sᴛʀɪᴋᴇ ᴏᴜᴛ ᴏғ ᴍʏ ᴍɪɴᴅ

я курю по тебе эту пачку всю ночь,

всё, что есть у меня — серый пепел и дым.

убивает меня всё, что может помочь,

чтобы место святое не стало пустым.

Кисычев

Слишком обычное утро встречает Элизабет слишком привычной головной болью, из-за которой кажется, что все события предыдущей ночи остались заперты где-то там же, за грубой непроглядной пеленой дурноты. Хочется окончательно сдаться ей, раствориться следом за воспоминаниями, рухнуть безвольно в дымящуюся черноту свежесваренного кофе. Резкими пинками в реальность её выкидывает только всеобщий веселый предпраздничный гомон и суета, за которыми можно припрятать своё слишком очевидное похмелье.       — Могла бы и вечеринки дождаться, — укоризненно, почти обиженно тянет Стив, нарочито громко опуская на стол перед сестрой тяжёлую коробку с массивными стеклянными игрушками, которые своим перезвоном устраивают её воспалённому слуху барабанную дробь в висок.       — «Не трогай, это на Рождество?» — скептично уточняет Лиз, мазнув взглядом по сосредоточенному брату, и тут же отводит глаза. — Ты вроде вообще не собирался сегодня на тусовку. Считай, что я отметила за тебя. Заранее.       — Судя по твоему лицу, ты отметила за всю старшую школу. Элизабет игнорирует выпад, с пристальным любопытством вглядываясь в кофейную гладь, надеясь не то разглядеть в ней собственное будущее, не то утопиться. Ещё не определилась. Слишком серьёзный голос Стива жжёт отмороженные за ночь уши и бьёт гулким обухом по затылку.       — Слушай, было реально много дерьма и всякой жести, я понимаю… — на тон ниже и интимнее говорит он. — …но давай не уходить в беспамятство.       — Угу, — злобно отмахивается Лиз, грохнув чашкой о столешницу. — Напомни, когда в следующий раз запрёшься от всего мира за учебниками, которые, даже дебилу очевидно, ты не читаешь.       — Подготовка к поступлению в колледж — это не эскейп от реальности! — возмущённо заявляет Стив.       — Безусловно! — охотно кивает Элизабет, с вызовом обернувшись через высокую деревянную спинку стула к нависшему над ней Харрингтону. — А вот сидеть часами над открытой книгой и пялиться мимо строк в одну точку — очень даже. Так что выпад не засчитан, братишка. И, кстати, можешь таки выбраться из своей берлоги, Нэнси сегодня на вечеринке не будет.       — Ага, — мрачнее тучи отзывается парень. — Байерсы уехали, я в курсе.       — Зато Робин будет, — склонив голову набок, хитро напоминает Лиз. — И Стэйси. И куча других, куда более интересных эскейпов. Она отчаянно хочет притворяться глупой, играть в сваху, сдав подругу с потрохами. Отвлечь Стива. Язвить. Все, что угодно, только не понимать, что вчерашний вечер был на самом деле. Не ощущать его напоминания о себе горячими болезненными всполохами на поврежденной коже под высоким горлом водолазки. Тихим оханьем, с которым она отпивает кофе, саднящей горечью обжигающий истерзанные губы. Тяжелый низкий гул похмелья в затылке — её спасение. Элизабет слишком хорошо знает, что ждет её после отходняка — просветление. Просветление, которое ослепит её к чёртовой матери, явит её беззащитной и обнаженной, неготовой перед этой правдой и этим миром, а потом погребет под чужими мыслями, которые она боится услышать. Уводя лихорадочный взгляд хоть куда-нибудь, Лиз натыкается на громоздкие часы, чьи стрелки лениво ползут к десяти часам. Рождественская вечеринка у Никки в семь, а до этого момента надо либо не успеть отойти, либо снова прикрыть эту реальность чем-то более легко усвояемым.       — В этом году украшение двора на тебе, — наставительно извещает брат. — Прошлый ты прохалявила, так что…       — В прошлом году я была в школе-интернате! — подавившись возмущением, напоминает Лиз.       — О Боже, точно! — хватается за притворно исказившееся лицо Стив. — Как жаль, что это не считается отмазкой. Не считается. Вот, что хотелось бы сказать и почувствовать Элизабет. Вот, что она проговаривает про себя всё это бесконечное утро, точно молитву. Только это так не работает. Она приподнимается, чтобы растянуть над головой яркую гирлянду, и руки тут же сводит усталой судорогой после вчерашних нагрузок. Она поворачивается, чтобы подвесить занавес огоньков к противоположному краю карниза, и шея недовольно ноет, напоминая о ночи, проведённой на холоде мёрзлой земли и металла. Она поскальзывается на покатой крыше, неловко взмахнув руками, и наперегонки с рождественскими фонариками съезжает по черепице вниз с хриплым визгом, сразу закашливаясь. Голос безнадёжно сел ещё к утру, расплывшись воспоминаниями о громком сиплом смехе, глубоких отрывистых вздохах, и невысказанных словах. Минувшая ночь кажется ей едва ли не фантомной, настолько неестественным всполохом она смотрится на полотне её жизни — словно невпопад приклеенный фрагмент неумелой детской аппликации. Как снеговик посреди залитого солнцем пляжа, или желтая рыбка, прилепленная на крону высокого ярко-зеленого дерева. Как если бы она сейчас развешивала эти рождественские венки в густо цветущем яблоневом саду летом. Ненатурально. Ненормально. Невероятно.

***

      — Ты точно не пойдёшь? Там же ни одной триггерной рожи… — ещё пытается достучаться до брата Элизабет ближе к вечеру, ошиваясь в его комнате, но он упорно уткнулся носом в очередной учебник, отмахиваясь.       — Эти орущие во всю глотку орангутанги — уже один сплошной триггер.       — «Новый стиль католической сиделки» шёл только мне, — фыркает Лиз, наконец поборов хитрый французский замок на длинной серёжке. — Я не узнаю тебя, Стиви, ты всегда был сердцебиением своей тусовки.       — Та тусовка — уже не моя. В этом он, надо признать, прав. Вечеринка у Никки — сборная солянка; не то, что у придирчивых Тины или Кэрол, получить приглашение от которых многие до сих пор почитают за честь. К Никки ход свободный, никакого фейс-контроля и дресс-кода, «угощаются» тем же, что принесут с собой: чаще всего, конечно, всеми видами дешманского бухла и чипсов, но иногда кто-нибудь особо поддавший может раскошелиться и на пиццу. Дом у Вайсов не новый, обветшалый, но большой, и, самое главное — халявный. А что ещё нужно гудящей от нетерпения молодёжи?       — Всё равно, тухнуть дома в праздник — последнее дело, — резюмирует Элизабет, морщась от прижавшей пальцы тугой резинки для волос. — Рождество на носу!       — На носу выпускные экзамены, — безрадостно передразнивает Стив. — Папа сказал, что, если не поступлю — то буду всё лето торговать мороженым в центре города, или раздавать листовки в костюме гигантского хот-дога. Элизабет, не сдержавшись, прыскает в кулак, едва представив эту красочную картину.       — Не расслабляйся, ты на очереди, — Стив обиженно указывает на сестру зажатым в пальцах карандашом, и предостерегающе помахивает им. — Если мне всё-таки грозит Йель, то от тебя меньше Стэнфорда не потребуют.       — Ко мне требования занижены, — отфыркивается Элизабет, взбивая часть волос в какую-то замудрёную причёску, которая всё равно к ночи превратится в беспорядочную кудрявую копну. — Не сторчалась в канаве, и на том спасибо.       — Тем, от кого ждут канавы, не дарят Понтиак, — резонно замечает Стив. — Считай, что это залог за твоё грядущее раскаяние и идеальный выпускной табель. Лиз хмурится, придирчиво оглядывая себя в отражении ростового зеркала в углу комнаты брата. Почему-то до этого ей не приходило в голову, что родители просто-напросто подкупают её шикарным авто, ожидая взамен соответствующего поведения. Ах, да, ей в последнее время было не до высокопарных размышлений.       — Для кого ты так марафетишься? — не выдержав, наконец прямо интересуется Стив, отложив в сторону научный труд по физике. Элизабет едва заметно вздрагивает, и тушь осыпается с ресниц на веко. Девушка пару секунд пристально созерцает дефект, а потом просто размазывает черную кляксу вдоль кожи — и результат её вполне устраивает.       — Ни для кого, — машинально отвечает она брату. — Просто не хочу, чтобы меня случайно спутали со стеной, или с забредшей на тусовку библиотекаршей. Стив многозначительно хмыкает. Не верит, но и вопросов больше не задаёт, возвращаясь к безмятежному (и, кажется, бесцельному) изучению физики.       — Ты вчера свет в гараже не выключила, — словно невзначай роняет он вслед уходящей сестре, терпеливо ожидая, пока она с опаской обернёт голову через плечо, и спокойно добавляет: — Сегодня не забудь, пожалуйста.       — Я сегодня без машины, — слишком резко отрезает девушка. Сжавшийся желудок Элизабет ухает куда-то в пятки, а потом возвращается назад приливом изжоги и горечи. Пару мгновений она стоит, оперевшись на скрипнувший возмущённо косяк его двери, выдыхая комок напряжения, а потом ныряет в темноту коридора, не оборачиваясь. Стив Харрингтон действительно неуловимо изменился за последние недели. Она не сомневалась, что он продолжал переживать за неё, но теперь будто бы отстранился от тотального контроля. Признал, наконец, её отдельность, и вместе с этим вручил ей часть ответственности и головной боли за свои поступки.       Не расслабляйся. Ты на очереди.

***

Дом Никки Вайс встречает очередную припозднившуюся гостью прибойным шумом улюлюкающих на разные голоса подростков, волновым шипением открывающихся тут и там банок пива, и рокотом блуждающих по рукам сплетен. Элизабет с первой же приветственной стопкой прикрывает глаза, заходит сразу по грудь в эти мутные воды, растворяется в гомоне, в развязном хохоте, в пустоту улыбаясь смиренному молчанию своего «внутреннего голоса», который в других обстоятельствах тут же накрыл бы её белой волной чужих болезненно зудящих мыслей.       — Ого, какие гости, — с искренним удивлением, но наигранным восторгом тянет хозяйка сабантуя, подплывая к Харрингтон с каноничным красным стаканчиком в руке. Её жирно осыпанные блёстками грязно-зеленоватые глаза мигом превращаются в сканеры, лихорадочно и жадно изучающие пространство вокруг.       — Его нет, — косая понимающая ухмылка Лиз облегчает Никки задачу, но срывает с её губ почти громкий разочарованный стон. — Грызёт гранит науки.       — Лиззи, Лиззи! Робин выныривает прямо перед ней, на ходу оборачиваясь с беглыми извинениями за чьё-то опрокинутое в спешке пиво: чужая здесь, непривычная, но при этом без единого шанса остаться незамеченной.       — Класс, тут так… человеколюдно? Элизабет смеётся, наблюдая за встопорщенной, помятой в толпе Бакли, у которой веснушчатые щёки горят от перевозбуждения и от одной-единственной случайной стопки текилы, которую она хватанула по ошибке, перепутав с водой. Она своей очаровательной инопланетностью напоминает Оди, которая точно так же теряется в любом скоплении народа — оно у той начинается с трёх человек. Только Одиннадцать так и остаётся в этой растерянности, позволяя той перехватить вожжи контроля и голосовые связки, а Робин скорее похожа на маленького ребёнка, выпущенного в огромную игровую комнату, который отчаянно хочет потрогать одновременно всё вокруг. Глаза её полыхают живым жадным любопытством.       — Прости, могу нести чушь, я впервые на тусовке такого масштаба, — спешит оправдаться Робин, заметив реакцию подруги, но Элизабет только качает головой. — На крутые вписки меня не звали никогда, а здесь можно прикинуться мебелью, и даже никто не пошлёт в жопу!       — Это ты-то мебель? — с подозрением спрашивает Лиз, перекрикивая орущую из колонок Мадонну. Робин в ярко-красном брючном костюме в горошек выглядит скорее как яркое пятно, но уж точно не как серая масса неприкаянных школьных аутсайдеров, которые упорно наведываются к Никки попытать счастья в битве за внимание. А Бакли переполняют эмоции.       — Ко мне даже пытался подкатить какой-то чувак, после того, как облил водкой, но я не знаю, что с этим делать… — захлёбывается воодушевлением она.       — Можешь послать в жопу, — уже откровенно хохочет Лиз, и Робин подхватывает. Харрингтон цепляется за общество подруги в поисках якоря на этот вечер, как бессовестно утопающая. Преследует её серым кардиналом в первом заходе по бесхозным напиткам, предлагает пробовать «всего по чуть-чуть», знакомит с несколькими шальными старшеклассниками и парой не самых передовых чирлидерш. Последние оказываются хрестоматийными хихикающими дурочками, которые прыскают в чашки с вином и несмешно шутят про то, что оказались здесь только благодаря их подружке, подцепившей классного парня. Не привыкшая к такой пустой болтовне о реальной жизни Робин слушает внимательно, с вежливым любопытством приоткрыв рот. Лиз закатывает глаза и отходит в сторону, чтобы выплыть из ультразвука их голосов, попадает в другую комнату, с более приглушенным светом и более громкой музыкой. На периферию её потревоженного первой волной опьянения взгляда вдруг врывается приторная пёстрость зелёной чирлидерской формы. Элизабет фыркает, думая о том, что нынче здесь явный передоз группы поддержки, хочет отвернуться, но невольно цепляется за деталь, хлестнувшую её неожиданной вспышкой из ближних закоулков памяти. Тяжёлая потёртая ткань многострадальной куртки ловит тусклые блики светильника и пристальный взгляд Элизабет Харрингтон, которая ещё помнит её шершавую прохладу под своими пальцами, на своих плечах. А сейчас за неё хватаются другие, чужие пальцы с вырвиглазным маникюром на длинных ногтях. Лиз успевает подумать, что с такими когтищами неудобно чирлидерствовать, что они непременно будут путаться и застревать в нитках ярких помпонов и ломаться о скользкий паркет спортивного зала. Она думает, пока смотрит. Слишком долго смотрит на то, как безликая хохочущая танцовщица в пёстром наряде крутит задницей, пристроившись на коленях у чуть приобнявшего её Билли Харгроува. Элизабет смотрит и почему-то продолжает думать. Интересно, знает ли он, что лиловые синяки под её водолазкой повторяют форму его губ? Знает, наверняка. Поэтому ловит взгляд, в первый момент даже будто вздрагивает, но тут же расслабленно оседает обратно, пригреваясь под оголенным задом щебечущей чирлидерши. Интересно, знает ли она, что через пару часов, когда он будет жадно вколачивать её в продавленный диван на втором этаже, она своими длиннющими ногтями цвета фуксии зацепит крошечные полумесяцы на его спине — чужие, свежие, которым нет ещё и суток? Она не знает. Поэтому продолжает льнуть, мурчать что-то на ухо, и подносить к размалеванным губам стакан, предлагая выпить вместе.       Подцепила классного парня, да? Жаль только, что все его девушки — одноразовые, как треснувший под её пальцами красный пластиковый стаканчик. Лиз зачем-то продолжает смотреть, все эти бесконечно долгие мгновения, с каждым из которых что-то внутри неё отмирает, издавая отчаянный предсмертный вопль. Она уверена, что эта агония проступает в её глазах, замерших на одной-единственной точке во вселенной. Но Харгроув просто отмахивается от этого взгляда, едва ловит его, поджимая губы, а затем почти фыркает снисходительно вслух — мол, подумаешь.       Подумаешь. Подумаешь, что вчера он впивался в её губы и тело так, будто бы вся его жизнь билась там, в трепещущем под хрупкими ребрами чужом сердце. Подумаешь, что кожа после его жадных прикосновений зудит и томно ноет до сих пор, даже после двух часов под обжигающими струями воды. Подумаешь, что, когда он, отрывисто дыша, прижимал её к капоту машины и вдруг поднял прямой взгляд — почти беззащитный, почти просящий — она на одно мгновение подумала, что это всё по-настоящему. Искренне. Ты просто наивная дура, Харрингтон. И лучше бы ты не думала. Досада свистит в ушах ядовитым шёпотом, пока она стремительно прорывается сквозь толпу, которая вдруг вздумала выстроиться в пьяный хоровод под грохочущую на весь дом Jingle Bells.       — Эй, ты куда? — кричит ей в спину Робин и подрывается следом, опять смахивая со столика какие-то банки, и всё-таки посылая в жопу прилипчивого поклонника.

***

На измятом заднем сиденье песочного «Шевроле Каприз» места достаточно много, чтобы примостить отстранённое тело и чересчур ощутимые мысли. Лиз, не глядя, суёт таксисту купюру — такую же скомканную, как и её беглое блёклое «поехали», брошенное в никуда в спёртом пространстве чужого салона. Ей не хватает кислорода, и она приспускает заляпанное окно, чтобы высунуться навстречу прохладному порывистому ветру, освежающему лицо и охлаждающему пожар в голове. Мимо проносятся смазанными кляксами заснеженные постройки, мерцающие разноцветными огнями. Лиз даже не замечает, как обвешанные гирляндами дома сменяются чередой более невзрачных, поселковых. Она где-то не здесь. И не сейчас. Мысли в её голове такие же смазанные, тёмные, трудно различимые, и стремительно сменяющиеся, как пейзажи за окном. В чудеса на Рождество верят только дети. Или не в чудеса, а в какую-то магию прикосновений, оголённых посреди ночи чувств — но это скорее удел девочек на заре пубертата, ещё надеющихся, что в романтических мелодрамах всё по-настоящему.       Это не твоя история. Не твоя сказка. Элизабет провожает отрешенным взглядом белую вспышку перед глазами, моргает, смахивая с ресниц налетевшие снежинки, и только, когда внезапный порыв ветра бьёт её прямо в мозг, понимает, что то была её слетевшая с головы шапка.       Или кукуха. Хотя, впрочем, это уже не новость. Они оба так долго изображали, что им наплевать, что теперь, когда на горизонте надежд вспыхнуло робкое, но яркое опровержение, оплеуха реальности отзывалась особенно скребущей болью, и тянула за собой липкую мешанину мыслей, в бурлящем котле которых можно было свариться заживо. Элизабет прикрывает глаза, спасаясь от преследующей её всё-понимающей ухмылки. От скрежета кислотно-розовых ногтей по коже. От чёртовой агонии, сжавшей внутренности в тот момент, когда она случайно зацепила взглядом треклятую кожаную куртку.       Это обидно.       Это неприятно.       Это, в конце концов, просто противно.       Настолько, что хочется не орать, а… блевать?       Определённо…       — Говорю, если блевать будешь, то я на свалке тут недалеко остановлю, — раздражённо повторяет таксист на пару тонов громче, и не скрывает своего недовольства. — Вечно нажрутся в хлам, потом ничего не соображают…       — Нет-нет, всё в порядке, — спешно отмахивается Харрингтон, лихо ориентируясь на местности. — Наоборот, остановите возле бара, здесь перед поворотом на Лэйн будет. На выходе Лиз зачем-то протягивает водителю ещё одну хрустящую бумажку, и тот удручённо вздыхает, смягчившись. Царапает погрызенным карандашом номер своего таксомотора на долларовой банкноте и возвращает ошарашенной девушке.       — Ты, это… звони, если что… Отвезу домой, — напутствует максимально мягким тоном, на который только способны его прокуренные дотла лёгкие. — Время недетское, да и район тут паршивый. Лиз отрешенно кивает, хлопая дверью, и отскакивает назад, чтобы не угодить под комья грязного снега из-под колёс лихо стартанувшей машины. За её спиной чернеет подозрительно тихий, едва освещённый изнутри бар, рождая в груди неприятный надсадный привкус проёба. Она барабанит в безучастную дверь, несколько раз со злостью пинает её, снова жалея о том, что ей не досталось способностей Оди — в противном случае, замок с обратной стороны сейчас разлетелся бы в щепки, а сама Лиз насладилась бы рождественской ночью в прекрасном обществе пустоты, тишины, и целой стойки с разномастным алкоголем. Заледеневшими пальцами сминая в кармане куртки купюру с номером, она обходит обшарпанное здание кругом и замирает возле зашторенного наглухо окна. Изнутри отчетливо слышатся приглушенные голоса, раскатистый хохот, звон посуды, и отдаленно знакомые интонации. Элизабет ухмыляется про себя, и почти небрежно постукивает по стеклу. Гвалт изнутри сразу стихает, доносится только сдавленная возня, а потом кто-то нетвердо, но отчетливо каркает:       — Закрыто, бля! Элизабет усмехается, признав голос, и прислоняется к ледяной изморози окна, чтобы её услышали.       — А если маленький эльф замерзнет насмерть? — негромко тянет она нараспев. Девушка едва удерживается от хохота, отступает на пару шагов, чтобы её не снесло взрывной волной энтузиазма, с которым поднимается плотная занавесь жалюзи и распахивается окно. В просторной подсобке развернулась локальная тусовка. В отличие от дешевой какофонии ароматов в доме у Никки, здесь застыл терпкий запах хорошего алкоголя и пряной травки, перебивающий даже амбре от почти десятка разгорячённых парней. На полу, на снятой с ножек столешнице, раскинулась целая партия фэнтезийной игры. Лиз механически озирается — мало ли! — но, при всей разношёрстности компании, детей здесь не наблюдается. Только смутно знакомые физиономии: драг-архангел всея Хоукинса Рик, крайне пьяный и счастливый бармен Джо, да пара товарищей Эдди по музыкальной группе. Один — невысокий кудрявый парнишка с чересчур манерной сигарой в руке и томным взглядом — даже, кажется, из её класса. Товарищи смотрят на новоприбывшую кисло: такие, как они, девчонок воспринимают исключительно в напарницах по партиям настолок, а Элизабет в этом плане для них интереса не представляет. Зато может представлять содержимое её сумочки, которым она запаслась перед походом на вечеринку, но которое там не пригодилось.       — Господа, кто не знаком, разрешите представить нашу гостью — прекрасная леди Арвен, — в своей манере расшаркавшись, с неловким поклоном выдаёт Мансон, хитро сверкая в полумраке почти чёрными глазами. С Уиллом она познакомила его на прошлой неделе, как только поутих ажиотаж вокруг истории с незадавшимся днём рождения. С началом зимних каникул Майк Уилер практически прописался в хижине шерифа Хоппера, оставив лучшего друга где-то на задворках своих интересов. Элизабет, ещё с того-самого дня рождения приметившая неладное между некогда неразлучными мальчишками, решительно объявила бой столь несправедливому раскладу, и самолично притащила донельзя смущённого Байерса в трейлерный парк на очную ставку. По итогу партии Эдди остался глубоко впечатлён искренним интересом парнишки, его познаниями и рвением, и, несмотря на возраст, пригласил присоединиться к их скромному сообществу ценителей DnD. И, пускай в этом клубе Уилл состоял пока без году неделя, его влияние здесь уже вполне заметно. Заметив мелькнувшую в глазах "господ" крохотную искру заинтересованности, Лиз ловким движением сбрасывает с плеча рюкзак, и вытряхивает его содержимое прямо на игровое поле, наблюдая за тем, как иронично соцветия рассыпаются по зелёным лугам на карте.       — С моей стороны было бы некультурно заваливаться в гости, тем более на праздник, с пустыми руками, — поясняет она с лукавой ухмылкой. Рик уважительно хмыкает, оценивающе присматриваясь к угощению, вмиг определив, что товар явно не местный.       — В Пенсильвании отличные фермы, — роняет Лиз с той же демонической усмешкой. Хоукинский дилер окончательно размякает под перспективой чего-то «новенького», к чему его выпаренные мозги не успели привыкнуть, и жестом радушного хозяина приглашает её на дегустацию.       — Что ж, миледи, просим к столу, — масляно зазывает он, в отместку раскрывая свой внушительный чемоданчик так, чтобы встретить одобрительный огонёк азарта на дне лазоревых глаз гостьи. Содержимое чемоданчика вполне может наобещать Рику Липтону с десяток лет за решёткой, но сейчас оно призывно переливается в расширенных зрачках Элизабет, обещая ей несколько часов вожделенного забытья.

***

Лиз теряет момент, когда уплывающий разум ещё ругает её за то, что опять сдалась без боя слишком лёгким и слишком опасным способам забвения. Она ошалело встряхивает головой, осторожно приземляясь на заляпанный алкоголем и просыпанными кристаллами пол, и обнаруживает себя будто со стороны: неистово хохочущую над какими-то ужасными плоскими шутками, пьяно двигающую непослушным телом в такт тяжёлым ритмам из «Ямахи». Вокруг неё мелькают улыбки и взгляды, разнузданные десятками градусов алкоголя и бешеными дофаминовыми ска́чками. Что-то лихорадочно талдычат, тут же теряют нить повествования, путаются в ней, как в развязавшихся шнурках, и неизбежно расслабленно ржут, завалившись на пол. Собственное сознание обиженно машет рукой из пролетающих мимо обрывистых образов, а ядовитые черти в её голове шипят на пару тонов тише. Выпрыгивают из потаённой табакерки, запрятанной в лабиринтах черепной коробки. Воспоминание об удушливо лобызающихся подростках, щедро приправленное бурной фантазией, выбивает из очумевшей головы, точно пробку от шампанского, напоследок уцепившись соскальзывающими пальцами за мелодию.       Sex & drugs & rock-n-roll. На мгновение ей кажется даже странным и неправильным, что в их компанию он не вписался. Секс, наркотики, рок-н-ролл — буквально магическая формула призыва Билли Харгроува. Хотя, с первой составляющей здесь конечно максимально напряжённо. У парней всё те же ужасные плоские шутки, далеко не всегда понятные в бессознательном потоке отсылок на фэнтезийные игры — точно верные непоколебимые рыцари на страже их девственности.       Ну, а для тебя, мудачья, ни одно мероприятие не представляет интереса, если там нельзя кого-нибудь облапать, да?       — Хэй, Элизабет? Хриплый голос наждаком осторожно проходится по затылку, заставляя вздрогнуть, а потом его обладатель на корточках перемещается в поле её зрения, и она облегченно выдыхает комок нервов в задумчивое лицо Эдди.       — Знаешь, я… — он мнётся, нашаривая по затуманенной голове слова. — У меня странное ощущение, будто я перед тобой в чем-то виноват. Это глупо, учитывая, что мы видимся раз в сто лет, и близко не общались, но есть что-то такое… гнетущее, — Мансон прыгает взглядом по стенам подсобки, будто впервые её видит, и лишь одно мгновение смотрит на Лиз. Мгновение, которое, кажется, пугает его, и он сразу тушуется. — Хотя ладно, это просто бред на самом деле, — он отфыркивается и топит неловкость в длинной напряжённой затяжке. Элизабет выдавливает из себя подобие ободряющей улыбки и искренне надеется, что в тусклом свете помещения она хотя бы не похожа на оскал. Эдди ловит её и выдыхает чуть ровнее. Почти не сбиваясь на хрип.       — Очевидно, тьма окончательно поглотила мой разум, — пространно роняет он и давит очаровательную ухмылку. — …и обменяла на недурственный вискарь.       — Ну, тогда она не так уж и плоха, — замечает Лиз, поднимая свой тяжёлый гранёный стакан за этот достойный тост.       — …настолько, что я готов пить её большими глотками, — подхватывает волну Мансон, салютуя откупоренной бутылкой. Элизабет усмехается, смотрит на него из-под полуприкрытых ресниц, сквозь мерцающие расплывчатые отблески огоньков, словно пытается рассмотреть заново. Из плотно запертых кладовок памяти наружу наперебой рвутся призраки прошлого, голодные и жадные до малейших материальных напоминаний. Одно из таких как раз прямо сейчас сидит перед ней, смущённо улыбаясь в копну вечно взъерошенных волос, и нервно перебирает пальцами по зажатой в ладони бутылке. С ним рядом не надо ничего из себя изображать, задирать нос и юбку повыше, проверять каждое своё слово на предмет ответного хамства или подъёба. Не надо… притворяться? Это подкупает даже покруче его мнимого, бесцельного раскаяния.       «Чем чёрт не шутит», — пьяно подмигивает сама себе Лиз и порывисто тянется к Эдди, уже ощущая его удивлённый выдох на коже своих щёк вместе с будоражащим холодком воспоминаний. Она застывает в паре миллиметров от его лица, с шумным выдохом возвращая себе остатки рассудка. Притворяться с ним действительно не надо — но только потому, что неугодный памяти кусок жизни из него просто вырвали, как рыхлый сорняк посреди идеально обстриженной клумбы. И сейчас Эдди, ошалело моргая, смотрит в упор на ту, что распорядилась его головой и жизнью, даже не подозревая об этом. Смотрит с искренним непониманием и растерянностью — настолько очаровательными, что рушить их одним глупым эгоистичным прикосновением кажется ей кощунством. Поэтому Лиз, отмерев, скользит дальше по шершавой поверхности кожи, мимо тронутой лёгкой небритостью щеки, и замирает у прикрытого волной жёстких кудряшек уха.       — Я в ничто, — свистящим шёпотом сообщает она ему, точно величайшую тайну, и тут же рассыпает их общее напряжение в сдавленном хохоте, обжигая чужое дрогнувшее ухо. И снова она откидывается на липкий пол, как в омут воспоминаний их общего прошлого, меняясь ролями — теперь уже она лежит на спине, закинув руки за голову, и ненатурально, натужно смеётся, хотя момент снятия стресса прошёл. Разрядка накрывает её одновременно со свинцовой тяжестью тела, которое будто приковывает к холоду пола, сливаясь с ним без единого шанса когда-либо вновь встать. Несколько бессонных суток, навалившиеся на старые похмельные дрожжи, дают о себе знать требовательным зудом в затылке и неподъёмной тяжестью век. Всё вокруг вдруг резко теряет контрастность, перестаёт быть важным и вообще существующим — и раскиданные тут и там пьяные тела, и напрочь отключившийся под мешаниной разнокалиберной наркоты Рик, и грохочущий из колонок рок, и где-то там лапающий чирлидершу Билли Харгроув, и обеспокоенно склонившийся над ней сейчас Эдди Мансон, чьих черт она уже не различает, и опознаёт только по резкому запаху сандала, которым он всегда заливается, чтобы ненавязчиво отвести плотный шлейф от травки. Последнее, что она успевает понять перед тем, как её измождённое критическими перегрузками и разморённое сознание окончательно отключается от реальности — парни подрываются один за другим, когда кто-то крайне нетерпеливый в щепки расшибает запертую входную дверь снаружи. Наверное, тот странный таксист всё-таки за ней вернулся.

***

Билли Харгроув врывается в помещение нежданным огненным вихрем, с порога озираясь в поисках обнаглевших барменов, которые оставили завлекающий свет в баре, при этом заперев единственный рождественский источник алкоголя.       — Какого хуя? — не размениваясь на любезности, прямо из прохода рявкает он. — Свет горит, бар пустой, никого не доорёшься, вам вообще насрать на клиентов? Проходит пара томительных мгновений, пока возмущённый «клиент» не врывается в неприкрытую подсобку и не замирает, оценивая обстановку. С десяток старшеклассников в разной степени обдолбанности, крайне недовольные вторжением в их неприкосновенное задротское пространство, тьма выуженной из кладовок алкашки, недокуренные косяки, россыпь невесомой белой пыли, и два неподвижных тела в разных концах маленького помещения.       — Эй-эй, воу! — мигом протестующе воют из толпы на разные голоса.       — Мы закрыты, чувак!       — Праздник же, алло, епта?       — Таблички читать умеешь, нет? Отрывистые возмущённые вскрики долетают до него сквозь яростную пелену, которая застилает глаза, стоит ему внимательно разглядеть за потревоженными и перепуганными физиономиями безвольно распластавшееся на полу тело.       — Это ещё что? — угрожающе шипит он сквозь стиснутые зубы.       — Она с нами, — решительно заявляет Эдди, нетвердо, но уверенно выступив на шаг вперёд и слегка наклоняясь к незваному гостю, точно секретничая. — Перебрала малость, чувак. С кем не бывает, да? Он давит своим нарочито спокойным тоном. Жирно намекает, не стесняясь свидетелей, хотя, во имя всего святого, кто в этом паршивом захолустье не притаривался дурью у Мансона?       Здесь все свои, парень, а тебя сюда не звали. И обычно он вполне может отступить, примирительно кивнув с пониманием того, что его интересы не задеты, а, значит, и смысла в драке нет. Обычно, но не сейчас. Сейчас внутри него что-то надламывается, и с гулким уханьем срывается в бездну, отдаваясь противным треском в ушах. Таким же, какой издаёт импровизированное игровое поле, когда отлетает к стене от мощного пинка. Горе-тусовщики с воплями бросаются врассыпную, и затравленно глазеют на своего узурпатора из разных углов комнаты.       — Значит так, блядь, — обводя поочерёдно каждого из вусмерть перепуганных ребят уничтожающим взглядом, цедит Билли. — Свернули этот притон и пошли играть в свои сраные бабские куколки в другом месте. В повисшей тишине Харгроув делает несколько нарочито неторопливых, тяжёлых шагов к углу подсобки, скрипя половицами под массивными ботинками. Останавливается возле раскинувшейся на полу Элизабет, как-то оценивающе проходясь по недвижимой фигуре беглым взором, и без усилий одним рывком забрасывает безвольное тело себе на плечо.       — Во всём городе бухла не достать, нашли время для посиделок, — недовольствующе ворчит он, разворачиваясь с ценной ношей и оглядывая замерших парней. — Ты — держись подальше, пока ебало цело, — зачем-то сообщает он одному из школьников и оборачивается к Эдди с прищуром: — С тебя скидон в следующий раз. А ты — плесни мне «Джека». На посошок. — требовательно свистнув Джо, он последней резкой подсечкой сносит остатки резных фигурок, осыпавшихся со столешницы, и размашистыми шагами выходит в зал. Напуганные ребята, точно пристыженная школота, выкатываются из подсобки, рассыпаясь в разные стороны, будто у каждого мигом обнаружилась куча неотложных дел, да и вообще они просто мимо проходили.       — А ещё говорила: «не мой, не мой»… — бухтит изрядно помятый Джо, лихорадочно откупоривая упомянутую бутылку «Джек Дэниэлс».

***

      — Билли, ну что, ты нашёл… — обеспокоенно щебечет пригревшаяся в тёплом салоне чирлидерша с вечеринки, заранее приготовив свой фирменный томно-кокетливый взгляд. Когда пассажирская дверь порывисто распахивается, впуская внутрь вихрь мороза и перегара, она пронзительно визжит и выскакивает наружу, спотыкаясь о ближайший сугроб. — Билли, какого…?!       — Здесь не продают, — сухо и невозмутимо бросает ей Харгроув наперегонки с её же форменной курткой, и пристраивает на её место бессознательное тело. Машинально нагибается, чтобы поднять выпавшую из кармана Элизабет купюру, бегло осматривает, и суёт в руки обомлевшей подружке. — Такси себе возьми, вот номер. Девчонка теряется, так и оставшись стоять столбом в придорожном сугробе, переводя заторможенный взгляд с разукрашенной банкноты на резко стартующий с места Камаро. И не верит, что это происходит на самом деле, пока не остаётся посреди пустующего отшиба в компании беспомощного недоумения и снежной пыли из-под колёс. А Билли гонит машину по шоссе в сторону города, до скрипа сжимая под пальцами оплетённый плотной кожей руль, и даже забывая закурить. Противоречия схлёстываются в нём непривычным коктейлем, щедро полируя всё выпитое за вечер, и он снова ощущает, что теряет контроль над управлением, хотя машина послушно ревёт под его подрагивающей ногой.       — Пиздец, Харрингтон, вот что ты творишь? — хлёстко выпаливает он, разрывая гробовую тишину салона, но не получает никакого ответа. — Ты понимаешь, что это всё, блядь, за гранью, что нормальные люди так себя не ведут? Что за ёбанный детский сад и цирковые выступления с этими клоунами? Он смотрит на недвижимую Элизабет так, будто требует реакции, смотрит выжидательно, и отвлекается только, чтобы ловко уйти от столкновения с каким-то ночным бомбилой. Острый укол адреналина гудит возмущённым сигналом чужой машины в ушах. Билли облизывает пересохшие губы и откидывается на сиденье, наконец поняв, что ответа ждать не стоит. И ещё — что он ему и не нужен.       — Вот доводишь же, один сплошной геморрой от тебя, — продолжает он, теперь уже больше глядя на дорогу, и только совсем мельком, бегло — на свою молчаливую попутчицу. — Геморрой в башке — если так бывает, то это точно про тебя. Или про меня, я уже хуй знает, где кто, как будто один человек. И тот ещё ебанько, — он нервно усмехается. Молчит пару мгновений, постукивая большими пальцами по рулю, и не выдерживает вакуумной тишины, висящей в салоне. Слова вырываются наружу против его воли, словно просятся быть высказанными, пусть даже не дойдут до адресата. А, может быть, и благо, что не дойдут.       — Я, знаешь ли, тоже не лучше, — фыркает Билли, наконец ловко чиркая зажигалкой и облегчённо выпуская в сторону плотную пелену дыма. — Нет бы, пойти трахнуть какую-нибудь бабу — ту же Зои, которая тут уже трусы сушила в моей машине, так нет же, опять твоя настырная задница всё портит. И вот, здесь опять ты. Почему здесь ты? Я думал, что после вчерашнего всё пройдёт, но нет, нихуя. Он приспускает окно, чтобы выбросить окурок, и заодно впустить отрезвляющий мороз в запотевший салон и в свои плывущие мысли. Трёт ладонью лицо, словно упорно пытаясь выветрить из себя наваждение вместе с остатками крепкого алкоголя. Но проваливается и в том, и в другом.       — Ты — хуже, чем заноза, ты в курсе? — вновь обращается он к Элизабет, мазнув по ней мимолётным косым взглядом, убеждаясь, что она не слышит. — И засела так глубоко, что я понятия не имею, что делать. — Билли отрешённо цепляет ладонью ветку, мимо которой проносится на бешеной скорости, и смотрит на зажатые в пальцах подмороженные жухлые листья, неожиданно косо ухмыльнувшись. — Знаешь, однажды я схватил жёсткую занозу — ещё дома, в Калифорнии. Порезался о старый борд, потому что денег на шлифовку не было. И это было больно, Харрингтон. Пиздец, как больно. Я даже думал, что легче уже оставить её там, эту мелкую щепку, которая ощущалась, как бревно. Но я выдернул, и знаешь, что? Смотри, — он машет перед её лицом правой рукой, на которой переливается отблесками небольшой выпуклый шрам вдоль ладони. — Это дерьмо со мной на всю жизнь. Понимаешь? Мне не нужны снова грёбанные занозы. Элизабет, конечно, не слышит и не реагирует, даже пальцами не шевелит. На её лице безмятежность застыла вперемешку с отрешённостью. Сосредоточенный залом между росчерками бровей разгладился, придавая всей её сущности какую-то почти трогательную беззащитность. Это злит Билли ещё больше. И он даёт по газам на подъезде к проклятому логову Харрингтонов, прорезает шинами укрытый белоснежным пухом газон, бесцеремонно налетев на фигурку оленя из огоньков. Чертыхается, запоздало оглядываясь на дом, но тот стоит на возвышении, с которого не слишком виден придорожный участок.       — Да твою ж, — вполголоса приругивается Билли, когда попытка подхватить обмякшую Элизабет на руки не венчается успехом, и приходится снова крайне не по-джентельменски забросить безвольное тело на плечо.              — А знаешь, что самое тупое, Харрингтон? — тихо произносит он, неторопливо вышагивая по пустынной лужайке. — Сейчас мне кажется, что с занозой жилось бы лучше. Через панорамные окна первого этажа видно, что старшие Харрингтоны вовсю празднуют, набив до отказа просторную гостиную. Напрягаясь, Харгроув вспоминает те обрывистые минуты, когда оказывался внутри этого дома — каждый раз не сильно дальше порога — и даже своим смазанным сознанием понимает, что на первом этаже почти нет дверей, всё помещение — сплошной сообщающийся сосуд, разделенный высокими арками. Значит, если он зайдёт через входную дверь, его заметят. Если уже не заметили, пока он топчется напротив окон с полумертвой принцесской Харрингтон, болтающейся на его плече, как мешок картошки с рынка. Сознание Билли, обожженное алкоголем и адреналином, щёлкает идеей, как зажигалкой. Осторожно, крадучись, он обходит дом кругом, напрягая зрение и внимательно рассматривая окна второго этажа. Наконец замечает тёплый огонёк в одном из окон, подсветивший знакомую вихрастую макушку, и хитрая усмешка трогает его пухлые губы. Первые два небольших круглых камешка, позаимствованные с альпийской горки миссис Харрингтон, пролетают вскользь, едва задев покрытое слоем ночной наледи окно. Следующие, брошенные с бо́льшим азартом и остервенением, бьют куда точнее, и Билли остаётся только занять выжидающую позицию, пока наружу не высовывается крайне недовольная физиономия Стива Харрингтона в поисках источника хулиганских выходок.       — Я так и знал, что ты, задротище, торчишь дома в Рождество! — торжествующе провозглашает Харгроув, задрав голову вверх. Стив уже хочет выпалить какую-то едкую колкость про приличных людей и поступление в колледж, но взгляд его падает на ношу, весьма неблагородно свисающую с плеча Билли, и лицо его вытягивается, посерев. В один миг он считывает сигнал непрошенного гостя, намекающий на осторожность, и они пересекаются на заднем дворе, возле запертого на зиму спуска к бассейну.       — Какого. Хера. — сходу выпаливает Харрингтон, на что Билли почему-то только вопросительно вскидывает брови.       — Хотел тот же разумный вопрос задать в том притоне, откуда ее забрал, но не успел — фриканы похватали свои игрушки и разбежались, как тараканы на свету.       — Не смешно, — мрачно отзывается Стив и буквально срывает сестру с чужого плеча, перехватив под коленями и озабоченно вглядываясь в безмятежное лицо, откинувшееся назад.       — Да живая, просто в отключке, — заверяет Билли, с усмешкой наблюдая за наседкой-Стивом. — Судя по контингенту и ассортименту, там можно было попробовать всё, и капитально улететь — что, подозреваю, и произошло. Старший Харрингтон хмуро кивает, продолжая барахтаться в илистом болоте безрадостных мыслей и выводов, и недобро посматривает на Харгроува, пытаясь отделить субъективные эмоции от незадачливого стечения обстоятельств. Он знает, что это мог быть дубль-два. Но Билли об этом знать не обязательно. Он вполне может поверить в разрисованную перед ним версию. Но внутреннее чутьё и горький опыт кроют козырями из широких рукавов. Один факт остаётся неоспоримым: у него на руках бессознательная младшая сестра, и помощь ей сейчас нужна явно больше, чем морально-этические дилеммы доверия старшего брата. Коротким кивком обозначив принятую к сведению информацию, Стив отступает в сторону призывно мерцающего праздничными огоньками дома. Билли, невольно разделив с ним неловкость момента, поджимает губы, словно может этим что-то объяснить, и неторопливо бредёт к выходу с участка, нервно похлопывая по карманам в поисках сигарет.       — Эй! — всё-таки окликает его Стив, развернувшись на широкой террасе. Неуютно мнётся всё то бесконечное мгновение, пока Харгроув оборачивается на голос. До последней секунды взвешивает слово, обжигающее язык едкой горечью, и только, прижав сестру к себе покрепче, ощутив под пальцами привычное тепло её кожи, выдыхает сквозь зубы: — Спасибо. Тот отрешённо кивает, будто вовсе не этого ждал — или, наоборот, даже не пытался. Хмыкает — просто, чтобы отзвучать в донельзя напряженном моменте, и оставляет Харрингтонов наедине со стеклянной тишиной и разбивающимся об неё снегопадом.       — С Рождеством, Стиви, — едва слышным хрипловатым перезвоном звучит над ухом парня, и он едва не роняет сестру от неожиданности. Она смотрит на него, почти не видя, не фокусируясь, напрочь уплывающим взглядом. Пространно улыбается в темноту и вновь откидывается на плечо парня. Многим обрывкам сегодняшней ночи предстоит собраться в единую картину в её голове, но это будет уже завтра. А сейчас её благодатно обнимает тишина и сильные тёплые руки брата.