Умение жить

С каждым днём шрамы чесались всё сильнее. Они напоминали о себе назойливым зудом, неприятным жжением и омерзительным осознанием, что Дазай запрет в нелепом, изувеченном теле. Он давно смирился с фактом, что без бинтов выглядел, мягко говоря, нелицеприятно: неаккуратные рубцы соседствовали с едва ли не каллиграфическими тонкими белыми линиями, что оставил Мори; спину и ноги покрывало неровности ожогов, оставленные пожаром, таким далёким, что Дазай его совершенно не помнил. Плоть всегда казалась мафиози чем-то весьма эфемерным, выдуманным и глупым — осознавать себя лишь разумом казалось делом весьма более понятным и правильным. И потому боль так мешала. Она насмехалась, принижала и гнойными нарывами расчёсанных болячек напоминала о невозможности так просто избавиться от самого себя. Последние несколько дней состояли только из зуда — он накапливался до последнего, чтобы прямо сейчас излиться чуть ржавой холодной водой прямо в гремящую ванну. Не в первый раз Дазай был рад отсутствию элементарных удобств в своём жилище. Комфортную температуру люди могли оставить себе, она — очередная насмешка над человеческим телом, не приспособленным стоически переносить перепад температур. Дазай убеждал себя, что не чувствует холода, держась за мокрые бортики ванны. Он бы с удовольствием опустил голову ниже и предпринял очередную попытку покончить с собой, но не сейчас. В конце концов, он же сбежал из мафии, предал напарника и решил следовать словам друга не для того, чтобы так позорно наглотаться грязной воды. Дазай, прикрывая глаза и делая вдох, грезил лишь о минуте спокойствия. Он прекрасно знал, какой из шрамов беспокоил его на этот раз сильнее остальных — трезвонил напоминанием как бесполезный мобильник с оповещениями. (Коротышке не следовало так напиваться.) Омерзительно. Тошнотворно. До привкуса горечи на языке и где-то в глотке, напоминая о смеси лекарств из медкабинета. (Или это был чей-то одеколон, слизанный с кожи вместе с потом и пылью?) Дазай запоминаю каждую дыру в теле, и потому воспоминания не оставляли его. Он, может быть, и не хотел этого, но события обретали физическую форму сами по себе. Даже след от укуса Расёмона на бедре, чёрт бы его побрал. Дазай в тот день решил, будто его подчинённый отрастил клыки и научился давать отпор, но, заглянув в серые глаза, увидел лишь праведный страх. И сожаление. Акутагава всегда был жалким. И пусть Мори сто раз просил прекратить обращаться с и без того малочисленными подчинёнными как с кусками пушечного мяса, сам никогда не оказывал себе в удовольствит поиздеваться. Он оставлял шрамы куда глубже, проникал сразу в голову и заставлял мозги вскипать и рубцеваться, размывая грань между моралью и дозволением. А потом сам же приводил всё в порядок, изображая заботу. Баночка охлаждающей мази, найденная утром под дверью, сейчас насмешливо хихикала из пустого мусорного ведра. — К дьяволу вас. Всех вас. Дазай чертыхнулся. На ощупь найдя самое больное место — едва заметный след от схваченной в плечо пули, надавил на него пальцами. — Мне нет дела до благодетеля, Одасаку. В твоих же интересах, чтобы это оказалось весело. Дазай выдохнул из лёгких весь воздух и опустил голову в воду.