Шепчет

Одиночество болезненно. Оно разъедает все внутренности, предварительно взбив их в омлет вместе с мыслями. Оно своими гадскими щупальцами душит всю твою любовь, которая только может быть. К себе в том числе. Оно разрушает все, что могло бы заставить тебя жить. Если, конечно, у тебя есть совесть. А у Кэйи, к сожалению, из честных качеств только она. Одиночество ноет, не давая жить, и шепчет-шепчет-шепчет, что ты никому не нужен, что ты приносишь боль всем, кто тебе дорог. Что ты ничего не стоишь, что всем плевать, что никому не нужно твое идиотское горе — никто ведь не умер, а если и умер, то очень давно. Твое идиотское горе, твоя глупая боль ничего не стоят, ты ничего не стоишь. Ты — проблема, ты — боль, ты — плохое, грязное, отвратительное. Ты и есть одиночество. И рано или поздно — когда одиночество побеждает, и некому больше тебя отговорить, некому помочь, — начинаешь верить каждому его слову. А оно шепчет-шепчет-шепчет дальше, не останавливаясь ни на секундочку. Продолжает шептать, какими бы веществами ты бы ни пытался его заткнуть, а может и заглушить себя. Ты перестаешь говорить о боли, о проблемах — никому ведь это не нужно, и одиночество растит боль дальше, подкармливая твоими гниющими внутренностями. Оно не затыкается больше никогда, даже когда ты сидишь с людьми — потому что друзей и близких у тебя больше нет, ведь оно так сказало — в таверне, наполненной теми, кто рад тебя видеть. Оно больше никогда не замолкает. Розария косится на рюмку огненной воды. Далеко не первую и, похоже, далеко не последнюю. Смотрит на Кэйю, который очень красиво ее опрокидывает, пока сама затягивается сигаретой. — Кэйа, богом прошу, хватит пить. — Роза, я даже не пьянею. Женщина протягивает никотиновую палочку другу, и тот ее принимает. Твоя цена, Кай, бутылка водки и коробка сигарет. Хотя ты, блять, и без них кинешься в ноги первому, кто согласиться провести с тобой время. — За церковью табачная плантация? Откуда ты их берешь? — Альберих привычно усмехается, зная, что ответ на этот вопрос не получит. Сестра подкуривает, слегка улыбнувшись шутке собутыльника. — А ты так уверен что это табак… Кэйя делает затяжку и кивает. — Хочешь, чтобы я еще и сторчался? — Совсем в тебе воли нет, Альберих. Потонешь пьяный в луже, и с кем я буду вечера коротать? Кто мне украдет самое лучшее вино Тейвата? Кэйа хрипло смеется и наконец чувствует опьянение. Аловолосый бармен отбирает зажигалку и бутылку, не обращая внимания на разочарованные взгляды. — Чего доебались до меня? Даже не каждый день пью. Дилюк фыркает. — Курить в деревянном здании ужасная идея, господа пьяницы. — Мне тыкнуть на все места, где вы прожгли стойку, господин Рагнвиндр? Винодел молча отходит, хлопнув капитана по спине, от чего тот дергается. Задели еще не заживший шрам. — Пальцем его тронь, и от тебя только ледышка останется, понял? Кэйа вновь тихо смеётся, но получает толчок в этот раз от подруги, которая попивает полуденную смерть, добродушно поданную хозяином заведения. Так умело скрывать заботу может только Дилюк. Розария так не может, да и забота у нее совсем другая, поэтому она достает спички и не задает лишних вопросов. Убирайся отсюда, Альберих. Тебе здесь не место. Тебе нигде нет места, тебе не рады, выметайся так, чтобы только пятки сверкали, ты никому не нужен. Кто Кэйа, чтобы перечить тому, кто стоит выше всех богов и ниже всей бездны? Он падает лицом на стол, желая ослушаться, но это выше его сил. Розария приятно почесывает кожу головы, но нужно уходить. Нужно слушаться, иначе тебя вывернут наизнанку и съедят с потрохами, а ты не сможешь ни закричать, ни заплакать. Альберих с добродушной улыбкой со всеми прощается и идет в квартиру таким быстрым шагом, на какой только способен. Там, конечно, он согнется пополам от жуткой боли, которая никому не важна, которой он ни с кем не сможет поделиться. Там темно, холодно, страшно. Там то, что ты заслужил, капитан, и ты не имеешь права, да и сил оттуда выбраться.