Умение жить

Разглядеть в темноте хоть что-нибудь сложно: сколько не пытайся воображать себе образы сколько не цепляйся за рваные прикосновения сухих поцелуев на ладонях, разум то и дело сосредотачивается на звуках. Наверху, в казино, кипит жизнь: гости веселятся, ругаются, выпивают — они топают ногами, и Сигма буквально может догадаться, кто спустил последнее у автоматов, а кто только что выиграл в рулетку. Музыканты следуют сценарию и аккомпанимируют приглашённой лишь на сегодня певице: её голос, высокий и звонкий, остаётся перед глазами блестящими вспышками украшений богатых девиц, что крутятся рядом с теми, кому сегодня повезло чуть больше. Всё это без труда вырисовывается в воображении, тогда как в реальности глаза ни черта не могут выцепить. Гоголь сегодня не в себе чуть сильнее обычного. Он держит запястья цепко, впивается ногтями в кожу, без конца целует и шепчет неразборчивое "увидь". Сигма не понимает, что должен увидеть — не может разобрать, хоть и щурится старательно: перед глазами лишь липкая чернь, а в воображении выбивающиеся из длинной косы светлые пряди волос, кривая улыбка на тонких губах и разного цвета глаза. — Скажи, Сигма, ты видишь меня? — горячее дыхание впивается иглами в кожу, выцарапывает каждый слог и заставляет кровоточить желанием поскорее убежать. — Здесь слишком темно. — не впервой изображать спокойствие, и Сигма кажется, будто это разозлить сильнее, чем попытки сопротивляться. В отсутствие зрения обостряется иные органы чувств: они смешиваются, усиливаются, танцуют кадриль на хрупком теле владельца казино и оставляют только ошмётки, размазанные по плитке. Сигма чувствует запах: похоже на приправленный сахаром лимон — он щиплет язык, когла Гоголь целует и снова повторяет: "заметь". Пальцы с нажимом давят на плечи, дыхание касается виска, остаётся там почти не искусственной лаской, и Сигма впервые видит его в голове пятном синего цвета. — Если хочешь, чтобы я посмотрел, не стоило тащить меня туда, где нет света. — К дьяволу свет. — шепчет Гоголь и отстраняется. Он больше не держит силой, но и не отпускает, связывая касаниями ногтей на шее. — Если ты не увидишь здесь, значит я точно потерян. Разгляди во мне человечность, Сигма. Скажи, что я не безумен. Я запрет в собственной голове, и мой разум — вот настоящая клетка. Но если ты увидишь... — Ты переоцениваешь мои способности. — нервный смешок на вкус почти как искренний страх перед неизвестным, непонятным, но таким омерзительно притягательным. Сигма знает, что ему не причинят вреда, что в этом чёртовом подвале есть только система обогрева казино и два человека, целующихся на полу с неловкость абсолютных незнакомцев. Совершенно никакой опасности. Но, наверное, он действительно боится увидеть. Боится, что увиденное окажется полной противоположностью пресловутой человечности. — Я знаю, что ты сможешь. — и снова: такими поцелуями только детей одаривать. — Только ты и способен увидеть. — шорох плаща громче певички наверху. Гоголь совсем близко, он говорит одним дыханием, и оно видится неразборчивым начертанием иероглифов на тонком пергаменте. — Мы с тобой друг другу предназначены, разве нет? Я могу, я готов быть твоим. Лишь только скажи мне, что видишь. — пальцы снова обрамляют запястье, вынуждают поднять руку, коснуться лица и провести полосы на щеке. — Дос-кун слишком занят, и не сможет ничего разглядеть. Он мне всё равно ничего не расскажет. Он не может быть важнее тебя. И я правда, совершенно точно, к нему не привязан. Сигма обрамляет ладонями лицо: большими пальцами касается уголков губ, растягивать улыбки отпускает, чтобы поцеловать. Возможно, он действительно видит, но совершенно не то, что хотелось бы Гоголю. — Я не привязан к Фёдору. — слышит он. — Я люблю. Тебя.