бы завидовал со стороны, — наклоняется к её лицу Байерс, и обнимает тёплым искренним взглядом. — И о которой даже не осмеливался бы мечтать.       — Она с тобой. И всегда была, — уверенно заявляет Элизабет. Момент кажется идеальным, приторным, сошедшим с полотна какого-нибудь слащавого ромкома, но в него на заднем фоне врываются сдавленные голоса младших, внаглую следящих за каждым их движением.       — Всё, Ромео хренов, гони двадцатку, — авторитетно требует Синклер.              — Да подожди ты, может, ещё поцелуются, — шипит в ответ Дастин, которому для полноты образа только подзорной трубы не хватает.              — А другой Байерс считается? — вклинивается в беседу Уилл на вполне серьезных нотах. — Если вы не уточняли, то обломись, Лукас.              — Да вы оборзели, парни! — возмущается Синклер. — Кто ж её разберёт-то, это вообще ни в какие… Их увлечённый спор прерывает сразу несколько событий: громкий хохот старших друзей, которые без особого труда слышали их суфлёрский шёпот, и появление в дверях праздничной залы невысокой смущённой фигурки. Одиннадцать неловко, словно чужая, топчется в проходе, не решаясь пройти, пока к ней не подлетает одновременно встревоженный и восторженный Майк. С этими уже тоже всё понятно. Лиз наконец расслабляется впервые за долгое время, опрокидывает в себя парочку удивительно вкусных безалкогольных пуншей, почти счастливо оглядывается по сторонам, и даже вполне непринуждённо болтает с Нэнси и Джонатаном. Но, по классике, посреди отдыха её кто-то достаточно бесцеремонно тыкает в голое плечо. Обернувшись, она замечает развязную девятиклассницу Сару Линн, которая обдаёт её морозным воздухом и приторным запахом жвачки, хотя он не может перебить плотный сигаретный шлейф.       — Харрингтон, тебе записка, — без особого энтузиазма сообщает она и суёт ей в руки наспех вырванный из блокнота листок. «Выйди на парковку». Удивительно прямолинейно для всех событий последнего времени.       — С тобой сходить? — бдительно интересуется Джонатан, сканируя недоверчивым взглядом послание. Уилер тоже косится с беспокойством, но уже на самого юношу.       — Нет, не надо, — отмахивается Лиз, позаимствовав у друга двухслойный пиджак от смокинга. — С Теневым Монстром разобралась, и здесь как-нибудь разрулю, — криво подшучивает она, поспешно удаляясь из зала сквозь толпу. На полупустой и необитаемой парковке сложно не заметить яркий, поблёскивающий в темноте наполированными ультрамариновыми боками «Шевроле Камаро». Как и его владельца, демонстративно и небрежно развалившегося на капоте и выпускающего в мрачное, заснеженное небо густые кольца табачного дыма. Он не оборачивается на тихо подошедшую Лиз, только пристально вглядывается вверх, в тёмное полотно небосвода, запорошенного белой рябью. Элизабет уже хочет сделать ему замечание про курение на территории младшей школы, но невольно присматривается к его распахнутой кожанке, к тонкому атласному шарфу, к странному завороженному взгляду, которым он провожает крупную ледяную морось с неба, и осознание подстреливает её шальной пулей.       — Ты никогда не видел снега? — без издёвки, с искренним сожалением спрашивает она. Билли качает головой. Слишком честно и грустно, чтобы обманывать. Элизабет неторопливо усаживается рядом на капот и безмолвно наблюдает первый в его жизни снегопад. Короткий, но красивый, пушистый и лёгкий — такой, что невесомые крупные хлопья кружатся над их запрокинутыми головами, как в самом настоящем кино.       — Что ты тут делаешь? — наконец, зябко поёжившись, интересуется она. — Приехал заценить масштабы нашей тусовки?       — Если детская попсовая дискотека — это тусовка, то мне вас жаль, — усмехается в ответ Билли.       — Нет, серьёзно.       — Серьёзно — приехал за Макс. Освободился из сервиса раньше, время не рассчитал. После ваших грёбанных катакомб мне до сих пор подвеску восстановить не могут, — невольно огрызается Харгроув. В этом сквозит столько простой неловкости и неудобства, что сомнений в истинности почти не остаётся.       — Ты, кстати, должна мне сорванную свиданку, — вдруг зачем-то напоминает он.       — Ты, кстати, должен мне лицо без синяков, — сварливо отзывается Лиз. — И пару сотен нервных клеток.       — Кажется, я свой долг уже частично вернул.       — Да, — она вдруг теряется, почему-то будучи до этого уверенной, что он будет играть в благородного безымянного рыцаря и не станет трогать эту тему. — Да, спасибо. Я видела. Это было… неожиданно. Билли кивает, прицельно выстрелив окурком в мусорный бак. Не без умышленной неторопливости переводит лукавый взгляд на Элизабет.       — Сейчас, по сценарию, я должен рассказать о том, чему научила меня вся эта история, и, что, на самом деле, я не такой-то плохой парень, — мрачно усмехается он. — Героиня тает, зрители в восторге, звание бэдбоя торжественно снимают до следующего грандиозного проёба.       — На тебя этот сценарий не распространяется, — уверенно заявляет Харрингтон. Билли косится на неё будто бы даже с сожалением и обидой, но всё же ухмыляется краем рта.       — Что, совсем запущенный случай?       — Вообще без шансов, — заверяет его Лиз.              Они сидят в ненапряжной, какой-то наконец нормальной тишине и темноте, пока окончательно продрогшая Элизабет не спрыгивает в мёрзлую лужу — осадок от мокрого снега — и не направляется неторопливым шагом в сторону школы. Харгроув смотрит ей вслед и не останавливает.              — Эй, Харрингтон! — напоследок окликает он и выжидает, пока она обернётся. Такие, как Билли, не мнутся. Не медлят и не ковыряют ботинком землю, уводя взгляд. Такие, как Билли, хватают решительно, нахально, и уже только потом разбираются, нужно ли им это было вообще. Но, всё-таки, он пару мгновений мнётся.       — У тебя там, кажется, днюха намечается. Лиз бегло кивает. Буквально на днях, и она категорически к ней не готова.       — Я расстроюсь, если не увижу себя в списке почётных гостей, — с привычной хитрой усмешкой, но совершенно серьёзно роняет Харгроув. Да куда уж теперь без тебя.