sᴛʀɪᴋᴇ ᴏᴜᴛ ᴏғ ᴍʏ ᴍɪɴᴅ

Следующий день заявляет о себе около полудня, отражаясь в мучительно поблёскивающих зрачках Стива Харрингтона. Элизабет, едва разлепившая покрасневшие глаза, тут же зажмуривается обратно, тщетно надеясь прикинуться спящей на ближайшие лет пятьдесят — это видится ей единственным способом избежать тяжелого разговора с братом, чей голос уже опускается на неё непосильным грузом стыда и усталости.       — Ну, и какого хрена? Ей хочется зарыться в подушку, срастись с ней, рассыпавшись гусиным пухом — тем самым, что вылезает потом невпопад, приклеивается к щекам и застревает в волосах. Но вместо этого она не без труда усаживается на кровати, машинально проверяя под одеялом целостность своего прикида. Пижама. Значит, ночевала дома — уже одна хорошая новость.       — Прости, я не хотела тебя волновать.       — «Волновать»? — мигом вскидывается брат. — Лиз, ты прикалываешься, или ты даже после всего не понимаешь, где грань между баловством и пиздецом?       — Я знаю, — раздосадованно отзывается девушка. — Я прекрасно знаю, где эта грань, просто иногда мне хочется переступить её… ну, знаешь… осознанно. Стив смотрит на неё подозрительно, исподлобья, недоверчиво хмыкнув.       — Неосмотрительности, скорее, — устало поправляет его Элизабет. — И… может, эгоизма. Стив моргает, верно подумав, что ослышался, и в лексиконе его сестры не появилось вдруг это чуждое слово, использовавшееся ранее исключительно в обвиняющем ключе в адрес других.       — Я иногда забываю, что вокруг… рядом есть люди… — она говорит с заметным трудом, не глядя на брата, лишь сосредоточенно созерцая собственные пальцы, сжимающие одеяло. — Иногда я будто снова живу по правилам лаборатории: каждый сам за себя. Будто я всегда одна. Стив едва пропихивает в лёгкие немного воздуха, помрачнев вмиг — они негласно избегали темы прошлого с того момента, как узнали о нём. И то, что сейчас она заговорила об этом, невольно заставляет старшего Харрингтона оцепенеть. Он опирается руками о постель сестры, чтобы наклониться и заглянуть в её растерянное лицо. Ловит её ускользающий взгляд и тяжко вздыхает.       — В том-то и дело, что ты не одна, Лиззи, — на выдохе заверяет он. — Больше не одна. И не должна справляться со всем в одно своё героическое рыло.        Рука Стива находит беспокойную ладошку Элизабет и сжимает ободряюще, вместе с тем, как он лукаво и подозрительно косится на младшую сестру.       — Кстати, что там делал Харгроув?       — Проходил мимо, — отрешённо бросает Лиз, уводя взгляд обратно к волнам на одеяле.       — Что-то он часто проходит мимо. Элизабет фыркает, скрестив руки на груди, и откидывается на подушках, с вызовом взирая на брата.       — Признай уже, что мы живем в городе с населением пятнадцать тысяч человек, что в пересчёте на реалии выглядит, как одна очень большая, но очень тесная деревня, — язвительно сообщает она.       — Признай уже, что десять совпадений начинают быть похожи на закономерность, — отбивает удар старший Харрингтон, скептически изогнув бровь. — И, что это не вопрос пространства, которого уж точно хватит, чтобы ваши понтовые тачки разъехались в разных направлениях. Лиз в очередной раз невесело усмехается и фокусируется на белой мороси за окном. В запечатанные мощным отходняком дверцы её памяти настойчиво скребутся обрывистые, вспышечные образы из вчерашнего вечера, но она не готова отворить им. Не при Стиве.       — У вас что-то было? — сквозь туман пробивается к ней осторожный, но напряжённый голос брата.       — Ничего, что могло бы дать повод обсуждать это, — сухо и слишком резко рубит она, нервно теребя мешающие заусенцы на большом пальце. — Или вызвать желание нажраться до полусмерти, увидев его с левой бабой, — добавляет чуть тише.       — О, Господи, где мои шестнадцать лет… — тянет Стив, шумно выдохнув в сторону и запустив пальцы в свою роскошную шевелюру.       — Где-то под окнами второго этажа у Нэнси Уилер, — ухмыляется Элизабет, и тут же с писком заваливается на бок, уворачиваясь от метко запущенной ей в голову подушки. — Факты, мой дорогой, фак-ты! — хихикает она из-под одеяльной баррикады.       — Отстань!       — Вообще-то, это не я высиживаю у твоей кровати с тревожным взглядом и навязчивыми расспросами о личной жизни, — ворчит Лиз.       — Вообще-то, это не меня приволокли домой глубоко за полночь в отключке на плече Билли-благородного-мачо-Харгроува, — передразнивает её Стив. — И не меня протаскивали мимо тусующихся родаков, переодевали в пижаму, и выветривали…       — Ой, всё! — капризно отмахивается Элизабет, и мигом подбирается в саму серьёзность, призывно кашлянув в ожидании внимания брата. — А ты вчера не… поехал разбираться, случайно? — осторожно интересуется она. — Ну там, типа, не наделал глупостей вроде…       — Не прибил ли я этого патлатого фрика, который вечно доводит тебя до ручки? — Стив услужливо подсказывает и хмурится сосредоточенно, задумавшись. — Не знаю, надо проверить в гараже, по-моему пару часов назад он ещё что-то мычал сквозь скотч, сейчас уже не знаю. Лиз вроде и знает, что он шутит, но делает это с таким серьезным лицом, что она невольно повышает голос на пару тонов:       — Стив?!       — Ещё не хватало руки марать, — презрительно отмахивается парень с неохотой — Всё равно не дойдёт, если уж дважды одно и то же…       — Я сама туда пошла, — спешит заверить Элизабет. — И он ни к чему меня не подстрекает, наоборот, как-то… охраняет даже.       — Такому охранничку только леща прописать, — привычно парирует юноша и в задумчивости сверяется с наручными часами. — Мне скоро нужно будет выезжать, родители до вечера тридцатого уехали к ба и деду. Да-да, не благодари, я тебя отмазал, — бегло отчитывается Стив, зацепив мгновенно просиявший взгляд сестры. — Сказал, что ты едешь со мной, и перенести вот вообще никак, поэтому, возможно, они притащат их сюда на Новый Год.       — Да ладно! — скептично фыркает Лиз. — Дед не вылезет из Меридиана даже, если кто-то из нас соберётся жениться или помереть, неужели какой-то сраный Новый Год послужит аргументом?       — Может, если тебе под восемьдесят, это уже аргумент, — сосредоточенно чешет в затылке старший Харрингтон, и Элизабет, помедлив, кивает.       — Кстати, куда мы… то есть, ты — едешь?       — Сегодня моя очередь отрываться, — усмехнувшись, подбоченивается Стив, ещё раз зачем-то глянув на часы. — Джейк в Иллинойсе уже нормально осел за полгода, и собирает старую компанию. Мысленно уже погрузившись в тусовку, до которой ещё часа три-четыре дороги, он отстранённо похлопывает сестру по спрятанной под одеялом ноге и плывёт к выходу, явно намереваясь потратить с полчаса на выбор подходящего аутфита — не шибко манерного, но и не слишком расслабленного.       — И с чьего плеча тебя ловить? — хитро прищуривается Лиз ему вслед.       — Да иди ты! — беззлобно огрызается Стив, балансируя в дверях её комнаты. — У меня с самоконтролем всё в порядке.

***

Элизабет парой колких напутствий провожает брата, а вместе с ним и последние отголоски суеты в большом доме, погружая его в мерное, какое-то особенно тягучее молчание. Молчание, которое давит на воспалённый мозг пожёстче уже привычного отходняка, настойчиво обвивает девушку, и она в поисках спасения бездумно щёлкает кнопкой телевизора, чтобы хоть какой-то фоновый шум пробивался сквозь непробиваемую толщу вязких раздумий. «Осторожнее со своими желаниями, они могут сбываться» — кажется, такую мудрость за десятки веков досадных ошибок вывело человечество? На этих самых ошибках, правда, никто так и не привык учиться, равно как и перестать таить надежды на несбыточное. Она только трясёт головой в надежде вытряхнуть из неё настойчиво жужжащие на разные голоса мысли, но когда и с кем это работало? Странная штука — память. Иногда играет в жестокие прятки, ускользает, помахав издевательски пятернёй на прощание, а то вдруг внезапно прильнёт, свернётся калачиком у ног, настойчиво требуя внимания. Сейчас Элизабет мечтает, чтобы память отключилась и прекратила назойливо щекотать её нервы витиеватыми обрывками вчерашней ночи. И одновременно отчаянно заглядывает туда, пытаясь выцепить недостающие пазлы для восстановления целой, не приукрашенной собственными загонами и фантазиями картины. Она пытается отделить иллюзии от фактов, но они обманчиво перемешиваются в ускользающем сознании. Стив не удивился тому, что она помнит про присутствие Билли — значит, знает, что она в курсе. Значит, она как-то обнародовала своё состояние. Вопрос: известно ли это самому Билли? Лиз машинально скользит бессмысленным взглядом по записанному на кассету выпуску обожаемой матерью «Династии», и думает о том, как было бы здорово, если бы фрагменты собственной жизни можно было бы точно так же зафиксировать на потрёпанной плёнке, а потом пересматривать десятки и сотни раз, погружаясь в незамеченные детали. Которых иногда до бессильного воя не хватает.       «Я думал, что после вчерашнего всё пройдёт, но нет, нихуя». Ни-ху-я. Это видится лучшим ответом на те вопросы, которые перед уходом задал ей Стив: всё ли с ней в порядке? Стало ли ей легче? Хочет ли она рассказать о чём-то? Кажется, ещё не меньше часа она бесцельно плавает в илистом болоте пространных размышлений, отвлекаясь на снежный вихрь, на монотонное шуршание бесцветных диалогов по телевизору, и даже на короткую, минутную, прерывистую дремоту, и выныривает только тогда, когда пейзаж за панорамными окнами уже заволакивает первыми сумерками. Тогда она ныряет в прохладные объятия вечереющего воздуха, чтобы с особой неторопливостью выкурить пару сигарет и, поёжившись неуютно, проскользнуть обратно, решительно выстукивая налипший к подошве снег о лестницу на второй этаж. В конечном счёте, есть только один человек, который может дать ей ответы. К сожалению. Сколько, оказывается, проблем и противоречий может вызвать простейшее действие ― поворот литого куска пластика, потеплевшего от вцепившихся в него пальцев. Не меньше десятка раз Элизабет судорожно хватает телефонную трубку в своей комнате, намереваясь набрать нехитрые цифры, и столько же отдёргивает ладонь, как ошпаренную, чертыхаясь и осыпая себя руганью на все лады. С десять минут она нарезает бестолковые тревожные круги по комнате, то порывисто кидаясь к аппарату, то с досадливым шипением отступая. Измяв злосчастную трубку телефона так, что по ней уже, наверное, можно делать слепок ладони, Харрингтон бессильно опускается на кровать, уперев в никуда тупой взгляд.       Соберись уже. Просто… соберись. Поминутно оглядываясь на дверь, словно фантом какого-нибудь из напрочь отсутствующих родственников может уличить её в тайном деянии, Элизабет щёлкает нужными цифрами. Её сердцебиение замирает, целиком обращаясь в длинные прерывистые гудки на том конце провода. И срывается с огромной высоты вниз, когда заложенные уши режет до зубного скрипа знакомый голос.       — Заедь, пожалуйста, — коротко и резко бросает Элизабет в трубку, боясь лишней секундой промедления и лишним словом разрушить собственную решительность. — Надо поговорить. И, не дожидаясь ответа, нажимает на сброс. До неё долетают отголоски чужой растерянности и терпкого запаха машинного масла.

***

Билли паркует машину не так вульгарно, как вчера, а почти вровень с бордюром. Выравнивает её с математической точностью, и тянет мгновение прежде, чем заглушить мотор и подойти к порогу. За пару бесконечно долгих минут после нажатия звонка он несколько раз порывается уйти, развернуться прямо на чёртовом крыльце и забыть путь к дому с алой входной дверью.       Тебе, что, двенадцать лет, ссыкло? Харгроув успокаивает себя, набрасывая на лицо привычную маску, но та предательски сползает, не держится дольше, чем мысль о том, что ждёт его там, за порогом. Его безупречная схема понятна, известна до малейшего жеста, и много облегчается тем, что девчонка позвала его сама — это всегда верный признак того, что её трусики уже у него в кармане. В нужный момент он не облажается, пойдёт в уверенное наступление, перед которым невозможно устоять, а потом настанет вожделенное облегчение и торжество.       И всё пройдёт. Наконец. Он пережёвывает детали своего выверенного десятками девиц плана упорно и методично, как жвачку, и совсем незаметно вздрагивает, когда слышит скрип створок — от неожиданности, конечно. Элизабет встречает его отнюдь не эффектно: в каком-то домашнем спортивном костюме, привычно скрестив руки на груди, удостоив едва ли беглым взглядом, и только приглашающе приоткрывает дверь, ныряя вглубь освещённого коридора. Билли впервые оказывается дальше порога Харрингтонской неприступной башни, и деловито осматривается. Здесь всё криком кричит о состоятельности — от добротных материалов отделки до манерных, явно дизайнерских интерьерных акцентов. Чего стоит один только широкий ковёр у входной двери, расшитый силуэтами каких-то белых птиц, на котором в уличной обуви с налипшей к подошве снежной кашей даже стоять неловко. Чуть дальше, в просторной столовой, и вовсе хочется присвистнуть от обилия броских украшений, от двухуровневой гостиной с широким камином и меховым ковром напротив домашнего хай-фай кинотеатра «Сони». Но размеренные шаги Элизабет уводят его вбок, к лестнице, под которой угадывается ниша с россыпью мелких деталей. И внимание его цепляют вовсе не деревянные винтажные веера с причудливым узором, а фотографии в тёмных рамках: обычные семейные фотографии с праздников, где счастливо улыбающиеся половиной отсутствующих зубов дети демонстрируют яркие упаковки подарков, а родители сдержанно позируют, салютуя бокалами. Где подстриженный к знаменательному дню мальчик в накрахмаленной рубашке и при галстучке приобнимает хмурую сосредоточенную девочку с двумя неестественно огромными бантами на тёмно-золотистых кудрях, впервые переступившую порог начальной школы Хоукинса. Где младших пару лет назад попытались сфотографировать на фоне домашнего бассейна по случаю открытия сезона, но Стив смазал кадр взмахом своей львиной гривы, а Элизабет через плечо показала язык. И в этих простых незамысловатых вещах Билли видит куда больший разрыв между их семьями, нежели в вычурности обстановки и вопиюще дорогой мебели. В его доме нет фотографий. Его старые, выцветшие от солнца полароиды с калифорнийскими друзьями, да хранящийся у Сьюзан в рамке снимок маленькой беззубой Макс с рыжим хохолком на макушке — не в счёт. Они запрятаны за дверями их комнат, как что-то личное, едва ли не потайное, а снаружи — только холодная отрешённость и пустота безразличных плохо побеленных стен. И, пусть галерея Харрингтонов напоминает скорее выставочный зал модели идеальной семьи, но здесь хотя бы чувствуется их история. их… реальность?       — Ты идёшь? — нетерпеливо окликает его голос со второго этажа, и он поднимается, нарочито медленно проходя по коридору к комнате с призывно открытой дверью. Билли снова оценивает — на этот раз, свои ожидания. Несколько ярких вызывающих постеров он предвидел, а вьющееся вдоль стены растение в горшке — нет. Элизабет в его глазах не похожа на человека, у которого есть время заботиться о цветах. Массивная кровать слева от входа, а поодаль сбоку дверь в собственную ванную — тоже ожидаемо. Неожиданно — плакат Металлики, точно брат-близнец того, что висит в его комнате. Свет здесь неяркий, из потолочной люстры явно умышленно выкручена лампа, зато повсюду развешаны гирлянды желтоватых огоньков — причём, он уверен, не только на Рождество. Поверхностно кажется, что в комнате порядок, но парень готов поспорить на двадцатку, что за плотно закрытыми дверями большого платяного шкафа в углу обнаружится лавина наспех заткнутых туда вещей.       — Так ты хотела… ммм… поговорить? — почти игриво и совсем чуточку нервно облизнув нижнюю губу, начинает он, облокотившись об удачно попавшийся под локоть комод. Элизабет, наоборот, разворачивается, уже отойдя вглубь комнаты, словно только сейчас встрепенувшись под настойчивым напоминанием.       — Я… да, вообще-то, я считаю, что нам надо поговорить, особенно после всего, — снова поджав руки под грудью, не без труда выговаривает она.       — После чего? — прицельно бьёт Харгроув, прищурившись. Недосказанность — его благодатное поле деятельности.       — Не прикидывайся, — раздосадованно отмахивается от его уловок Лиз, ещё пуще нахмурившись. Билли выжидательно вскидывает брови, точно действительно не понимает, о чём речь. Склоняет голову набок, чтобы лучше пронаблюдать традиционный слив с темы, но Харрингтон, подобравшись, ярой скороговоркой валит к чертям все его планы.       — После всей дичи, которая произошла, после кануна Рождества, после последних месяцев этих танцев с бубном, — роняет Элизабет, а её быстрый взгляд прижигает его вытянувшееся лицо, точно спичка. — Хотим мы или нет, но наши мозги связаны, и это… знаешь, это как минимум странно — делать вид, что ничего не происходит. Да, с периодическими выносами, но я примерно знаю, о чём ты думаешь, только не понимаю, почему нельзя обсудить это нормально, и прийти к каким-то… нормальным выводам. Она прерывается, лихорадочно обшаривая близлежащее пространство ищущим взглядом, но вспоминает, что сама замуровала их в комнате с физически осязаемой неловкостью, и чертыхается, вместо привычной сигареты закусывая ноготь большого пальца в ожидании его реакции. Вот, сейчас. Сейчас он должен интимно прикрыть веки, придав взгляду особую манящую томность, и вполголоса сообщить, что он, конечно, может выглядеть странно, потому что, честно говоря, теряется рядом с ней. Должен поймать эту искру в глазах напротив, выждать короткое мгновение растерянности, и накрыть чужой рот жадным поцелуем. А он вместо этого застыл, как долбанный истукан или того хуже — девственник — и со скорбной физиономией спокойно выслушивает всю эту напускную подступательную чушь, которую обычно пропускает мимо ушей. И ему даже не кажется странным то, что она всё это говорит. Ему кажется странным то, что он зачем-то слушает. И, возможно, впервые в жизни не знает, что ответить. Не знает, куда себя деть. Будто страх, что годами навевал грозный, резкий, и непредсказуемый Билли Харгроув, теперь ледяными щупальцами пробирается в него самого и властно сжимает глотку, не позволяя даже выдохнуть. В последнюю минуту, когда отсутствие ответа уже начинает быть неприлично напряжным, Билли всё-таки находит в себе раздражение. В том, что ощущает себя на чужой территории, неуютно, почти беззащитно. И видит один безопасный путь: отступление.       — Мне казалось, что тебя всё устраивает и так, — с напускным равнодушием бросает он, заложив руки в карманы. — И что-то усложнять — не в наших интересах. Элизабет застывает на месте, точно пойманная в сети рыба, от удивления приоткрыв рот и перестав обкусывать злосчастный ноготь.       — Какой именно момент из последних двух суток навёл тебя на такие блестящие выводы? — саркастически интересуется она.       — Даже не знаю? — в тон ей притворно задумывается Билли. — Например, когда ты молча высадила меня у дома и укатила, а на следующий день валялась в полном отрубе в баре с десятью мужиками?       — О боже, серьёзно, это нужно объяснять? — Харрингтон закатывает глаза, а её собеседник охотно подхватывает:       — Нет, в том-то и дело, что не нужно! Всё очевидно. И я в упор не понимаю, что тут ещё можно обсуждать, — пылко выпаливает он, с облегчением уцепившись за эту линию. Лиз терпеливо выдыхает через нос, силясь найти успокоение хотя бы в попытке выдержать двойной заряд противоречивых эмоций.       — Слушай, вчера в машине я…       — … была в отрубе, и только благодаря этому не заблевала мне салон, да, я понял, — перебивает её Харгроув, нарочито раздражающе скрипнув ящиком комода.       — Билли, — морщится Элизабет.       — Что? — резко вскидывается он.       — Я не была в отрубе. Пауза заполняет пространство между ними, сгущая воздух, выбивая его остатки из лёгких, и становится лишь более осязаемой с тем, как Харгроув вдруг незаметно для себя цепенеет внутри и снаружи, невольно выпрямившись по струнке.       — И ты… — осторожно начинает он.       — Я слышала тебя. Она говорит просто и прямо, но эта простота даётся ей впившимися в кожу ногтями и задержанным на пару мгновений дыханием.       Вся твоя жизнь — и так сплошной беспросветный обман. Хотя бы для разнообразия, побудь честной перед собой.       — Я был пьян, — Билли с вызовом прищуривается, принимая зеркальную позу со скрещенными руками, и даже успевает криво усмехнуться этому факту. — И ты тоже.       — Ну, тогда просто скажи, что это всё неправда, и у меня больше нет вопросов, — жмёт плечами Элизабет.       Блядь. Билли пользуется заминкой, чтобы выдохнуть на пять счетов. Выворачиваться наизнанку перед "ментально связанным" с ним телепатом было хуёвой идеей. Допустить мысль о том, что минутная слабость, за которую он и так прилично пожрал себя сегодня, останется незамеченной, было хуёвой идеей. Притащиться сюда по её просьбе, как какая-нибудь ванильная малолетка по первому зову любви, было очень, очень хуёвой идеей. Только он понимает это непозволительно поздно.       — Правда в том, что ты задолбала лезть ко мне в башку и в душу, — металлическим холодом чеканит Харгроув, набравшись смелости подступить чуть ближе, во всех смыслах категорично срезав дистанцию. — … и искать там что-то постоянно. Там ничего нет. А, если что-то и есть, то тебя это не касается. Он выцеживает злые вызывающие слова, точно кислотные плевки, но Элизабет не слушает. Не их. Она только смотрит на него пристально, неотрывно, точно сквозь — сквозь материальную оболочку, которая с каждым ядовитым словом рассыпается, словно мираж, и с этим уже не представляет особого интереса. Она смотрит дальше, глубже — туда, куда вход воспрещён, порой даже ему самому.       Правда в том, что мне действительно не нужны грёбанные занозы, Харрингтон.       И ещё в том, что ты, блять, походу уже стала одной из них. Лиз скользит глянцевыми зрачками по его серьёзному лицу, не то угадывая, ощущает ли он её в своей голове, не то морально готовясь получить по роже за очередное несанкционированное вторжение. Билли смотрит в ответ. Заметив что-то, он делает шаг навстречу, а она не отшатывается. Только дёргается невольно под слишком неожиданным прикосновением пальцев к лицу, от которого по телу бегут судорожные мурашки. Слова застревают у Элизабет в горле. Она может только смотреть на его сосредоточенное лицо, на его руку, что непривычно мягким движением стирает каплю крови из-под её привздёрнутого носа, невольно задерживаясь дольше положенного на верхней губе. И кажется, что момент этой необоснованной, диковиной заботы длится вечно, хотя проходит не больше полуминуты.       — Так вот, про занозу, — хрипло отмирает Элизабет, опуская взгляд, зная, что ответы всё равно никогда не материализуются в этой реальности. — Я бы не хотела, чтобы это было… болезненно.       Залезать под чужую кожу и прирастать там — всегда болезненно, знаешь ли.       — Но ты…       Здесь. Ты позвала — и я здесь. Не там, где меня, может быть, ждут гораздо больше, а здесь. Он так и не отстранился, замерев совсем близко — так, что его мерное глубокое дыхание щекочет острые веснушчатые скулы. А ей вдруг становится невыносимо боязно даже просто посмотреть на него. Томительно зудящую ожиданием развязки натянутость без спроса разрезает пронзительный звон телефонного аппарата с нижнего этажа, так же бесцеремонно пробираясь в остальные комнаты, где есть трубки: почти во все. Билли смотрит вопросительно: ждёт, что она проигнорирует раздражающий сигнал, поднимет взгляд, и наконец найдет подтверждение собственным словам и их общим мыслям. Но она только выдыхает гигантский ком напряжения досадливой отмашкой:       — Да чёрт! Сейчас, минуту. Срывается с места к аппарату почти облегченно, упорно игнорируя разобранные мелкой дрожью конечности. Но её отрывистый, неприветливый голос в трубке звучит слишком резко и даже грубо.       — Лиззи, я тут… Меня убрало в хлам, я дезодорир… тьфу, в смысле, дезоритир… короче, я не понимаю, куда ехать домой, — едва связывая слова, мычит Стив на том конце провода, перекрикивая невообразимый шум и грохочущую музыку. — Посмотри по карте и скажи мне, куда ехать, я щас… — он осязаемо замирает на мгновение, не то собираясь с мыслями, не то просто забыв, что говорил секунду назад. — И, знаешь ещё, что? Нахуй Нэнси Уилер! Элизабет про себя охотно соглашается с последним, унимая опасливо всколыхнувшуюся внутри бурю, и только максимально чётко выдыхает в трубку:       — Стив, скажи мне, где ты? Адрес?       — За… зачем тебе адрес, чтобы посмотреть дорогу? — теряется Харрингтон, стихийно закашлявшись. — Просто скажи, в какой стороне шоссе на Хоукинс. Север там, или запад…       — Стив, сиди там, где ты сидишь, и назови адрес, — ещё более металлическим голосом чеканит Лиз. — Я приеду за тобой.       — Ты что, такси дорого… — возмущённо фыркает Стив, и Лиз кажется, что она чует ядерный флёр перегара через телефонный провод. — И никто не потащится ночью в соседний штат. Ты просто скажи, я сейчас сам… Элизабет закатывает глаза так, что, кажется, вот-вот сможет пересчитать оставшиеся извилины в собственном мозгу. Заодно проверит, завалялась ли там хотя бы парочка.       — У меня есть машина, если ты забыл, — замечает она чуть более настойчиво. — Назови чёртов адрес! Виснет короткая заминочная пауза, в течение которой слышится только судорожный топот, возня, и, кажется, приглушённый мат после весьма характерного удара тела о каменные ступеньки.       — Спрингфилд! — наконец чересчур громко и радостно сообщает Стив. — Эвергрин, 742. Тут номер дома в виде подковы, смешно…       — Не смей никуда оттуда уезжать, — предупреждающе перекрикивает его Элизабет и вешает трубку, уже лихорадочно нашаривая взглядом куртку.       — Ох уж, эти мелкие, да? — отвлекает её хрипловатый голос, и она вздрагивает, оборачиваясь. Короткий, но яркий диалог с братом так взбудоражил её и без того натянутые нервы, что она уже почти забыла о том, что в её комнате ещё кто-то есть. И, что у них незаконченный разговор, опять оборвавшийся в самый неудачный момент. Сейчас этот момент кажется ей спасительным.       — Ага. Вечно с ними что-то приключается, — отстранённо соглашается девушка, бегло собирая по поверхностям какие-то нужные тёплые вещи в дорогу.       — И что на этот раз? — Билли внимательно следит за её хаотичными передвижениями.       — Иллинойс, — наконец сообщает она, выпрямившись на пороге комнаты и недвусмысленно приглашая за собой на выход. — Ещё не в той кондиции, что я вчера, но, думаю, когда доберусь — будет уже готовенький, — угадывает она, как ни в чём не бывало вытряхивая из внутреннего кармана куртки дубликат ключей от своей машины. Билли усмехается невольно, тихим щелчком поджигая сигарету уже на пороге дома. Эту безумную не остановят ни родительские запреты, ни наказания, ни перспектива пол-ночи тащиться зимой в соседний штат за перепившим братцем.       — Ну… пока? — её осторожный, явно намекающий тон прорывается сквозь шум мыслей. Харгроув как-то машинально кивает, наблюдая за тем, как она, на короткий миг поджав губы и угловато кивнув, уверенно бредёт к гаражу сквозь налетевшие за день сугробы. Элизабет нещадно пользуется случаем и громко матерится, когда в слабом свете гаражной лампы на неё с глухим стуком падает какая-то пустая коробка. От всей души отвесив ей слепого пинка, девушка нашаривает ручку на полыхнувшем во тьме алом боку своего автомобиля, и ныряет внутрь, излишне яро хлопнув дверью. Она не позволяет себе задуматься, совершить остановку в бесконечном забеге по серпантину из виражей своих мыслей и чужих проблем, которые непременно надо решить — будь то потусторонняя тварь в подвале у тринадцатилетки, или в хлам бухой старший брат на другом конце западной границы штата. Харрингтон выруливает на подъездную дорожку и съезжает к обочине, инстинктивно оглядев опустевшую лужайку возле дома и отметив, что Билли уже ушёл. Встретившись с этим фактом, она замирает на короткое мгновение, наконец позволяя себе устало откинуться на спинку кожаного сиденья и протяжно выдохнуть в бархатистую обивку низкого потолка.       Да ёб твою мать, Харрингтон. Просто, твою ж… Она непроизвольно вздрагивает всем телом, резко подавшись вперёд, когда безмятежность салона разрывает настойчивый стук по водительскому окну. Щелчок кнопки неторопливо опускает стекло и впускает внутрь нахальный клубок табачного дыма от так и не докуренной сигареты.       — Двигайся, — почти по-хозяйски заявляет Харгроув, кивая ей на пассажирское место. — Ты эту пьяную тушу одна не утащишь. Несмотря на явный упрёк в адрес брата, и попытку хамской приватизации её тачки, Элизабет перемещается вправо вполне охотно, с блуждающей на губах улыбкой. Ей никогда не нравились незавершенные разговоры. Но она ничего не имела против тех, которые завершать и не нужно.