sᴛʀɪᴋᴇ ᴏᴜᴛ ᴏғ ᴍʏ ᴍɪɴᴅ

Если бы Билли Харгроув верил в существование хоть какой-то высшей силы, которая способна вырулить из этого кромешного пиздеца, он бы сейчас, наверное, молился. О том, чтобы посреди морозной зимы вдруг грянул настоящий калифорнийский шторм с десятибалльным ураганом, который вышибет к чертям пробки из паршивенького щитка на Олд-Черри Роуд, а сам их дом унесёт в блядский Изумрудный город, в Канзас, или хоть куда-нибудь. Куда-нибудь, где ему не придётся переводить полу-бессознательную Макс через порог коридора, по периметру которого, точно пульс, трепетно бьётся свет от ламп и приглушённый шум телевизора. Где отец вдруг станет слепым и глухим, и не увидит красочных следов на только-только подлатанном «Шевроле», не услышит своим охотничьим чутьём тихое шипение сына, выковыривающего из разбитого лба мелкую стеклянную рябь вперемешку со слякотной дорожной грязью. Но Билли скорее поверит в самого дьявола, чем в чувака из небесной канцелярии, который с какого-то хера впряжётся решить хоть часть его проблем, и поэтому он, докурив очередную сигарету, счёт которым уже потерял за этот вечер, решительно, подбадривая себя, хлопает по оплетённому рулю и твердит беззвучно свою собственную молитву.        «Соберись, блядь». Он трясёт головой, смахивая прочь лишние мысли. Лишние — это те, которые сейчас никак не помогут склепать более-менее жизнеспособную версию произошедшего и избежать переломанных костей, а только будут бесцельно и бесполезно виться вокруг, отвлекать, да ещё и помешают в самый неудачный момент, заставив запнуться посреди рассказа. Билли тянется к бардачку за пачкой салфеток, чтобы выглядеть хотя бы чуть менее покоцанным, и краем глаза замечает, что Макс на пассажирском сидении уже безмятежно спит в жутко неудобной позе, привалившись лбом к стеклу. Он не успевает даже прокрутить в голове очередные маты, как его настигает удивительно ясная мысль. Стены дома встречают привычным тусклым светом и угрожающе собранной фигурой отца в конце коридора с маячащей тенью за его спиной Сьюзан.       — Ты время вообще видел… — уже начинает шипеть Нил, когда Билли предупреждающе прикладывает палец к губам, кивая на развалившуюся у него на руках Макс и стараясь не трясти девчонку, чтобы она не проснулась и не завалила всю операцию. В комнате роль беспокойной наседки привычно перехватывает Сьюзан и хлопочет над постелью дочери, одним беглым виноватым кивком саднящей щеки на дверь передавая Билли эстафету пиздюлей от Нила.       — И как это называется?       — Полагаю, что «перегулявший подросток», — устало отзывается Билли, пожимая плечами.       — А, по-моему, это называется «безответственный старший брат, который не приехал вовремя, и поэтому ребёнок переутомился», — прищурившись, заявляет отец. Билли давит в уголке губ неуместный смешок. До сих пор держать глаза и мозг в жопе, полагая, что Макс какой-то там «ребёнок», а не бешеная безбашенная амазонка — очень в стиле Нила. Жить в придуманном мире, где все вокруг играют строго прописанные для них роли. Билли, например — вселенское разочарование, вечно «не такой», вечно «отвратительный сын и неблагодарный пасынок, весь в свою мамашу».       — Ты должен был следить за своей сестрой, — недовольным наставительным тоном режет и без того спёртый воздух кухни Нил. — Забрать вовремя, а не шататься по своим блядям. Мы уже говорили об этом не раз, Уильям. Ты — бесполезный слабак, способный только потреблять, дерзить старшим, и пытаться выдать свои подростковые бабские протесты за какую-то великую ценность. Ты только создаёшь проблемы, и никогда их не решаешь, оставляя это нам. И мы со Сьюзан уже смирились с тем, что толка из тебя не выйдет — хотя бы соблюдай правила, большего от тебя, бестолочи, никто не требует. Билли выдыхает через нос, стараясь не шевелить напряженный воздух. Сейчас на него перевернётся вагон с манипуляциями и провокациями, вынуждая его хотя бы краем рта огрызнуться — и это будет спусковой крючок.       — Единственное, о чём тебя просят — это следить за Максин, чёрт тебя подери, — тон Нила повышается с каждым словом, почти срываясь на хриплый крик. — Ты и этого не способен сделать? Даже такую элементарную вещь, как уследить за младшей сестрой?! Мне казалось, мы договорились об этом ещё в прошлый раз. Но, видимо, до тебя очень туго доходит. Или, может, я как-то невнятно выражаюсь? Угроза. Он чувствует её, подступающую на мягких лапах откуда-то из-за похолодевшей спины свистящим шёпотом, хотя отец, почти не мигая, смотрит на него в упор. У-Гроза. Заставляет натренированные мышцы привычно сжаться в неизвестной, но неизбежной готовности, челюсти — скрипнув, сомкнуться, а желудок — прилипнуть куда-то к позвоночнику.       — Нет, отец. Мне всё ясно, — металлическим, чужим совершенно голосом выдыхает из себя младший Харгроув.       — Ясно что? — почти заискивающе уточняет Нил, по-птичьи склонив голову набок. Опасный поворот, парень. Один такой ты сегодня уже пропустил, и теперь он горько саднит под левым виском.       Ясно, что ты скорее сдохнешь, чем позволишь мне оказаться хоть в чём-то правым. Ясно, что твои непоколебимые идеалы крепко стоят на костях тех, кого ты сломал, потому что форма не подходила.       Предельно очевидно, что ты с гордостью зовёшь себя «простым» человеком и презрительно фыркаешь в сторону «зазнавшихся» богачей, а сам замахиваешься не иначе, как на их образ жизни. Послушная преданная жена, выдрессированные идеальные дети, уважение на высокопоставленной службе. С одной только разницей — у тебя ничего из этого нет. Так думает про себя Билли в ту бесконечно долгую секунду, пока его длинные ресницы вздрагивают дважды перед тем, как он поднимает прямой взгляд на выжидающе замершего отца. Каждый раз он так смотрит на родителя, вот-вот собираясь сказать именно то, что думает, и каждый раз правильные слова скатываются с языка вниз с едкой слюной, обжигая желудок, высушивая глотку.       — Ясно, что я поступил неправильно, не забрав вовремя Макс, — соскребая неправильные слова с пересохшего нёба, выдавливает он, болезненно морщась. — И больше такое не должно повторяться.       — Не должно, или не повторится? — как клещ, вцепляется в его слова Нил, высасывая придирки из малейшей неточности формулировки.       — Не повторится.       Потому, что я, сука, съебусь отсюда, как только ты моргнёшь чуть дольше, чем обычно. Дверь комнаты Билли в этот раз закрывается не с привычным яростным хрустом, а с тем же — угрожающим — тихим поскрипыванием. Неделя перед рождественскими праздниками пролетает под его устало прикрытыми веками так стремительно, что иногда кажется, будто шум в голове — это не недосып, а свист безнадёжно испорченных тормозов машины времени, которые кто-то (может, тот самый чувак из небесной канцелярии?) отчаянно и безуспешно пытается выжать. Он практически живёт в автосервисе. Прячется там. От неуместных вопросов, от хмурого и вечно недовольного отца, от надоедливых девиц, которым обязательно нужно что-то большее, чем просто хороший разовый перепихон. От неумолимо надвигающейся радостной суеты, которая к нему не имеет ни малейшего отношения. От проклятой занозы под кожей и под костями — Харрингтон. От самого себя, наконец. Домой приходит поздно, отмахивается от подсунутого Сьюзан ужина, и, бегло ссылаясь на усталость, закрывается у себя в комнате. Залпом заливает в себя пару банок пива и старается скорее провалиться в сон, чтобы наступил следующий день, как две капли воды похожий на предыдущий. В один из таких дней привычная схема рушится под гулким хлопком двери его комнаты. Харгроув оборачивается на скрип ржавой, расшатанной створки. В проходе замершим истуканом маячит Нил, по традиции не утруждая себя стуком или просьбой войти.       — Билли, пойдём со мной. К тебе пришли, — неестественно, будто заученный по бумажке чужой текст, бегло выпаливает мужчина, глядя потерянным взглядом куда-то сквозь сидящего с сигаретой на постели сына. Это выглядит непривычно и странно. Последнюю неделю отец с ним даже не разговаривал, показательно делая вид, что Билли не существует. А теперь самолично появляется на пороге комнаты, зовёт выйти, не послав ко всем чертям ни Билли, ни его незадачливых визитёров. Загипнотизировали его там, что ли?       Так, погодите-ка, блядь.

***

У Нила Харгроува ледяные глаза-буравчики и пристальный въедливый взгляд, от которого хочется убежать в смутной, но очень явно ощутимой тревоге. К нему в мысли даже не нужно лезть, чтобы понять, что ничего хорошего там не водится. Только бесконечная настороженность и тихо тлеющие угольки ярости, которые в любой момент подхватит неудачным порывом ветра.       — Чем могу помочь, юная мисс? — недружелюбно тянет он угрожающим баритоном, и Элизабет ловит знакомую манеру произносить слова нараспев. Ну, здесь нет никакого смысла размениваться на любезности.       Приведи сюда Билли. Мужчина на миг застывает, не понимая, что за чужеродный импульс дёргается в его голове, а потом взгляд его стекленеет, и он покорно ныряет вглубь тёмного узкого коридора, через пару минут выплыв оттуда в сопровождении ещё одной высокой и мощной фигуры. Строго по заданной инструкции подводит сына к порогу и снова замирает растерянным болванчиком, глядя в пустоту.       Иди отсюда, и не задавай никаких вопросов. Билли провожает механически удаляющийся силуэт отца почти презрительным взглядом, и неторопливо оборачивается к Элизабет, не особо изменив выражение лица.       — Ну, и что это за клоунада? — выдыхает он, но не может упрятать живо мелькнувший в светлых глазах интерес. Лиз жмёт плечами, скрестив руки на груди в привычной уже защитной позе, которую она занимает каждый раз перед редкими беседами с Билли.       — Скоро Рождество, а Макс уже неделю не выходит, говорит — не отпускают, — сообщает она одновременно с нарочитой небрежностью и укоризной.       — Когда её отпустили в прошлый раз, она вернулась чем-то накаченная, — мрачно напоминает Харгроув.       — Никто её ничем не накачивал, Господи, — закатывает глаза Лиз, демонстративно вздохнув. — Ты бы хоть выслушал прежде, чем с ума сходить. Дети случайно сожрали по одному маленькому кексу с травой. Эффект меньше, чем понюхать бутылку выдохшегося пива. Проёб, конечно, но не опасный. И там были мы со Стивом, — добавляет она.       — Это должно меня как-то успокоить? — скептично фыркает Билли. — Я уж не знаю, что более ебануто — обдолбанные малолетки, или обдолбанные Харрингтоны. Элизабет принимает этот укол, как разменную монету, и вполне соглашается на такую цену, мгновенно заключив сделку с собственной внутренней язвой.       — В общем, пожалуйста, сними с Макс этот дурацкий домашний арест, — быстро, пока язва не передумала, выпаливает она. — Тем более, ты сам знаешь — если ей будет сильно надо, она найдёт способ свалить. Но только не официально, и уже без всякой информации, где и с кем её искать. Билли презрительно хмыкает, неопределимо поведя головой. Не то смиряясь с неизбежным, не то прикидывая, как бы ещё возразить: просто потому, что возразить по привычке надо.       — Хорошо, — резко отмахивается он. — Это всё?       — Вообще, ещё я думала извиниться отдельно за себя в тот день, но вряд ли это что-то поправит, — осторожно добавляет Харрингтон.       — Вряд ли, — эхом подхватывает Харгроув её слова, пока она спешно копошится в сумке, извлекая оттуда шуршащий пакет для ланчей с явно не целевым содержимым, и как-то неловко глядит на Билли, протягивая ему свёрток.       — Слушай, если дело в разбитой тачке, то я принесла…       — Унеси, — рубит Билли, хмурясь, и отпихивает её протянутую руку. — И деньги свои, и взгляд этот — побитого, блядь, щенка. Ему кажется, что Элизабет выдыхает с облегчением, убирая пакет обратно в сумку. Так всегда происходит, когда он говорит что-то честное, пусть даже колкое. Напряжённый залом на её лбу разглаживается, движения перестают быть рваными, и даже дыхание будто выравнивается под приподнятыми плечами, когда она поднимает на него почти бодрый открытый взгляд. Словно они не разошлись после словесного боя по углам неделю назад, демонстративно хлопнув дверьми и послав друг друга. Словно пропасть между ними в одночасье срослась обратно. И ему, по правде, тоже невольно становится легче. Он по привычке спихивает этот чужеродный трепет в груди на то, что хотя бы одним пунктом в бесконечном круговороте пиздеца вокруг него стало меньше.       — Знаешь, есть один хороший способ спустить пар, никого не убив, и заодно проветриться, — вдруг заявляет Элизабет, отойдя на пару шагов к своей машине и призывно выглядывая из-за неё. — Твой отец всё равно будет ещё пару часов смотреть в стену. Поедешь со мной?

***

Где бы Билли Харгроув ни планировал обнаружить себя почти накануне Рождества, но уж точно последним местом в списке была старая заброшенная городская свалка, от предыдущей встречи с которой остался такой же грязный ворох не самых приятных воспоминаний. Но Элизабет настолько невозмутимо и уверенно стаскивает в кучу какие-то потрёпанные шины, что он невольно наблюдает за ней с интересом, и только на всякий случай бегло озирается вокруг в поисках ближайших путей отступления. В прошлый раз визит в это богом забытое место стоил ему в хлам убитой машины, но сейчас они приехали на Понтиаке — и, если вишенкой на многослойном торте из всех проблем он не хочет ещё и сесть за угон, то удирать отсюда придётся на своих двоих. Элизабет привлекает его рассеянное внимание призывным стуком невесть откуда взявшейся бейсбольной биты о железную балку, торчащую из разлагающихся останков пикапа.       — Знакомься, это — твой личный мальчик для битья на сегодняшний вечер, — она почти торжественно демонстрирует нагромождение из пары-тройки покрышек, кое-как перетянутых обветшалой верёвкой, и манерно протягивает ему биту. Билли встречает эту идею скептичным смешком и презрительным фырканьем.       — Серьёзно? — он выгибает густую бровь. — Мы приехали к чёрту на кулички, в эту жопу мира, чтобы поиграть в бейсбол?       — Вообще-то, это называется «Страйк», — ворчливо тянет Элизабет, с удивительной для нетренированного человека ловкостью прокручивая в руках спортинвентарь. — Запатентованное изобретение сиблингов Харрингтон. Помогает в особо тяжёлых случаях сердечных травм, и используется как профилактика при проблемах с родителями.       — У вас проблемы с родителями? — с недоверием уточняет Харгроув, особенно нажав на упоминание Харрингтонов.       — Ты говоришь так, будто на определённом уровне достатка в семье проблемы с родителями автоматически исчезают, — невесело усмехнувшись, подмечает Лиз, зябко поёжившись. — А это не так. Даже наоборот. Чем выше статус, тем больше требований, тем страшнее упасть. Деньги не делают жизнь проще.       — Но дают свободу, — отзывается Билли, оглядывая свалку на предмет материалов для костра. Замечает неподалёку развалины некогда кухонного гарнитура, и за пару прицельных пинков разносит ветхие деревяшки в щепки. Элизабет бросает ему зажигалку, и, пока он возится, приносит из машины призывно позванивающую связку.       — Жидкость для розжига? — ухмыляется она, пригласительно подталкивая ношу к собеседнику.       — Жидкость для отжига, скорее, — парирует Билли, ловко выхватывая одну из бутылок, и глядит на Элизабет почти с почтением. — Это, что, взятка? Ты ограбила бар?       — Вернула старый должок, — хмыкает Лиз, загадочно созерцая поблёскивающие в отсветах разгорающегося костра этикетки. Целую тару джина ей бы, конечно, никто не отвалил за просто так, но парочка убедительных слов и умилительный кошачий взгляд сделали своё дело. Ей оставалось, разве что, кровь из-под носа утереть.       — Интересный способ добиваться своих целей, ведьма, — словно из её головы вытаскивает каверзную мысль Билли, и укалывает лукавым взглядом. Будто всё знает. — Ты одна с такими приколами?       — Нет, — мигом подбирается Лиз, и без зазрения совести сдаёт с потрохами свою товарку: — Есть ещё Оди.       — Кто?       — Девочка. Оди. Её усыновил наш шериф, Джим Хоппер.       — Да, Макс вроде упоминала об этом, — вскользь роняет Харгроув.       — Она тебе что-то рассказывает? — невольно вырывается у Лиз, и она тушуется под пристальным, заинтересованным взглядом.       — Тебя это удивляет?       — Ну, у вас с ней правда странные… отношения. Ты вроде пасёшь её, а вроде особо и не знаешь, чем она вообще живёт.       — Я не пасу её, — отрезает Билли, сделав шумный глоток из горла. — Я просто смотрю за тем, чтобы она не проебалась. А она постоянно это делает. Лиз разворачивается к собеседнику с праведным возмущением. В лазурных глазах стремительным отражением от костра мелькает всполох ярости.       — Серьёзно? Вот такой формат взаимодействия? — огорошив Билли резкой сменой настроения, выпаливает она. — «Мне плевать, что тебя реально интересует, просто веди себя так, как я от тебя ожидаю»? Я ведь правильно тебя поняла, Нил? Его передёргивает. Неосознанно, но ощутимо и осязаемо — так сильно, что он даже не успевает замаскировать этот резкий импульс. Давится заглоченным алкоголем и выплёвывает его себе под ноги. Замирает на одно мгновение, механически наблюдая за тем, как грязные песчинки жадно впитывают горючую жидкость, и почему-то жалеет о таком бездарном расточительстве. Это злит его ещё больше.       — Не смей! — не нашарив нужных слов, глухо и недовольно рычит он.       — Не сметь говорить то, что есть на самом деле? — скептично уточняет Лиз. — Или, по-твоему, это выглядит как-то иначе?       — Абсолютно иначе, — рявкает Харгроув. — Это вообще другая история.       — Отлично, за историями мы здесь и собрались. Джин, костёр, только зефирок на палочке не хватает, — фыркает Харрингтон. — Чем же так сильно отличается Макс?       — Она постоянно лажает, — бурчит Билли, слегка стушевавшийся под резким натиском.       — Имеет право, — жмёт плечами Элизабет, поправляя сбившуюся с плеч куртку. — Это же её ошибки. Билли смотрит на неё, как на идиотку.       — Ну так зачем их делать, если можно не делать? Если есть опция её встряхнуть и открыть глаза?       — Наверное, затем, что насилием ты ей откроешь глаза только на то, что свой личный опыт — это плохо, неправильно, и вообще, его надо либо не получать вообще — что в принципе невозможно — либо скрывать и стыдиться, чтобы не прилетело по шапке. Разве нет? Не этому тебя научил отец?       — Он учил меня справляться с трудностями.       — А научил только пиздеть, глядя в глаза, плести на ходу легенды, и первоклассно неправдоподобно делать вид при этом, что ничего не происходит. Надо же, какое совпадение, — с горечью отзывается она. Лиз запрокидывает голову к трагично мрачному полотну неба, которое уже вовсю готовится обрушить на Хоукинс положенную ему рождественскую порцию снега, выпускает вверх плотный дым вперемешку с прозрачно-морозным облаком дыхания, и цепляет пристальный взгляд своего ночного собеседника.       — Знаешь, когда тебя колотят, тебя не учат держать удар, — вдруг говорит она, отворачиваясь и созерцая ритуальный танец огня перед собой. — Тебя учат уворачиваться. Когда тебя запирают в комнате за «дурацкие» или «неправильные» эмоции, тебя не учат с ними справляться — тебя учат точно так же запирать и всё то, что ты чувствуешь. А это не честно. Это перебор. И Элизабет понимает это только в тот миг, когда перед её лицом вдруг дёргается нестройное пламя костра, подавшееся вслед за всколыхнувшей неспокойный воздух фигурой. Билли не берёт в руки биту — он её срывает с места, он даже подходит к ней, безмятежно облокотившейся о ржавый бок перевёрнутого бака, уже с вызовом. В её расширенных от невольного испуга голубых глазах отражается его лицо с тем выражением злостной решимости, с которым он делает абсолютно всё. Подходит нарочито размеренным шагом к сооружению из покрышек, огибает его, точно примеряясь, прицениваясь, кружит, словно над незримо поверженным врагом. Отблеск пламени ловит искры ярости в стальном грозовом мерцании его глаз, когда он наконец вскидывает голову и смотрит, хоть и издалека, но всё же — в упор.       — Запираю, да? — вскрикивает Билли, и на его перекошенном болью лице вдруг проступает какое-то звериное, неосознанное, такое же болезненное торжество. — Так же, как ты запираешь весь тот пиздец, который ты натворила с Харрингтонами? Выходит, учусь у лучших, а? Элизабет кусает губы до крови и смотрит волком, раненым зверем. Она уже знает, что какой-то фрагмент жизненного пазла он точно видел в её собственной голове, в том мощнейшем импульсе того проклятого дня, когда осадок просто не мог не перекинуться на тех, кто с ней в такой плотной связке. Знает она и то, что сейчас не надо уворачиваться. Сейчас он не со зла — вернее, наконец-то по-настоящему из гнева, но отнюдь не на неё. Она — просто безмолвный свидетель его разговора с собой, и это слишком хрупкий и ценный груз, чтобы неловким словом выпустить его из пальцев и распылить в прах. Поэтому в этот раз она выбирает замереть. Изменить своему обострённому чувству самосохранения, заткнуть его неистово верещащий голос в своей голове. И наблюдать, стараясь не вздрагивать, за тем, с каким оглушительным треском деревянная бита встречается с плотной упругой резиновой обивкой шин. За тем, как умоляюще хрустят волокна старой верёвки, едва сдерживающей неустойчивую конструкцию. И за тем, как немеют собственные пальцы — так, будто это она изо всех отчаянных сил сжимает в них безнадёжно трещащую по швам рукоять.       — Или думаешь, что, раз сидишь у меня в башке, то и знаешь всё лучше меня? — выпаливает вдруг Билли, будто решившись на что-то. Элизабет оглушительно спотыкается о собственный запрет реагировать на провокации, и мечет в его сторону возмущённым взглядом.       — Я не знаю! — заявляет она с кричащей уверенностью. — Я чувствую. Иногда не знаю, что чувствую. Иногда чувствую других, но не знаю, как это назвать. Но мысли обмануть можно, а эмоции — нет. Они честнее, понимаешь? Морозный порыв ветра срывает слова с её обожжённых крепкой выпивкой губ и бросает в лицо разъярённому Билли. Нападающему Билли. И защищающемуся одновременно. Слова больно хлещут его по щекам, сводят скулы ледяной судорогой, и оседают на сильных напряжённых плечах, подобравшихся для очередного яростного удара.       — Не понимаешь здесь только ты, — кристально чётко цедит он, не отводя от неё пристального взгляда. — Ничего. Швыряет слова красной тряпкой в ошарашенное лицо напротив, и не предупреждает о том, что это была тряпка для него. Каким-то чудом Лиз отшатывается в сторону и за его спину, и только благодаря этому не получает стремительно и слепо рассекающей воздух битой по голове. Она вся подбирается в комок, встрепенувшись перед той неистовой силой, с которой Харгроув расшибает злосчастное сооружение. Она привыкла видеть злобу Стива, его сжатые зубы, сбившуюся на лоб чёлку, и выверенную сосредоточенность нанесения ударов. Стив бьёт не сразу, но мощно, в одну точку, внезапно заводясь и так же быстро сгорая, чуть ли не корит себя за это, и бита летит в сторону, как нежеланный свидетель его минутного порыва. Билли бьёт рассредоточено, исступлённо, неукротимо, без особой цели. И кажется, будто его руки — прямое продолжение оружия, будто он сам весь — ярость и безудержность, а всё, что соединяет его с реальным миром — это сбитое, отрывистое, рычащее дыхание, с хриплым свистом вылетающее из тяжёлой груди. Натянутые струнами нервы лопаются, как старая сухая верёвка, которая больше не выдерживает бешеного натиска и рассыпает ветхие истрёпанные покрышки в разные стороны. Напряжение трещит и пускает разлом по гладкому дереву бейсбольной биты, а потом с таким же хрустом разлетается напополам. На две части, застывшие по разные стороны рухнувших к их ногам баррикад. На две дрожащие от переизбытка ощущений фигуры, замершие в паре метров друг от друга, и от полыхающей бездны отчаяния. Билли осоловело глядит на свою руку и будто бы не понимает, куда делось её «продолжение» — уже привычная, раскалённая собственным жаром ладоней рукоять. Механически швыряет обломанное древко в жадно заулюлюкавший костёр и подрывает с земли скучающую в ожидании бутылку джина. Забористый спирт обжигает пересохшее горло, щиплет обветренные трещины на губах, и холодит разгорячённое нутро, проваливаясь в резко сжавшийся желудок. Билли делает два больших глотка, морщится от горечи змеистых осадков в пустом пищеводе и ещё раз переглядывается с огнём кострища, который готов принять в свои раскидистые горячие объятия всё. Который бурно пищит от радости и заходится задорными искрами, когда его жадные пляшущие языки сталкиваются с сорокаградусными брызгами и вбирают их в себя. Диким танцем приветствует на последнем пристанище остатки джина и благодарно взметается вверх, обдав щедрого хозяина искрами и едким дымом. Он нетвёрдо озирается и находит Элизабет на задворках своей обессиленной злости — замершей, обнявшей себя озябшими руками, в паре шагов от него.       — Теперь достаточно честно? — с вызовом рявкает он, уничтожая это жалкое безопасное пространство. — Достаточно моих эмоций, Харрингтон?       — Вполне. Они делают этот шаг из пустоты навстречу друг другу одновременно. Встречаются магнитами тёмных зрачков, не оставляющих ни единого шанса, а потом ныряют в темноту, сдав на входе права на контроль. И уже совершенно не важно, кто, зачем, и почему всё это начал, когда пропитанные спиртом губы сталкиваются, а немеющие пальцы отчаянно впиваются в кожу. Они целуются так рьяно и горячо, будто не в первый, а в последний раз. Будто их жизни обрезали с обеих сторон до одного-единственного момента, когда весь чёртов мир обращается в огонь. Огонь, мириадами обжигающих искр перекинувшийся снаружи внутрь. Когда на бренной земле катастрофически быстро заканчивается кислород, и последний его источник — в жадно раскрытых губах напротив. Элизабет падает с огромной высоты в этот момент, прервавшись, взяв крошечную передышку — жалкий шанс на спасение. Эфемерная, как дымные узоры над их головами, надежда на то, что это была секунда забытья. Что их обоих торкнуло до вылета из реальности. Но нет, эта реальность всё ещё здесь. В ноющем от боязливого недоверия сердце, в горячих руках, сминающих податливое, будто разом обессилевшее тело. В отчаянной попытке перевести судорожно сбившееся дыхание, она случайно ловит взгляд Билли, и что-то в ней надламывается с треском окончательно. Весь ладный хрустальный замок в её голове, залитый на фундамент уверенности в том, что она видит его насквозь. Он смотрит не остервенело, не похотливо, а почти беззащитно, растерянно, как обычный запутавшийся в своих чувствах подросток. Мольба и страх мерцают в его светлых глазах бесконечно долгую секунду. А потом зрачки ловят бешеный отблеск огня и темнеют, вбирая его в себя. И хрустальный замок возвращается на место, только ключи безнадёжно проёбаны в этом полыхающем жерле. Билли берёт инициативу, не позволяя опомниться, впивается в её раскрасневшиеся губы, сразу настойчиво углубляя поцелуй. Элизабет цепляется руками за его сильную шею, теряет опору под ногами. А он почти вслепую отталкивает её назад, к машине, и интуитивно прижимает спиной к ледяному капоту — просто опереться, просто не улететь в проклятую бездну. Запустив пальцы в копну шоколадных волос, он отклоняет её голову назад и скользит губами от подбородка вниз, минуя яремную впадину, ощущая неровность выступающей ключицы под прохладно трепещущей кожей.       Это всё — мне?        От критического перегруза эмоций он сжимает пальцы и зубы, а она громко шипит под ними. Дёргает головой, выпуская на свободу вздыбленную волну тёмных кудрей, и они поспешно рассыпаются вокруг бесстыдно лиловеющего синяка на шее. Это подёрнутое страстью и минутной злобой лицо, эти мрачные сбившиеся пряди, и отголоски этого чёртового не угасающего костра делают её действительно похожей на ведьму. Она заколдовала и прокляла его. Собой. И, во имя всех бесов этого мира и даже того чувака из небесной канцелярии — он заслужил это. Элизабет до хруста в нежных костяшках цепляется за жесткие лацканы его кожаной куртки. Еще один поцелуй, вытряхивающий небо на землю, смена позиции. Теряясь в ощущениях, Билли позволяет демонстрацию такой её силы. Не сопротивляется, когда она, почти встряхнув его, толкает их сплетённые тела на железный бок багажника. Отчаянный стон тонет в его глотке, пока их языки встречаются, вынуждая Билли снова запустить руки в её волосы. Реальность уплывает из-под ног, а она — всё, за что он может ухватиться. Хитрое пламя, бушующее за их спинами, слепо шарит по земле в поисках наживы. Находит съестную брошенную кем-то в прошлой жизни полупустую канистру с остатками бензина. Огненный столб вырывается в небо, подминая под себя клубы отдающего чернотой дыма. Всё трещит и плавится, превращается в желудок огненной геенны. Элизабет радуется этой прекрасной апокалиптической мелодии. Прервав поцелуй с громким звуком, она изгибается в руках Билли — его пальцы невольно соскальзывают на тонкую талию, пока ведьма (чертова-чертова ведьма), прогнувшись в спине, поднимает ладони к небу. Прямо в этот момент сноп искр взлетает выше, в самую сердцевину бесконечности, которая опадает им на голову. Билли завороженным взглядом слизывает каждый оранжевый всполох на чистой коже. Всё, что ему остаётся — тонуть в этом цвете и пересчитывать мириады тлеющих мошек, разлетающихся вокруг. Элизабет смеётся. Громким всепоглощающим смехом. Кончики её пальцев цепляют влажные языки пламени. Он не слышит ничего, кроме неё. Потому, что и осталась только она. Даже его не существует. Она встает на носочки, купаясь в этой ошалелой свободе момента. Джемпер задирается, и пальцы Билли, ледяные, почти онемевшие, съезжают, не успев за тканью. Прямое попадание безжалостно длинной иглой в куклу Вуду, сделанную из найденного на обочине тряпья. Его прошибает киловольтами чистой жгучей энергии. Билли, сжимая мягкую податливую кожу, тянет Элизабет на себя, вырывает её из чувственного танца с пламенем и ночью. Она смотрит на него так, будто по одному её слову вселенная разлетится в щепки. Глаза, наполненные черным зельем, блестят призывно и маняще. Харгроув даже не пытается сморгнуть наваждение. Потому, что всё бессмысленно, кроме этого, такого живого и настоящего, что впору умереть прямо сейчас. Лучше уже не будет. Она на вкус как что-то очень хорошее. Давно забытое. Правильное. Элизабет пахнет хвоей, свободой и пылающим огнем. И этот запах способен отменить всё, что происходило с ним ДО. Её волосы сами собой заползают в его ладонь, наматываются на кулак, и он притягивает Элизабет к себе. Сталкивает их тела, она охает. Так, словно не ожидала. Но её страстно открывающиеся навстречу ему губы так отчаянно говорят, что это не так.       Она знает всё. Поцелуй похож на агонию и билет в рай. В один конец. Билли размашистым движением проводит языком по её истерзанной им же нижней губе. Отрывается на секунду. Кончиком носа, настойчиво и с нажимом подцепляет её подбородок, заставляя откинуть голову назад. Пусть пересчитывает искры, заменившие звёзды, или закроет глаза и умрёт тут вместе с ним. Без разницы. А язык уже исследует горячее пространство шеи, пока её руки, ловко скользнув под его футболку, изгоняют остатки тепла из-под одежды. Она селит в нём вязкую, темную страсть. Играет с его инстинктом, не боясь обжечься, потому что, начерти хоть три круга белым мелом — она переступит их, не глядя. Всё, чтобы добраться до того, что ей нужно. Ему интересно, на маленькую, ужасно короткую секунду, пока Элизабет проходится короткими ногтями по его прессу:       Как часто желания такой ведьмы на все сто процентов совпадают с желаниями простого смертного?