Джонни и Артур

Апрель 1934 Артур лежал, отвернувшись лицом к стене – плакал. Его худенькие плечи заметно дрожали, но он усердно сдерживал всхлипы, чтобы не издать ни звука. Джонни лежал за его спиной и смотрел в потолок, положив руки под голову. Два пятилетних мальчика на кровати, рассчитанной на одного. Чаще всего это даже нравилось им, потому что так можно было обниматься и лежать, прижавшись друг к дружке. – А если мы будем молиться не два, а пять раз в день? – спросил Джонни, вынимая руку из-под головы и вытягивая ее вверх, будто даже не к потолку, а к самому небу. – Не получится, – наконец, хлюпнув носом, глухо ответил Артур. Все давно уже спали, так что можно было даже говорить вполголоса – в их спальне были одни малыши, которые еще не умели разговаривать, но зато носились днем так, что по ночам намертво отключались. Как лампочка – словно кто-то невидимый щелкал рычагом где-то в скрытой от глаз комнате. Щелк-щелк, и все спят. Ну, не кто-то – Господь. Господь за всем приглядывает и делает так, что детки по ночам спят. Только на Артура и Джонни в этой спальне рычаги уже не действовали. – Ты уже спросил у Няни? – удивился Джонни. Он знал, что Артур был не из тех детей, что сдаются, так и не попробовав. Наверняка он уже спрашивал у Няни, можно ли вылечить скверну молитвой. – Да, – ответил Артур, переворачиваясь на спину и судорожно вздыхая. – Странно… она говорит, что Господь все может. Все-все. – Она сказала, что мы болеем скверной, потому что нас наказали, – прошептал Артур. – Мы родились плохими. Когда мы были у мамочек в животиках, мы делали им больно, а когда появились на свет, им стало еще больнее. Когда появляются обычные детки, мамочкам не больно. Потому что детки хорошие. И они не болеют скверной. А нас Господь наказал, потому что мы были плохие. А раз сам наказал, то и лечить не будет. – Но Фермер иногда наказывает, а потом сам же жалеет, – заметил Джонни. – Господь не похож на Фермера. Фермер жалеет, потому что ошибается, а Господь не ошибается, – пояснил Артур. – А если я буду очень-очень просить прощения? – спросил Джонни. – Может быть, Господь простит нас и вылечит? – Нет. – Тогда он плохой. Глаза Артура округлились от страха, и он прижал ладошку к губам Джонни. – Что ты такое говоришь? Нельзя так про Господа! – Но я даже не помню, как я делал мамочке больно! – отлепляя его руку от своего рта, возразил Джонни. – И теперь мне надо много-много лет страдать? Я совсем маленький тогда был! Вон на них посмотри, – он ткнул пальцем в сторону сопевших малышей – они тоже дерутся, козявки на нас мажут, и вообще всякое делают, но мы же знаем, что они не со зла! – Господь так сказал, – вздохнул Артур. – Значит, так правильно. – Кому он так сказал? – Никому. Няне, наверное. Джонни донимал Артура вопросами, хотя и знал, что Артур не мог на них ответить. Просто было очень обидно. Почему они не здоровые, почему когда они станут большими, у них будут мокрые штанишки, а животики станут горячими и будут чесаться изнутри? Почему у других этого не будет? Стыдно-то как. «Никому нельзя об этом рассказывать. Эта болезнь называется скверной, потому что она пошла от греха. Так что все вы болеете скверной, и другим лучше об этом никогда не знать. Никому-никому не говорите об этом, хорошо?» Когда кто-то делает что-то нехорошее, его называют скверным человеком. Говорят: «Он скверно поступил». Это что-то плохое. Было очень обидно и страшно. И что делать? Не будешь же целый день на горшке сидеть, чтобы эта скверна вытекала. Потому и штаны будут мокрые. И почему она будет из попы вытекать? Потому что грязная. Это грязно и позорно – болеть скверной. Когда детки сходят в туалет, их потом отмывают, и они снова чистые. А когда пойдет скверна, ее даже отмыть будет нельзя, потому что она будет целыми днями идти. Хорошо еще, не всегда, а только раз в месяц. Джонни прижал ладонь к своему животу, в котором, как он теперь знал, созревала болезнь. В пятнадцать или шестнадцать лет она должна начать истекать слизью, пачкая его не только внутри, но и снаружи. Это наказание. Но за что? Почему Артур должен болеть – Артур был самым добрым из всех, кого Джонни знал. Неужели Господь не мог хотя бы Артура простить? Нужно было помолиться. Молиться много и усердно, честно-пречестно говоря все, что на сердце. Джонни слез с кровати и бухнулся коленками в пол, сложив сцепленные руки на край постели и уткнувшись в них лбом. Он молился за Артура, чтобы Господь вылечил хотя бы его. «Прости его, Господи, хотя бы его прости, меня не нужно, я вредный и злой, я дерусь и ругаюсь с Няней, но Артур – он же хороший! Господи, прости его, пожалуйста. Если… если ты его простишь, если он перестанет болеть, я клянусь, я буду хорошим, я всегда-всегда буду слушаться Няню, буду делать все, что она скажет!» Ласковая и теплая ладонь легла на его голову, и Джонни, наскоро сказав «аминь», поднял заплаканное лицо. Артур протянул ему руку и помог влезть обратно на кровать, втащил под одеяло и обнял. – Я посчитал, – шепотом сказал Артур. – Нам еще целых десять лет до того, как скверна начнет истекать. Может, за это время что-то изменится? – Десять лет – это много? – спросил Джонни. Теперь уже он хлюпал носом, и Артур провел собранным в кулачок рукавом над его верхней губой. – Много. Очень много, – ответил он. – Так что давай будем спать. Раз времени еще много, то, может быть, не так все и плохо. Джонни зажмурился и обнял Артура, прижавшись к его плечу. – Артур, – уже засыпая, позвал он. – Что? – Ты мой друг. Ты очень хороший. – И ты очень хороший, Джонни. Самый лучший на свете. * Февраль 1948 Однажды составив завещание, Томас ни разу его не изменил. Аккуратно заполненный лист с его последней волей хранился в сейфе, заверенная нотариусом копия покоилась в портфеле Гаспара уже вторую неделю. После похорон он только и делал, что ездил к наследникам Томаса, распределял имущество, проверял документы на подлинность и выражал соболезнования. Они с Томасом никогда не были друзьями, но зато почти семнадцать лет проработали в соседних кабинетах, оставаясь очень верными друг другу деловыми партнерами. Гаспар знал наизусть завещание Томаса еще до его смерти, наступившей так внезапно. Не то, чтобы Томас очень тщательно готовился к смерти – просто в его семье было принято начинать заботиться о завещании после двадцати пяти. Гаспар, которого Томас назначил душеприказчиком, всегда понимал, насколько это важно. У него тоже было завещание, правда, он доверил его банковским работникам – оно хранилось в ячейке, а душеприказчика не было. Был юрист, который должен был огласить последнюю волю Гаспара. Но до этого, наверное, было еще далеко. Все-таки Томас умер очень глупо – заснул за рулем, вылетел на встречную и утащил с собой влюбленную парочку, ехавшую в гостиницу. Угробил себя самого в тридцать восемь лет и раскрыл незаконную связь одного мелкого чиновника с официанткой из кофейни, работавшей при вокзале. Хорошо, что парочка умерла на месте – поднявшийся после их смерти шум уже никак их не задел. Вдова чиновника облила грязью любовницу погибшего мужа уже посмертно, а самого чиновника лишили каких-то там премий. Тоже посмертно. А Томас… Томас тут был ни при чем. Но если бы не он, то эти двое доехали бы до гостиницы, провели бы жаркую ночь любви и назначили следующую встречу. И занимались бы сексом под прикрытием в течение следующих нескольких лет. Гаспар припарковался возле заброшенной дачи Томаса – это была последняя недвижимость, которую следовало осмотреть и продать от имени старшего сына Томаса. За две недели Гаспар пережил много чего – помимо того, что ему пришлось носиться с соплями безутешных родственников и играть свою роль в спектакле похорон и поминок, он продолжал усердно работать и закруглять концы, образовавшиеся после неожиданной кончины делового партнера. Он страшно устал и благодарил небо за то, что в документах у Томаса был порядок, а все имущество переходило без неожиданностей в руки его жены и двух сыновей, между которыми и было разделено все состояние этого человека. Томас женился в двадцать, и до двадцати пяти уже успел родить двух детей. Никаких неожиданностей в его жизни не было, и Гаспар думал, что ему еще повезло. Отметив свой сорок первый день рождения, Гаспар и сам задумался о смерти. Он не рассчитывал дожить до восьмидесяти, так что вполне серьезно полагал, что уже прожил большую часть жизни. Теперь, выполняя указания, перечисленные в завещании неизменного делового партнера, Гаспар все чаще задумывался о том, что оставит после себя. У него не было жены и детей – даже внебрачных. Скорее всего, он мог бы оставить свое добро младшему брату, у которого дети как раз были. Отсутствие собственной семьи не казалось Гаспару обременяющим – скромная внешность и невысокий рост не были причинами его одиночества, он, скорее, сам не хотел ни с кем себя связывать. Невольно приходили мысли о бессмысленности работы и вообще получения такого большого дохода. Зачем все это нужно, если некому завещать? Гаспар и сам точно не знал, на что хотел бы потратить деньги. У него был скромный дом, средняя машина, часы с серебряной крышкой и портфель из кожи крокодила. Ни один из этих предметов не дарил ему радость и не был предметом гордости – он купил дом, потому что нужно было где-то жить, машину, чтобы на чем-то ездить, а часы – чтобы сверять время. Даже портфель из кожи крокодила он купил не потому, что хотел такую вещь, а потому что Томас как-то раз наорал на него и пригрозил, что выбросит его старый черный чемоданчик. Занимаясь исполнением завещания, Гаспар сравнивал свою жизнь с жизнью Томаса, и думал, что они оба были довольно скучными людьми со стандартными решениями. Без неожиданностей. Без риска. Он вынул из кармана пальто ключи и направился к дому. У Томаса было пять загородных домов, и его старший сын, унаследовавший только два, пожелал продать эту долю наследства, чтобы купить просторную квартиру в городе, а оставшиеся деньги положить на счет в банке. Первый дом, который Гаспар осмотрел еще вчера, вполне тянул на приличную сумму, но в этом доме, где он оказался теперь, все выглядело гораздо скромнее. Небольшой коттедж на пять комнат с узкой террасой на втором этаже и легкой мансардой выглядел мило, но вряд ли его можно было продать подороже. Гаспар открыл дверь и вошел в узкий коридор. Он никогда не бывал в этом доме – Томас не пользовался этой своей дачей для пикников, дружеских вечеринок или каких-то других мероприятий. То, что произошло через секунду, показалось Гаспару сном или просто какой-то неудачной шуткой – из ближайшей комнаты навстречу ему вышел мальчик невысокого роста, закутанный в одеяло и пошатывавшийся на каждом шагу. Первая мысль, опередившая все остальные, призывала Гаспара вызвать полицию, поскольку в доме оказался посторонний, однако в этот же момент мальчик, который еще не разобрал, кто именно вошел в дом, почти с радостью спросил: – Томас? Ты вернулся? Теперь Гаспар был совсем сбит с толку. Он остановился в дверях, не говоря ни слова и рассматривая мальчика. Светло-русые волосы доходили почти до плеч и падали на лицо, но даже так можно было сказать, что этот паренек был необычайно красивым. – Кто вы? – поняв, что перед ним был кто-то другой, парень отпрянул и прижался к косяку, словно желая за ним спрятаться. – Томас умер, – ответил Гаспар. – Две недели назад. Мальчик поднял голубые глаза и уставился на него так, словно ему сообщили, что завтра наступит конец света. – Умер? – глухим, но приятным голосом переспросил он. – Да, две недели назад, – повторил Гаспар. – Кто вы такой? – Я… я Артур, – ответил мальчик. – Я живу здесь. Гаспар никогда не слышал этого имени от Томаса – насколько он помнил, никаких Артуров не было ни среди родственников Томаса, ни среди друзей или даже одноклассников его сыновей. На вид мальчишке было не больше восемнадцати. Отправляясь сюда, меньше всего Гаспар ожидал увидеть здесь какого-то незнакомого парня, завернутого в одеяло и задающего вопросы. Как это следовало понимать? Стало быть, какие-то секреты у Томаса были. Однако если этот Артур прожил в этом доме две недели, и за это время никто ему не сообщил о смерти Томаса, значит, никто с ним здесь не связывался. Никто не сказал ему, что Томаса больше не было в живых, и все это время, пока другие оплакивали свою утрату на похоронах, приносили подарки и цветы вдове и сыновьям погибшего мужчины, этот парень сидел в загородном доме и даже в ус не дул. Но он знал Томаса по имени, он ждал его и даже обрадовался, когда решил, что тот вернулся. Что за чертовщина здесь вообще происходила? Между тем Артур опустил голову и качнулся так сильно, что Гаспару пришлось броситься вперед и подхватить его за локоть, с трудом нащупав его через одеяло. В доме было так холодно, что от его дыхания клубился пар, и эти белесые линии растворялись в полутемном пространстве между ними. – Артур? Ты в порядке? Артур поднял невидящий взгляд, а в следующий момент начал оседать на пол. Гаспар бросил портфель и схватил его уже двумя руками, чтобы тот совсем не грохнулся. Вопросы следовало отложить на потом – сейчас было просто необходимо уложить этого странного обитателя загородного дома в постель. Оглядевшись, Гаспар понял, что постель наверняка находилась слишком далеко, гораздо проще было дойти до дивана. Поэтому он прижал к себе обмякшего Артура и потащил его в комнату, чтобы уложить на диван, с которого тот, очевидно, встал парой минут ранее. Справившись с этим, Гаспар решил поправить одеяло, и тогда его внимание привлек нездоровый румянец на щеках Артура. Одного прикосновения к горячему лбу было достаточно, чтобы понять – Артур страдал от жара. Гаспар оставил его на диване и вышел из комнаты, чтобы осмотреться, найти кухню и хотя бы вскипятить чайник. Он думал, что должен был вызвать доктора, поскольку везти Артура в таком состоянии в больницу было просто неразумно. Фоном в голове вертелся и кружился целый рой вопросов, связанных с Артуром. Как он сюда попал? Кем он приходился Томасу? Почему ему не сообщили о смерти Томаса? Кто он вообще такой? Это было странно, но в доме не оказалось кухни. Пришлось выйти через заднюю дверь к закрытому дворику, и только там обнаружить крохотную пристройку, похожую на летнюю кухню, но на двери этого сооружения висел покрывшийся пылью замок. Гаспар вернулся в дом, понимая, что до плиты добраться было невозможно, да и вообще ничего теплого поблизости не было. Дом был холодным, все камины сияли чистотой – ни в одном не было даже паутины. Здесь просто негде было согреть воду. Пребывая в крайней растерянности, Гаспар вернулся в гостиную, где оставил Артура, и нашел того очнувшимся. Увидев его, парень зашевелился. – Лежи и не двигайся, – приказал Гаспар, усаживаясь напротив него. – Ты здесь живешь? Артур кивнул, все-таки подтягиваясь наверх и усаживаясь. – Тогда как здесь, черт возьми, можно вскипятить воду? – Нельзя, – покачал головой Артур. – Нельзя топить печь или плиту. Дым. Он тяжело дышал, и его слегка расфокусированный взгляд говорил, что Артур страдал от жара, но старался держаться. – Дым? – глупо повторил Гаспар. – Что еще за дым? – От дров, – ответил Артур. – Дым не должен подниматься через трубу или выходить со двора. Иначе люди узнают, что я здесь. Хотя… вы и так теперь знаете. Гаспар тупо таращился вперед, стараясь понять, что именно только что услышал. В словах Артура не было совершенно никакой логики. Точнее, связь между дымом и любопытством окружающих людей можно было понять, но почему Артур жил в холоде и терпел все это? Он вообще нормальный? – Кто сказал, что людям нельзя это знать? – спросил он через минуту. – Ты же живешь здесь с разрешения Томаса? Артур кивнул. – Томас привез меня сюда. Он добрый. Когда он навещает меня, то растапливает камин и привозит еду. Но он не может приезжать часто, поэтому… – Артур сделал паузу, переводя дыхание. – Поэтому чаще всего я здесь один. А это правда, что Томас умер? Как это случилось? Гаспар посмотрел на него и вдруг подумал, что смерть Томаса шокировала его самого гораздо меньше, чем встреча с этим молодым человеком. – Правда. Его жена не приезжала? – на всякий случай уточнил Гаспар. – У него есть сыновья примерно твоего возраста… – Нет, – медленно покачал головой Артур. – Я не знал, что у него есть семья. Он вздохнул, и Гаспар отчетливо услышал хрип в его дыхании. Подтверждая его догадки, Артур зашелся кашлем, усаживаясь, наклоняясь вперед и зарываясь лицом в одеяло. – Почему другим нельзя знать, что ты здесь? – спросил Гаспар, когда Артур откашлялся и успокоился. Тот без сил привалился к спинке дивана и теперь переводил дух, прикрыв глаза. – Я болен. – Тогда тебе нужно в больницу, а не жить в холодном доме, – сказал Гаспар. – Я болею… – Артур остановился, словно не решаясь продолжить. – Томас действительно умер? – Действительно, – вздохнул Гаспар. – Но сейчас мы говорим не о нем. Он свои грехи уже оплатил и отстрадал, а ты еще молодой, и тебе нужно жить. Ты что – преступник? Почему ты прячешься? – Я болен скверной, – ответил Артур, склоняя голову и пряча лицо за волосами. Гаспар провел в молчании еще минуту, а потом решил уточнить, не послышалось ли ему. – Чем ты болен? Прости, что я так настойчив, но мне нужно услышать это еще раз. – Скверной, – повторил Артур, и его голос звучал так, словно ему было больно говорить об этом. Значит, не послышалось. – Нет такой болезни, – уверенно сказал Гаспар. – То, чем ты болеешь, может называться простудой, гриппом, бронхитом, воспалением легких или туберкулезом, но не скверной. У тебя кашель и высокая температура. – Нет, я не о кашле, – сжимаясь на диване и подтягивая колени к груди, возразил Артур. – Я о позорной болезни. Скверна. Вы не слышали? – Никогда, – ответил Гаспар. – Потому что такой болезни не существует. Что за бред вообще? Этот Артур казался существом из другого мира. Гаспар подумал, что Артур вполне мог быть и сумасшедшим. Может быть, поэтому Томас никому его не показывал и держал в этом доме? Но ведь если бы Артур был его сумасшедшим родственником, о нем наверняка знали бы другие. О нем бы упоминали в разговорах, его имя было бы вписано в завещание. Что теперь с ним делать? – Вы не понимаете, – вздохнул Артур. – Потому что вы здоровый человек. Вам это знать не нужно. – А Томас знал? – Знал. Он помогал мне, когда она начинала истекать. Но если у него есть семья, то… Боже, от меня одни проблемы… Истекать? Кто и чем начинал истекать? – Артур, ты всегда жил здесь или Томас привез тебя откуда-то? – стараясь понять, не выловил ли Томас его из лечебницы для душевнобольных, осторожно спросил Гаспар. – Он привез меня с фермы, – ответил Артур. – Там больше не было места, и Томас согласился обо мне заботиться. Я ему всем обязан. Ферма? Гаспар задумался. Он не знал, какими были сумасшедшие дома в Аммосе, но ему казалось, что некоторые из них вполне могли располагаться в сельской местности. Только зачем Томасу возиться с больным человеком и выдирать его из больницы, где за ним могли бы нормально ухаживать? – А что за истечение скверны? – продолжил Гаспар, параллельно думая, что пора было прекратить расспрашивать больного человека и хотя бы сходить к соседям за горячим чаем. Артур сжался еще сильнее. – Раз в месяц, – ответил он через некоторое время. – Но я лучше умру, чем скажу вам, что это такое. А Томасу, значит, он говорить о таких вещах не боялся. Гаспар поднялся со своего места и сделал глубокий вдох. Пора было перестать валять дурака и напоить парнишку чем-нибудь нормальным. – Никуда не двигайся. Я закрою дом, но скоро вернусь. Если ты сбежишь, то далеко уйти все равно не сможешь в таком состоянии, ясно? Светлая голова опустилась еще ниже, и Артур ответил: – Да, я понимаю. Выходя из дома, Гаспар даже не подозревал, сколько проблем ему придется решить. Принести горячий чай было почти невозможно по нескольким причинам – потому что большая часть дач оставалась пустой, потому что нести чайник в руках было неудобно, потому что везти чайник с кипятком в машине было небезопасно, потому что на февральском холоде чай должен был остыть за пять минут. В итоге пришлось проехаться до ближайшего хозяйственного магазина, вызвать личного доктора, оторвав его от дел и сказав, что случай просто катастрофический, а потом купить в этом магазине походный термос со стеклянной колбой, отправиться в ближайшее кафе, купить там литр горячего чая и поехать обратно к Артуру. На всю эту суету ушло примерно полчаса, и когда Гаспар вновь подъехал к дому, ему казалось, что он мог открыть дверь, войти внутрь и обнаружить уже начавший остывать труп Артура. Не задерживаясь на этих неприятных мыслях, он прошел в дом, закрыл за собой дверь и добрался до гостиной. По дороге он бросил взгляд в висевшее на стене маленькое зеркало, и подумал, что ему тоже не помешало бы жаропонижающее – его обычно бледное лицо раскраснелось от беготни, а темные, почти черные волосы растрепались и прилипли ко лбу. Пришлось сделать передышку и навести хотя бы относительный порядок, восстановив пробор и вытерев лицо платком. Артур лежал на диване, но не спал. Наверняка у него ломило все тело – при таком-то жаре. К тому же, он кутался в свое одеяло, но его руки были просто ледяными – даже пришедший с улицы Гаспар это почувствовал. Он со стуком поставил термос на журнальный столик и открутил крышку, попутно оглядываясь в поисках чашки или кружки. – Спасибо вам, – поднимаясь и стараясь усесться прямо, поблагодарил его Артур, когда Гаспар отдал ему кружку с уже успевшим завариться черным чаем. – Вкусно пахнет. Когда Гаспар с мрачным видом заказал литр чая с лимоном, ему пообещали сделать лучший напиток из всех возможных, и при этом разрубили целый лимон на четыре части и бросили их в термос вместе с целым пакетиком сахара, хотя о сахаре он ничего не говорил. Должно быть, такой чай действительно был вкусным. – Через час приедет доктор, так что не бойся, с твоим кашлем мы разберемся. Доктор Кэррик пообещал захватить с собой порошки и микстуры от кашля, поскольку Гаспар предупредил его, что больной плохо выглядел, горел от головы до пят и кашлял как неисправный перегонный аппарат. Выпив кружку чая, Артур немного отошел. – А вы не будете? – спросил он, вытирая слезившиеся глаза. Гаспар покачал головой. Он даже подумывал поехать и купить второй термос, чтобы было чем отпаивать его, когда этот чай закончится. А ведь он только сегодня утром думал, что Томас оказался отличным парнем без скелетов в шкафу. Скелетов и вправду не было – был какой-то странный и до абсурдного красивый мальчик, который умирал от кашля в холодном доме и считал, что болел несуществующим недугом. До приезда доктора Кэррика еще оставалось время, и Гаспар решил, что можно было заняться камином. В камине хотя бы можно было кипятить воду при помощи специального крюка для подвешивания чайника или подставки с высокими ножками. Не бог весть что, но лучше, чем сидеть просто так. Вообще вода, вскипяченная в камине, всегда была отвратительной на вкус, да и лимонов с сахаром у Гаспара с собой не было, но он слишком боялся оставлять Артура в одиночестве, чтобы возвращаться в кафе с другим термосом. Когда Артур все-таки заснул, Гаспар тихо вышел из гостиной, повесил свое пальто в прихожей и направился ко второму дворику, чтобы набрать дров, которые успел заметить, пока искал кухню. Мозг, который поначалу забуксовал от обилия непонятной и какой-то карикатурной информации, принялся за работу – заняв себя хоть чем-то, Гаспар начал лучше соображать. Он никогда не был тупым, иначе как он смог бы добиться успеха в предпринимательстве, живя при этом в стране, где частный бизнес считался алчной и в целом недостойной работой. Но любой на его месте пришел бы в крайнее замешательство. Попробуй зайти в незнакомый и пустой дом, столкнуться с привидением, выслушать кучу бреда и не растеряться. Однако постепенно кусочки стали складываться воедино. Истечение скверны раз в месяц. Томас, помогавший в этом процессе. Артур, не знавший о существовании семьи Томаса. Запрет на пользование дровами. Жизнь вдали от других людей. Тайна, которую не должен выдавать даже дым, поднимающийся из трубы. И эти слова… «Но я лучше умру, чем скажу вам». Гаспар никогда не видел омег, но знал, что лет за сорок до его рождения их было довольно много. Потом начались многочисленные запреты и гонения, и процесс, названный «ассимиляцией» на самом деле превратился в геноцид. Как можно ассимилировать тех, с кем нельзя завести совместное потомство? Когда он был еще подростком, во всяких порно-журналах, передававшихся тайком и копировавшихся на печатных машинках, были рассказы про омег. В этих рассказах омеги представали развратными существами, похожими на людей, но при этом способными только на одно – заниматься сексом. Авторы таких рассказов обрисовывали их как ненасытных в постели обладателей недюжинной фантазии, способных превратить обычный секс в нечто фантастическое. И самое главное – омеги выглядели как мужчины, но при этом у них бывали течки. Во время этих течек омеги жаждали только любви и были готовы абсолютно на все. Гаспар знал, что в других странах альфы и омеги жили как и все остальные люди, но он понятия не имел, как это должно было выглядеть. Как обстояли дела на самом деле – не в каких-то влажных фантазиях испорченных авторов, а в жизни, где альфы и омеги могут ходить по улицам, жениться и рожать детей. Может быть, эти омеги похожи на Артура – такие же красивые и хрупкие, с большими синими глазами, легкой курносостью и пушистыми волосами? Мог ли Артур быть омегой? Теоретически мог. Его могли привезти из-за рубежа или… вырастить где-то? На какой-то ферме, судя по всему. Выводы были очень быстрыми, и поэтому Гаспар не спешил верить им. В Аммосе уже несколько десятков лет не было никаких омег. Статистика, в которой указывались ничтожные проценты их рождаемости, предназначалась для других стран. Этой статистикой Аммос как бы показывал – вот, смотрите, мы не истребили их, это они сами отказались рожать, мы не убиваем их, они все еще могут жить, если захотят. Его тетя, работавшая в городском управлении секретарем, говорила, что на печатях для отметки половой принадлежности до сих пор предусматриваются символы альф и омег. Теоретически в Аммосе можно получить документы на альфу или омегу, но на самом деле в этой стране уже давно рождались одни мужчины и женщины. Если спросить любого госслужащего, имеющего отношение к работе с населением и документацией, приходилось ли ему ставить штамп «альфа» или «омега» на метрику или паспорт, можно услышать однозначный и твердый ответ. Нет. Но Артур сказал об истечении, упомянув, что это происходит раз в месяц. Как в тех порнографических историях. Гаспар расправился с камином и уселся в кресло, опуская рукава, которые до этого пришлось закатать. Он потер поясницу и откинулся на спинку, с удовольствием закрывая глаза и укладывая голову. Томас держал Артура здесь, не позволяя ему высовываться, никому о нем не рассказывая. Если предположить, что Артур омега, вырисовывается до крайности неприятная картина. Значит, раз в месяц Томас мог пользоваться его течками. И при этом он запретил Артуру пользоваться плитой и камином. Он прогревал дом только тогда, когда сам приезжал сюда. Хорошо, что доктор Кэррик умеет держать язык за зубами. Если Артур омега, то Томас – последний мудак.