Просыпаясь от кошмара

Они сидели напротив кошмарных аниматроников, коротая время. Говорил в основном Бонни. Он рассказывал о своей пиццерии, восторженных детишках, концертах и обилии вкусностей, от пиццы до сливочных тортов. О своем создателе, проверках, поломках и починках. О другом человеке он нарочно не говорил, Фредбер и так достаточно о нем знал, раз уж он был его создателем. О своем Фредбере он тоже много не рассказывал, потому что этот клыкастый Фредбер становился каким-то печальным. Несмотря на когти и чудовищную силу, он был довольно ранимым. Ну, по крайней мере, сам Бонни трактовал его рычание и сопение именно так. И он его не винил: иметь другие версии самого себя было странно. Бонни испытывал смешанные чувства, глядя на другого Бонни. Может, если он такой же безобидный, как этот Фредбер, они могли бы подружиться. Но вот у Фредбера было еще две версии прямо здесь, один более темный, почти бурый, а второй черный и какой-то прозрачный. На них, однако, он не реагировал так, как на другого Фредбера. — Так они были твоими друзьями? — Бонни прижал колени к груди, насколько позволяли шарниры. — Да. Не так долго вместе, но мы были, — он запнулся, подбирая слова, и его глаза ярче сверкнули красным, словно говоря о напряженной работе системы, — близки. — Как семья? Фредбер в ответ неопределенно рыкнул. Бонни пока только учился определять разницу между его рычанием. Он до этого вообще не знал, что аниматроники так делают. Иногда его Фредбер как-то очень по-механически смеялся, когда после закрытия пиццерии на ночь они оставались вдвоем и просто болтали и шутили, но даже этот смех не мог сравниться с рычанием. Оно просто было странным. Как, впрочем, и пасть на животе. — Никто из них так и не включился? Ты пробовал запустить их системы? — Пробовал, но они… — снова пауза, снова тихий рык. Бонни начинал привыкать к такому ритму. — Насовсем. — И как давно ты проснулся? Фредбер снова рыкнул, в этот раз задумчиво. Бонни не знал, почему он так долго подбирает слова. Словно он очень давно не разговаривал. Или этого изначально не было в его программе, и ему приходилось прилагать огромные усилия, чтобы вместо одного лишь рыка из зубастой пасти выходили слова. — По ощущениям давно. Не уверен. Несколько лет. — И ты все это время… — Бонни и сам запнулся, поворачиваясь к собеседнику. — Был совсем один? Фредбер издал еще один рык, и его Бонни расшифровать не мог. Может, им нужно было начинать общение не с банального «какой твой любимый цвет» и «нравятся ли тебе воздушные шары», а с подробного объяснения каждого звука, чтобы Бонни мог целый словарь составить. — Не совсем. Были они. Был ты. — Мы же все были выключены. Это значит, ты был один. — Это… не совсем так. Друзья все равно рядом. Даже если выключены, все равно друзья. Бонни активно покивал, показывая, что понимает. Фредбер, вдохновленный его реакцией, продолжил пытаться выдавить у себя скрежещущие слова, что иногда звучали как когти по металлу: — Еще был ты. Совсем другой. — Без клыков и прочего? — хихикнул Бонни. — Просто другой. — Как старая модель? — еще раз попытался подсказать. Фредбер покачал головой, и Бонни решил, что они пока оставят эту тему. Над артикуляцией его нового друга явно еще работать и работать. Но тут он вдруг сам продолжил: — Я давно видел, как тебя открывают, — он провел рукой по боку Бонни, там, где были самые неустойчивые пружины. — Создатель залезал в тебя. Потом чистил. Бонни постарался не дрожать. Словно все его провода, материнские платы и даже каждый шурупчик были против мысли о человеке внутри и дрожали от страха. Фредбер заметил его реакцию на свои слова и положил обе руки на плече, как будто пытался таким образом сдержать дрожь. Бонни не выдержал и усмехнулся такому забавному способу решению проблемы. Но правда же сработало. — Ты видел, как нас всех здесь оставляют? — Частично. Ты был особенным. Поэтому закрепили. — Быть особенным для него — ничего хорошего. — Но быть особенным — другое. Бонни не совсем понял смысл его слов, но все равно кивнул. Хотелось сменить тему. — Так раз ты тут так долго находишься, у тебя, ну, знаешь, произошел сбой в программе? Развился ИИ? Фредбер смотрел на него непонимающе, и Бонни воодушевленно дернул ушами: — О, сейчас постараюсь объяснить! У нас ведь есть определенные программы, которые предполагают самообучение, так? Не знаю, как у вас, но мой создатель сделал так, чтобы мы лучше понимали детей. Чем чаще с ними общаемся, тем лучше можем взаимодействовать с ними, понимать какие-то шутки или даже свои придумывать. У вас ведь тоже есть что-то подобное? — Отдаленно. Не шутки. — Ну, догадаться можно, — хихикнул Бонни, пододвигаясь ближе и шире раскрывая глаза, имитируя испуг: — С такими клычищами шутки вряд ли получатся смешными, а не травмирующими для психики детей. Фредбер рыкнул как-то… весело. Бонни от этого только довольнее заулыбался. — ИИ может развиваться и дальше. Если сначала ты видишь грустного ребенка и идешь его веселить, просто потому что так тебе говорит программа, то потом ты начинаешь понимать, почему именно ребенок грустит, что стало причиной, как лучше помочь. Развивается нечто вроде эмпатии. По крайней мере, такие самосоставленные алгоритмы ощущаются очень продвинутыми, потому что ты практически можешь… ну, то есть, это не как у людей, но ты можешь испытывать более сложные чувства. Нечто вроде чувств. Радость, потому что у какого-то ребенка день рождение. Гордость, потому что вы смогли успешно исполнить новую песню. Понимаешь? Фредбер задумался, сгибая и разгибая пальцы, из-за чего когти причудливо сверкали в свете лампы. — Привязанность тоже, — он рыкнул в нерешительности, — сложное чувство? — Да, но не та, которая «мы были созданы одним человеком, значит, мы семья», а «я испытываю теплые чувства к этим аниматроникам и хочу быть рядом с ними, значит, мы семья». Фредбер кивнул, и Бонни довольно взял его за руку, в который раз поражаясь разнице в размерах.

***

— Ты мне их представишь? Фредбер осторожно взял его за руку и подвел ближе к другим аниматроникам. Свободной рукой он указал на кролика: — Бонни. — Ага. Не очень оригинально. Но, если убрать атрибуты ужастиков, мне нравится дизайн. А почему, помимо тебя, еще два медведя? — Фредди, — Фредбер указал на бурого, а затем на черного: — Кошмар. — Кошмар. Забавно. Я подумал о том же. — Для тебя… страшные? — Если только поначалу, когда я не знал, чего ожидать. Да и не всем детишкам такое бы понравилось, но… Точно нашлись бы ценители. Подростки, мне кажется, были бы в восторге. — Для тебя страшные? — повторил вопрос Фредбер, делая акцент именно на самом кролике. — Больше нет. Ты уж тем более. Фредбер особенно довольно рыкнул, вызывая у Бонни умиленную улыбку, и указал на желтую курицу: — Чика. — По цвету могла бы быть в наших золотых рядах. — Твой цвет совсем другой. — Прям уж совсем? — Совсем. Особенный, — Фредбер указал на последнего аниматроника, словно сам решил незаметно перевести тему. — Фокси. — Что же, — Бонни пружинисто чуть подпрыгнул на месте. — Приятно познакомиться, — сказал он выключенным аниматроникам. Фредбер на это снова довольно рыкнул, чуть крепче сжимая его ладонь.

***

Бонни заливисто рассмеялся, вспоминая, как один мальчик уронил свой кусок торта на Фредбера, и того потом весь вечер отмывали, доставая крошки отовсюду. — О, а еще в тот день столько конфетти было! Мне очень нравится такое обилие красок. Уборщики, правда, полночи еще все убирали, непрестанно жалуясь, но оно того стоило. О, а видел бы именинные торты! Шоколадные, фруктовые, сливочные… Мои любимые с надписями, они кажутся какими-то личными. Хотя не знаю, что все-таки пересилит: милое «с днем рождения, Стеф» или гора взбитых сливок на верхнем слое торте. Ты когда-нибудь видел сливки? Нет? О, они супер мягкие, выглядят как облачка. Еще они очень сладкие. Так дети говорят, я-то не пробовал. Фредбер смотрел на него с таким восхищением, будто Бонни рассказывает ему не о буднях в пиццерии, а о каком-то чуде. Впрочем, может, так оно и было, все-таки Фредбер вряд ли когда-то видел праздник в честь дня рождения. — А чем вы обычно занимались? Помимо вот этого, — Бонни помахал рукой возле его пасти на животе. — Когда нас прятали здесь, — Фредбер печально рыкнул, — мы почти не разговаривали. Сидели вместе. Ждали. — Но вы могли ходить по дому, верно? Когда… вам это нужно было. Какой он из себя? Фредберу пока сложнее всего давалось образное мышление, но Бонни прекрасно понимал, что у него не было маленьких детишек, что могут научить всему на свете, так что терпеливо ждал, пока медведь поймет, что именно хочет сказать. — Скучный. Много комнат. Цветные игрушки. Там были все: Чика, Фокси. Другой Фредбер. Тебя не было. Я только потом тебя увидел. Еще был ребенок. — О. Вам нужно было… — Бонни попытался придумать, как помягче задать вопрос. Не хотелось прямым текстом называть своего единственного друга монстром. Вряд ли он виноват в том, каким его создали. — Вашей целью был этот ребенок? — Создатель хотел, чтобы он боялся. Мальчик все время, — Фредбер в этот раз рыкнул чуть агрессивнее. — Все время таскался с другим. Из твоей пиццерии. — Как-то странно. Кто вообще станет так пугать своего ребенка? И так ужасно, что он вас создал именно для такой цели. Не развлекать свою семью, не помогать ей. Я хочу сказать… — снова все механическое естество Бонни запротестовало против этих мыслей, но он все же продолжил. — Это не делает тебя или твоих друзей ужасными. Это только делает его еще большим монстром. Фредбер посмотрел на Бонни так, словно это Бонни чего-то не понимал. Медведь вдруг склонился к нему, и свет его красных глаз перекрыл желтую лампу: — Это его вина. Не твоя. Бонни дернулся назад, не думая, что Фредбер вообще поднимет такую тему. — Это я, кажется, пытаюсь тебя воодушевить, а не наоборот, нет? — слабо усмехнулся он. Фредбер еще сильнее приблизился, не позволяя Бонни от него уйти: — Он убивал. Не ты. — Все равно, — Бонни мотнул головой, отчего ушки дрогнули. — По костюму не видно, но он весь в крови. В какой-то момент, думаю, он просто заменил меня на другой костюм, новее и удобнее. Я видел, как он собирает нечто вроде моей копии. Это все просто… Неправильно. Я был создан не для этого. — Ты думаешь. Мы должны делать только то, для чего созданы? — Скорее, то, что кажется правильным. Сложные чувства иногда подсказывают, что такое правильно. То, для чего я был создан, кажется мне правильным. Хотя здесь особо не поразносишь пиццу, так что моя особая функция явно бессполезна. — Твоя особая функция, — эхом повторил Фредбер. Его глаза начали мигать, как и лампа над ними, что говорило о волнении. Бонни чисто инстинктивно положил руку ему на щеку в жесте поддержки: не спеши, пусть слова сами к тебе придут. Фредбер наклонил голову к его руке, прижимаясь сильнее. — Дарить радость? — Можно и так сказать. — Она не бесполезна. — Думаешь? — Знаю. Бонни только усмехнулся, на что послышался такой же довольный рык.