Джонни и Артур

Август 1937 Крик доносился из свинарника, и поначалу Джонни насторожился, но не двинулся с места. Впрочем, надрывные и почти визгливые нотки в голосе Няни вскоре не оставили места для сомнений, и он, бросив вилы, побежал на шум, попутно думая, услышал ли Артур, и вообще стоило ли для начала сбегать в курятник, забрать оттуда ребят, и только потом побежать куда надо. Он еще не успел добежать, когда голос Няни зазвучал совсем уж угрожающе, и он просто ощутил, как сердце забилось быстрее, а руки мгновенно остыли и похолодели. Вытерев ладони о брючины, Джонни притаился под окном свинарника и стал слушать, пытаясь понять, что произошло. Когда Няня кричала таким голосом, это указывало только на одно – их будут бить. В свинарнике уже раздавался плач Феба, и глухие звуки ударов говорили сами за себя – Няня уже избивала его. – Сколько раз я должна тебе говорить? Сколько? Сколько? Сколько? Джонни прирос к кусочку стены под окном и замер, вслушиваясь. Феб плакал очень сильно, и Няне приходилось напрягать голос, чтобы его перекричать. – Почему ты сразу меня не слушаешь? Почему? Ответь, почему?! Говори, скотина! Феб ничего не отвечал и только плакал – тоже надрывно и очень громко. Звук от ударов пылевыбивалкой вызывал тошноту не потому что сам по себе был мерзким, просто Джонни знал, к чему все это было. Он сжался в комочек, потер руки об штаны, а потом, осторожно выбравшись из-под окна, пустился к курятнику, где в это время работали другие дети. Старших… наверное, тоже нужно было позвать. Он раздумывал всего минуту, и на полном ходу почти врезался в Митчелла – тот бежал со стороны конюшни, с его плеча упала лямка комбинезона. – Что там? – спросил Митчелл, кивнув в сторону свинарника. – Няня… бьет Феба, – ответил Джонни, сжимая и разжимая руки. Митчелл схватил его за плечи и оттащил к деревьям, чтобы из окна или дверного проема свинарника их не было видно. – За что? Что он натворил? – Я не знаю. Когда я прибежал, она уже била его. – Пылевыбивалкой? – спросил Митчелл. – Да, – кивнул Джонни. – Я в курятник за Артуром и остальными. – Хорошо. Я позову старших. Лучше было привести всех сразу, чтобы ни один не остался в стороне. Если Няня не увидит хоть одного, этому одному потом достанется в два раза сильнее. Джонни посмотрел, как Митчелл бежал к полям, и думал, что они должны были успеть, пока Феба совсем не избили. Он добежал до курятника и остановился в дверях. Его сердце разрывалось от страха и быстрого бега, так что он уперся ладонями в коленки и постоял несколько секунд, чтобы не упасть замертво прямо на пороге. Артур, который в это время вычищал одну из клеток, остановился и уставился на него. По задрожавшей нижней губе стало ясно, что он понял, почему Джонни вообще прибежал. – Ребята, надо в свинарник, – поставив ведерко на пол, спокойно сказал Артур. Ему было всего восемь, но иногда Джонни казалось, что Артур был таким же, как и тринадцатилетний Митчелл – большим и сильным. – Ты заправил постель правильно? – спросил он, когда они выходили из курятника. За их спинами уже стали разноситься завывания малышей – все очень боялись, но все равно шли туда, где уже получал свою долю Феб. Раз Няня схватилась за выбивалку для ковра, которую они называли между собой просто «пылевыбивалкой», она уже не остановится, пока не накажет всех. – Да, – уверенно кивнул Джонни. Сегодня он вел себя хорошо, но у него накопилось много старых грешков, за которые Няня непременно должна была его наказать. Они шли к свинарнику довольно быстро, временами оглядываясь на младших, чтобы те не отставали. Издалека было видно, что старшие уже были у дверей. Значит, скоро внимание Няни переключится с Феба на кого-то еще. Первым в такие моменты всегда подставлялся Митчелл – он старался прийти раньше остальных или быть впереди, когда они показывались Няне на глаза. У Няни было еще много сил. Первым отхватил Феб, и тут уже ничего нельзя было поделать – сам виноват, раз довел Няню до того, что она взялась за пылевыбивалку. Значит, ему перепало больше остальных. Пока Няня не выбилась из сил, Митчелл старался переключить ее на себя, чтобы получить все самые тяжелые плети. Вой за спиной стал громче, и, обернувшись, краем глаза Джонни заметил, что маленький Дин как-то подозрительно отбился от остальных. – Дин, не смей бежать, – предупредил он. – Если Няня не побьет тебя сейчас, она сделает это потом. Старших было мало, и в целом бить их было не за что, но Няня обычно все равно проходилась по ним пылевыбивалкой, просто потому, что в такие моменты каждый должен был получить свою часть наказания. Когда до свинарника осталось шагов десять, младшие притихли, и теперь просто шмыгали носами, стараясь унять слезы. Артур тоже плакал, но держался очень смело. Джонни понял, что не знал, как поступить – войти первым или вторым. Войти первым – получить больше ударов и синяков. Войти вторым – позволить Артуру отмучиться раньше и потом уже просто лежать у стены и ждать, пока закончат с остальными. Что будет лучше для Артура – отмучиться первым или получить чуть меньше ударов? Ждать Джонни ненавидел – стоять в стороне и смотреть, как Няня избивает ребят одного за другим, осыпая их ругательствами и требуя ответы на свои глупые вопросы, было невыносимо. В такие моменты Джонни почти отключался от страха, хотя каждый раз старался держаться. Крики избиваемых детей, звуки ударов, надрывные вопли Няни – все это действовало удручающе. Но больше всего убивало осознание того, что всем им предстояло пройти через это. И, стоя в стороне, ожидая своей очереди и видя чужую боль, Джонни никогда не мог понять, чего хотел больше – оставаться на своем месте или оказаться на месте того, кого били. Впрочем, им и так предстояло все это – когда они пришли, она только принялась за Митчелла. Митчелл поражал своей силой не потому, что мог поднять больше ведер или перетаскивать уже вполне себе подросших поросят. Он мог стоять спокойно, пока Няня била его пылевыбивалкой по бедрам, спине и плечам. Единственное, что с ним происходило – его встряхивало от ударов, потому что Няня никогда не била вполсилы. – Явились? – поворачиваясь к ним и встряхивая пылевыбивалку прямо перед носом Джонни, спросила Няня. – Услышали, да? В тот угол идите, сволочи, до вас очередь тоже дойдет. Она указала пылевыбивалкой в угол, где уже сидели старшие. Джонни задержался в дверях, чтобы Артур и младшие могли пройти чуть дальше от Няни – она вполне могла ударить кого-нибудь, когда они проходили мимо. Они все знали это, поэтому старались идти как можно тише. Иногда Няня не била их, пока они проходили мимо, а иногда награждала кого-то ударом. Никогда нельзя было угадать. Заметив, что Джонни остановился, Няня опустила выбивалку и задержала на нем взгляд. – Ах, вот как? Защищаешь его? Защищаешь от меня?! Считаешь, что я вам враг? Она нарочно хлестнула Артура, когда он все-таки прошел мимо, и Артур, взвизгнув, упал на коленки, а потом пополз к углу. Джонни стоял в дверях и смотрел на Няню ненавидящими глазами. – Опусти глаза! – крикнула Няня, отходя от Митчелла и направляясь к нему. – Ты, скотина такая, думаешь, что я плохо поступаю?! Можно было сколько угодно готовиться к первому удару, все равно от этого не было никакого толку – когда пылевыбивалка врезалась в тело, кожа начинала гореть огнем. Джонни зажмурился, но не заплакал сразу, потому что… просто не хотел делать это при ней. Он уже понял, что дотерпеть до конца и не сдаться было просто невозможно – когда Няня начинала наказывать их, она обязательно выбивала из них слезы. Нога чуть повыше колена ныла и горела, как ошпаренная кипятком, пальцы ладони, которой он попытался закрыться от удара, тоже саднили. Казалось, будто с них содрали кожу. – Больно?! Больно, да? – продолжая бить его по плечам и ногам, спрашивала Няня. – Мне еще больнее! Мне еще больнее от того, что вы меня не слушаетесь! Я хочу вам только добра, но вы продолжаете выводить меня из себя! Вот до чего вы меня довели – я беру на душу такой грех и наказываю вас! Почему ты такой гордый? Тебе больно? Больно, я спрашиваю? Мне еще больнее! Джонни знал, что пытаясь увернуться от ударов, он делал только хуже, но уже после третьего удара не мог ничего с собой поделать. Няне пришлось схватить его за правую руку и держать, продолжая бить его по спине и заднице, пока он пытался как-то закрыться или убежать. – Убегаешь? Получай, скотина! Конечно, он заплакал. Любой бы заплакал на его месте. Няня припомнила ему, как он вздыхал и ворчал, когда его просили снимать с плиты горячий чайник. Она наказывала его за все – за сломанный черенок метлы, за опоздание к ужину, за непочтительную речь. Она помнила все – каждый проступок, как будто он был записан в ее голове в невидимую книжку. Джонни плакал так громко, что из его горла стал вырываться хрип, и в очередной раз, упав на пол, он случайно увидел Артура – тот сидел у стены, подтянув коленки к груди и закрыв рот рукой. В огромных голубых глазах дрожали слезы. – Поднимайся! Будешь притворяться? Хочешь притвориться? Думаешь, я идиотка? Джонни закашлялся от плача и крика, и Няня ударила его еще раз, теперь даже сильнее. Все тело горело – не только там, где его касалась пылевыбивалка, но вообще везде. – Не ори! – ударив его по плечу, крикнула Няня. – Что ты воешь? Ты что – собака? Хватит орать, как будто я тебя убиваю! Отколотив Джонни, Няня отпустила его и перешла к Артуру. Продолжая скулить и вытирать слезы, Джонни потащился к углу, в котором сидели те, кто еще ожидал своей очереди. Он уселся рядом с поколоченным Фебом, теперь лежавшим на боку и почти не дышавшим. Феб уже успокоился, но не шевелился и просто смотрел. Джонни остановился рядом с ним, замирая от страха за Артура. Смотреть, как его избивали, было невыносимо. Артур сдался и начал плакать гораздо раньше, но он почти не закрывался. Он даже пытался просить прощения, когда Няня вспоминала его грехи. Если Няней правил Господь, как им говорили, то почему тогда она не была милосердной? – Я прощаю тебя, – глядя в залитые слезами глаза, кивнула Няня. – Но я все равно должна тебя наказать. Понимаешь? Голова Артура опустилась, и рука, за которую Няня его держала, чтобы он не вырывался, безжизненно повисла. Светлые волосы упали на его лицо, и он, не поднимая головы, тихо, но четко сказал: – Да. Артур очень сильно любил Няню, и чаще всего Джонни разделял эти чувства. Он тоже очень ее любил, почти настолько же, насколько боялся. Однако сейчас, когда она истязала Артура, Джонни смотрел на ее изуродованное гневом лицо, и в его голове роились совсем не богоугодные мысли. «Ненавижу тебя. Ненавижу и никогда не прощу». Когда Няня бралась за пылевыбивалку, ни у кого не было выбора. Она спрашивала, почему они ее не слушались, и била сильнее, если они молчали. Если они пробовали отвечать, она все равно начинала злиться больше, и в итоге доставалось так, что хотелось умереть. Молчание, ответы, извинения – ее злило абсолютно все. Еще она любила встряхивать пылевыбивалку перед их лицами, и если они зажмуривались или втягивали головы в плечи, она также начинала злиться и колотить их, крича: «Вы как животные, которые боятся только плетей! Если вы так боитесь меня, если я для вас такая плохая, то получайте свое! Вы сами делаете меня такой!» Няня побила каждого из них, даже трехлетних ребят, а потом упала на пол без сил, выбросив подальше пылевыбивалку, и начала плакать. Она плакала громко и протяжно, раскачиваясь и держась за голову. – Господь не простит меня за то, что я сделала, – выла она, качаясь взад и вперед. – Я плохая женщина. Я ужасная женщина, вы должны наказать меня, вы должны ненавидеть меня! И самым ужасным было то, что, несмотря на свои мысли, несмотря на свою злость и ноющее тело, Джонни почувствовал боль за Няню. За ее страдания, за совесть, мучившую ее сейчас. Ему все еще было больно, и он знал, что боль не пройдет еще много дней, но сейчас это не имело значения – Няня плакала, ей было плохо. Она ведь делала это ради них? Вот настолько ей больно. «Мне еще больнее». Вот что значили эти слова. Артур первым поднялся с пола и пошел к Няне, снова начиная плакать и утираясь рукавом. – Нет, Няня хорошая, – обнимая ее и падая рядом с ней на колени, сказал он. – Господь видит, что Няня хорошая. Господь милосердный. Няня делала для них много хорошего – кормила и лечила их, стирала белье и привозила из города сладости. Она сделала куда больше хорошего, и все ее прекрасные дела не могли быть уничтожены только тем, что она только что сделала. Джонни и остальные потянулись за Артуром, окружая Няню и стараясь ее утешить. – Простите меня, я такая плохая, – плакала Няня, обнимая каждого по очереди и целуя в лоб. И они охотно обнимали ее в ответ, прощая от всего сердца и даже полагая, что прощать было не за что. Она делала это ради них. Ее теплые объятия и ласковые поцелуи говорили, что эта женщина любила их всем сердцем, и Джонни любил ее как умел. Почти так же, как и Артура или любого из ребят на ферме. Синяки, повторявшие узоры пылевыбивалки, не сходили с их тел еще две недели. * Февраль 1948 Гаспар никогда не выезжал из Аммоса, и поэтому понятия не имел, как вообще нужно было пересекать границу. Он был знаком с людьми, которые в свое время куда-то ездили, но никогда не выяснял подробностей, поскольку ему это было не нужно – он не собирался переезжать за рубеж или работать в других странах. Однако в случае с Артуром он почти сразу же решил, что раз уж паспорт этого человека оказался в его руках, следовало переправить его вместе с документами куда-нибудь в другую страну – туда, где омеги могли нормально жить. Он даже не подозревал, что половая принадлежность Артура и его связь с Томасом не были самыми худшими подробностями в этой ситуации. Самым ужасным было то, что Артур оказался совершенно не приспособленным к обычной жизни. Уже на второй день Гаспар зашел к нему и, отпустив медсестру на полчаса, решил поговорить, но столкнулся при этом с глухим упрямством – Артур считал, что не мог быть никаким омегой, и вообще на его взгляд Гаспар нес какой-то вздор. Конечно, он не говорил этого напрямую, но его пустой взгляд и плотно сжатые губы и не нуждались в словесных объяснениях. – Насчет этой болезни у меня вообще нет никаких сомнений, – устав от этого напряженного разговора, сказал Гаспар. – Потому что она позорная. Даже в книгах о ней не пишут. – Даже в таких? – Гаспар указал на медицинский справочник, лежавший на его коленях. – В этой книге две тысячи страниц, если тебе интересно. Здесь описаны все существующие в мире болезни. – Нам говорили, что о скверне знают не все. И врачи о ней не знают, потому что… это болезнь от греха, ее не лечат в больницах. – Да что ты? – откинувшись на спинку стула, вздохнул Гаспар. – Действительно так считаешь? – Много недугов лечат в больницах, но не скверну. – Кто тебе это сказал? Артур поднял на него очень серьезный взгляд и ответил: – Тот, кому я верю. – И зря, – пожал плечами Гаспар. – Истечение скверны, как я понимаю – это простая течка. Ну, знаешь, она случается у некоторых млекопитающих. У людей в том числе. Человек – млекопитающее, черт возьми, и поэтому всяких течек стыдиться нечего. Это природный процесс в половозрелом организме. По взгляду Артура можно было понять, что ни одно слово до него не доходило, причем не из-за упрямства, а потому, что он, скорее всего, таких слов просто не знал. – Ты омега, – выпрямляясь на стуле и стараясь сохранять спокойствие, сказал Гаспар. – Если бы во время «истечения скверны» с тобой был бы не мужчина, такой как Томас, а альфа, то ты бы забеременел. Истечение показывает, что ты можешь зачать ребенка и выносить его. Точно как женщина. Ты здоров, Артур. Ты ничем не болеешь. И рожать детей – не грех и не преступление, этого нельзя стыдиться. Я не знаю всего, что нужно знать омегам и альфам, но я уверен в том, что ты не болеешь ничем позорным. Артур смотрел на него широко распахнутыми глазами, и его длинные ресницы, казалось, слегка подрагивали. – Я не хочу, чтобы ты делал что-то конкретное или менял свое мнение, я просто хочу, чтобы ты перестал считать, что с тобой что-то не в порядке. Ты ничем не хуже обычных людей, живущих вокруг. Такой же, как я, как медсестра, как Томас. И нечего тебе прятаться, понятно? Как выздоровеешь, свожу тебя в город, посмотришь на людей, если соскучился по ним. А пока что лежи и читай, если интересно. Оставлю этот справочник здесь. Он поднялся со стула и направился к выходу из комнаты, когда Артур очень несмело сказал: – Я не умею читать. Простите меня. Вот это и было проблемой. Гаспар постарался не делать сложное лицо, но на всякий случай не стал поворачиваться, а просто кивнул и толкнул дверь в коридор. Сказать было нечего. Черт возьми, даже спустя три дня ему все еще было нечего сказать! Он прочесал все газетные архивы, даже отыскал все разделы конституции, касавшиеся прав омег, но не нашел никаких запретов на чтение. На высшее образование – безусловно. Но не на грамотность в целом. Альфы и омеги имели право ходить в начальную и среднюю школу – то есть, читать и писать они уж точно должны уметь. Может, все дело в том, что школ для альф и омег просто не осталось, потому что их самих слишком мало? Или в чем вообще тут может быть дело? Артур постепенно поправлялся, а Гаспар переваривал его заявление о собственной безграмотности, но не задавал никаких вопросов. Медсестра колола Артура пенициллином и поила слабым бульоном, но они почти не разговаривали, и Гаспар был благодарен доктору Кэррику за то, что он прислал неразговорчивую, но опытную сестру. Если Артур не умел читать, как Гаспар мог его куда-то отправить? Сейчас это было абсолютно невозможно – вывезти за границу молодого человека, голова которого лопается от всякой чепухи и совсем не принимает нормальную информацию. Что с ним делать? Как он сможет жить вообще где-то в другом месте? Гаспару очень не хотелось этого делать, но он все-таки посетил приют «Небесные поля», пока Артур еще не восстановился. Он переписал адрес приюта с документов, связанных с усыновлением Артура, и решил просто съездить, чтобы посмотреть на место, где воспитывают таких идиотиков. Приют оказался где-то в заднице мира, и тащиться туда на машине нужно было почти полдня. Сидя за рулем и временами перекусывая сушеными финиками, Гаспар думал, что, наверное, так себя и чувствовал доктор Дезо, обследовавший маленького дофина Франции после революции. Ребенка держали в засранной насмерть камере, не разрешали выносить горшок, не включали ему свет и не открывали окна, и все это продолжалось несколько месяцев. И когда доктор Дезо увидел Луи-Шарля, наследника французской короны, он написал, что «нашел ребенка умирающим идиотом, жертвой самой страшной нищеты, запущенным и опустившимся существом, запуганным жестокими наказаниями». Еще в школьные годы, читая в дополнительной литературе по истории эти строки, Гаспар пытался представить, как должно было выглядеть такое существо, и через что вообще нужно провести ребенка, чтобы он настолько одичал. Лучше было оставаться в неведении и никогда ничего такого не видеть. Картина, которую увидел доктор Дезо, открылась перед Гаспаром в сорок один год, когда он был уже вполне взрослым, но недостаточно мудрым, чтобы справиться с этим. Эта картина, которую ему без предупреждения сунули под нос, была пугающей и очень похожей на то, что он пытался себе представить в пятнадцать лет за хроникой Великой Французской революции, с той лишь разницей, что Артуру было не десять, а девятнадцать лет. Эти размышления немного утомили его, и поэтому к приюту Гаспар подъехал в плохом настроении. Еще хуже стало, когда он увидел, что по указанному в документах адресу стояла простая ферма, которая неплохо выглядела, но при этом была какой-то пустой и тихой. Ему с трудом удалось дождаться, пока во дворе покажется хоть кто-нибудь, и когда из дома вышла женщина, он уже был готов практически ко всему и на все согласен. – Это приют «Небесные поля»? – спросил он, снимая шляпу. – В прошлом, – ответила женщина, глядя на него с подозрением. – Вы с проверкой? Детей у нас уже давно здесь нет. Приют распущен с тех пор, как заболел мой супруг, и содержать хозяйство стало невозможно. – А где же дети? – продолжил Гаспар. – А откуда вы вообще явились? – раздражаясь, ответила вопросом на вопрос женщина. – Это был особый приют, здесь детей только болезных воспитывали. «Как же, болезных. Скверной, не иначе?» – И что с ними теперь? Многолетний предпринимательский опыт подсказывал Гаспару, что с этой женщиной следовало вести себя осторожно и ничего ей не рассказывать – не выдавать информацию даже в вопросах. Нужно было говорить уверенно, но умалчивая об Артуре, Томасе, найденных документах на усыновление и паспорте. – А с чего вы приехали? Не первый год уже приют закрыт. И детей мы на усыновление не отдавали. Если вы не из проверки, то некогда мне… – Я просто в соседней деревне был, услышал, что здесь был большой приют, и решил навестить это место, чтобы пожертвовать немного денег сиротам, – солгал Гаспар, в последний момент определившись с подходящей легендой. – В соседней деревне? Это в какой? – На западе, как раз под горой, – ответил Гаспар, радуясь, что запомнил по пути деревеньку, в которой работал магазинчик. – Честно, не припомню названия. – Так вы благотворитель? – с сомнением уставившись на него, уточнила женщина. – Это не благотворительность, просто частная инициатива, – пояснил Гаспар. – Услышал про сирот и решил поддаться благородному порыву, пока он еще не сошел на нет. Что-то вроде замаливания грехов, знаете ли. – А, так вы решили оказать помощь младшему, чтобы вам на небе зачлось? – расслабляясь, одобрительно кивнула женщина. В ней было что-то пугающее – что-то грубое, сильное и создававшее ощущение давления. Гаспар подумал, что если бы искал няню для своих племянников, то такой женщине доверил бы детей в последнюю очередь. В целом она выглядела опрятно – длинные темные волосы были стянуты в тугой узел на затылке, а поверх серого платья был повязан белый и отглаженный передник. Она не была похожа на нуждавшуюся в помощи хозяйку фермы, которой приходилось тяжело работать, но и ничего праздного в ее образе тоже не было. – Да, точно, – согласился он. – Но если приют закрыт, и пожертвования вы не принимаете, то, что же поделать. Придется сделать пожертвование в местную церковь. Говорят, что деньги, которые уже отделены для доброго дела, нельзя вкладывать обратно в кошелек. – Верно, так и говорят, – согласилась женщина. – Указать вам дорогу к церкви? – Спасибо, но я найду. Как раз мимо проезжал, – на этот раз уже честно ответил Гаспар. Ничего конкретного узнать не удалось – разве что, увидеть женщину, которая, предположительно, воспитывала Артура. Некоторая жесткость характера отлично сочеталась в этой женщине с высоким ростом, широкими запястьями, тяжелым подбородком. И она, очевидно, была верующей. Артур говорил, что скверна произошла от греха, стало быть, кто-то ему эту дрянь в голову вколотил. По крайней мере, здесь все сошлось – приют существовал, и его содержала суровая религиозная женщина. * Джонни жил в однокомнатной квартире почти в центре города, но никуда не выходил без разрешения Филиппа и вообще ни с кем не разговаривал. Эта квартира была куда лучше, чем предыдущая, поскольку в ней были книжные шкафы, оставшиеся от первого хозяина. Джонни никогда не говорил об этом и не собирался нарушать свое молчание и впредь, но, оставаясь в одиночестве, он мог позволить себе большую радость – читать. Впервые Джонни подумал, что мог бы научиться, когда Филипп взял его с собой в ресторан, находившийся где-то в городе. К этому моменту Филипп уже несколько раз выводил его с собой, и Джонни знал, что ему стоило помалкивать и благодарить за такую щедрость, поэтому проблем не возникало. Он хорошо помнил тот вечер – Филипп зашел за ним, когда уже стемнело, отдал костюм, проверил, все ли пуговицы были застегнуты, а потом закутал в свое пальто и вывел к такси. – До ресторана «Око», пожалуйста, – обратившись к таксисту, сказал Филипп. Они ехали довольно долго, и Джонни успел наглазеться на улицы, мелькавшие за окном машины. Пользуясь темнотой салона, Филипп держал руку на его колене, иногда заползая ладонью на внутреннюю сторону его бедра, и тогда Джонни отвлекался от окна и сжимал ноги, чтобы защититься. Когда они остановились у ресторана, Джонни сам открыл дверцу – он научился делать это еще в прошлый раз, поняв, что нужно было повернуть специальную ручку, находившуюся с внутренней стороны как раз под стеклом. Он выбрался на тротуар и встал, дожидаясь Филиппа и озираясь по сторонам. После таких поездок по городу у него побаливала голова от обилия впечатлений – Джонни почти всегда находился взаперти, а в городе в его разум били разноцветные вывески, светящиеся буквы и рисунки, плакаты, костюмы самых разных видов, лица прохожих, непонятные слова, звучавшие отовсюду. Пока Филипп расплачивался за такси, Джонни повернулся к ближайшей вывеске, светившейся тремя знаками. Очень простые знаки были достаточно крупными и к тому же, вообще горели разными цветами – светло-зеленый иногда сменялся желтым. Их было мало, так что Джонни удалось их запомнить. Джонни было семнадцать лет, когда он впервые связал между собой звуки и буквы. Ресторан назывался «Око». Это было три звука, один из которых был в начале и в конце. На вывеске горели три знака – один из них был в начале и в конце. Это была буква «о». Его первая буква в жизни. В тот вечер он много улыбался, и Филипп даже похвалил его за это, а потом и вовсе остался на ночь, чтобы поспать вместе в постели. Джонни, вообще-то, был этому не очень-то рад, потому что ему хотелось поскорее выпроводить Филиппа и вытащить с полки книгу. В той квартире была всего одна полка с книгами, но там было столько букв, что Джонни мог бы закопаться под ними, и никто никогда бы его не нашел. Филипп обнимал и много, действительно очень много целовал его той ночью, называл своим котеночком и вообще вел себя очень ласково, но Джонни все равно с трудом подавлял желание вырваться и побежать в душ. Ему не нравилось, когда Филипп брал его руку и делал с ней противные вещи, после чего приходилось идти и мыть ладони с мылом. Иногда мыть приходилось не только их – шею и плечи тоже. Правда, Филипп злился, если Джонни решал помыться после таких дел полностью – ему казалось, что это говорило о брезгливости. Правильно казалось, в общем. – Мой котеночек самый красивый в этом мире, – говорил Филипп, сжимая его и разглядывая сверху. – Только был бы ты ручным, Джонни, и цены бы тебе не было. Утром Джонни проснулся в пустой постели и пустой квартире. И это было замечательно. Не умываясь и позабыв о своем желании смыть с себя высохшие на коже слюни и черт знает, что еще, он побежал к книжной полке и вытащил самую тонкую. До этого он не раз смотрел все эти книги и даже запомнил, в каком порядке они должны были быть на полках. Тогда Джонни мог только брать их в руки, листать и всматриваться в ровные ряды непонятных символов, мечтая, что когда-нибудь он сможет разбирать их быстро и легко, превращая в живые и понятные слова. Он уселся голым задом на пол и раскрыл книгу на первой попавшейся странице, а потом заскользил взглядом по плотным рядам символов. Почти в каждом встречалась буква «о», чаще всего по несколько раз. Джонни не мог разобрать все буквы и вообще даже не мог предположить, что это были за слова, но зато теперь он мог найти букву «о» и знать, как она жила в ушах и голове. Обычная черная закорючка превратилась во что-то живое. Джонни поднапрягся и вспомнил букву, находившуюся посередине на вывеске вчерашнего ресторана. Это была буква «к». Она тоже встречалась очень часто. Так и началась его тайная жизнь. Джонни слушал радио и старался запомнить и как-то применять в жизни уроки латыни, которые шли каждый день по будням почти сразу после обеда. В этих уроках в целом не было ничего интересного, хотя благодаря им он научился говорить по-латыни разные простые слова. Правда, Джонни не был уверен, что они бы когда-то ему пригодились. Зато на этих уроках иногда говорили об определенных звуках. Раньше Джонни никогда не задумывался о том, что все слова состоят из отдельных звуков, но учитель на радио иногда просил обратить внимание на какие-то определенные звуки и произносил их очень протяжно, долго или четко. Через некоторое время Джонни научился различать гласные и согласные, и понял, что его первая буква была гласной, а вторая согласной. Он пыхтел над книгами, выбирая знакомые буквы в каждой строчке, пока не начинали болеть глаза. Постепенно он стал копить буквы. Специально запоминая названия на коробках, он подолгу изучал их. – Филипп, как называется это молоко? Оно немного другое на вкус. – Тебе оно нравится больше? Я куплю его тебе в следующий раз. – Но как оно называется? Филипп не понимал, зачем ему были так нужны эти названия, но иногда, если у него бывало хорошее настроение, он отвечал. Джонни запоминал слова, а потом буквально раскладывал их по этикеткам и коробкам, выцарапывая себе право читать хотя бы по буквам. Никто не помогал ему, но Джонни упорно шел вперед. За год он научился читать по слогам, хотя некоторые штуки все еще сбивали его с толку, и не все слова были понятными. Он открыл для себя, что некоторые книги можно было разобрать на слова, но все равно ничего не понять. Зато в газетах, которые Филипп иногда забывал в квартире, можно было найти небольшие кусочки текста, которые были вполне понятными. Рецепты, смешные истории. Джонни полюбил эти разделы в газетах. А еще интереснее были кроссворды, которые Филипп иногда решал. Если он приезжал на выходных, то привозил с собой газеты с кроссвордами и решал их прямо в постели, пока Джонни лежал рядом. Раньше Джонни раздражали такие моменты, потому что он завидовал Филиппу, умевшему читать и писать. Он злился, поскольку Филипп не разрешал ему вставать с кровати, и поэтому приходилось лежать и смотреть, как этот человек делал то, о чем Джонни мог только мечтать. Филипп делал это не со зла, просто он вообще не любил, когда Джонни отходил от него. Он таскался за Джонни почти везде, а если приходил поздно ночью и был пьяным, то не оставлял его в покое даже в туалете. Позже, когда Джонни понял всю прелесть кроссвордов, он перестал злиться – он лежал и смотрел на Филиппа, следил за тем, что он там делал карандашом. Его не интересовал текст, окружавший кроссворд – его занимали клетки, которые заполнялись словами. Чаще всего слова были знакомыми и понятными. А еще иногда Филипп проговаривал некоторые слова вслух, одновременно записывая их в кроссворд. И если такое случалось, Джонни чувствовал себя счастливым. Когда Джонни исполнилось восемнадцать, случилось несчастье – Филипп решил переселить его в другую квартиру. Он даже привез его в новый дом за несколько дней до переезда, чтобы показать место, где Джонни должен был жить. Квартира была двухкомнатной, с красивым балконом и просторной кухней, в ней даже была столовая, но… Квартира была пустой. В ней не было совсем никаких книг. Филипп купил эту квартиру специально, обставил ее мебелью, установил в ней газовую плиту, даже о пылесосе позаботился. Но книг в этой новой квартире не было. И читать было нечего. Осмотревшись, Джонни едва не заплакал. – Тебе не нравится? Я все сделал специально для тебя. Смотри, здесь вишневые шторы в гостиной, и такого же цвета кресла. Это же твой любимый цвет, котенок. – Мне… нравится. Очень нравится, спасибо, – кивнул Джонни. Как он мог сказать, что ему было плевать на шторы и кресла? Разве он мог заикнуться о книгах? Филипп считал, что читать ему незачем, и каждый раз отказывался научить его. Если бы он узнал, что Джонни научился сам, он бы точно рассвирепел. Впрочем, у них и без этого случился скандал – Джонни так и не смог притвориться, что был рад новому дому, а Филипп ждал благодарности. Поэтому все закончилось криками и побоями, правда, досталось в тот раз не так уж и сильно – Филипп только пару раз его ударил, да и то, не по лицу. Переезд, состоявшийся через несколько дней, никакой радости никому из них двоих не принес. Джонни понимал, что не должен был просить большего, потому что Филипп и так достаточно заботился о нем – он делал для него абсолютно все, и даже больше. Он не заставлял его работать, не отправлял на какую-нибудь другую ферму, покупал ему еду и одежду – за это стоило быть благодарным. Филипп также проводил с ним все дни, пока Джонни страдал от истечения скверны, и за это тоже нужно было быть благодарным. Джонни очень хотел читать, и мог бы отказаться от всех этих благ, если бы ему только позволили брать книги. Хотя бы на время. К счастью или к сожалению, Джонни прожил в той квартире не очень долго – одна из женщин, жившая по соседству, очень им заинтересовалась и стала стучаться к нему по поводу и без. Не открывать было невежливо, и пару раз с разрешения Филиппа Джонни ее впустил. Сидя в столовой, соседка принялась расспрашивать, откуда он приехал, где учился, где жил до этого. Джонни знал, что все это нужно было скрывать – нельзя было рассказывать о ферме, Няне, Артуре и скверне. Потом женщина стала говорить что-то о каком-то «альфе», работавшем дворником – утверждала, что этот человек будто бы почуял «омегу». Из ее разговоров Джонни понял, что «омеги» и «альфы» – это какие-то ругательства, которыми называют недостойных людей. – Так ты не знаешь этого альфу? Он единственный из всех, кого я видела за всю жизнь. Странно, что ты не понял. Он стоял под твоим окном вчера вечером. – Я не видел, – честно ответил Джонни. – А кто такой альфа? Соседка внимательно посмотрела на него, помолчала, а потом улыбнулась. – Что за безграмотная молодежь пошла, – рассмеялась она, взмахнув рукой. Казалось, будто ей полегчало. – Ну, раз не знаешь, то и незачем тебе знать. Может, и хорошо получилось, что не знаешь. Книжек совсем не читаешь? Надо больше читать, балда. И чем ты только целыми днями занимаешься, если из дома никуда не выходишь. Позже Джонни рассказал об этом Филиппу, и тот почему-то забеспокоился. Через некоторое время он нашел ему другую квартиру – ту самую, в которой Джонни жил до сих пор. К восторгу Джонни, в этой квартире было много – очень много книг. Он бы сидел за этими книгами днями напролет, если бы Филипп иногда не вытаскивал его на улицу или просто кататься по городу. Иногда Филипп приходил неожиданно, и тогда Джонни не успевал ставить книги обратно в шкаф, но его еще ни разу не отругали и не наказали за это. Вероятно, Филипп думал, что Джонни просто разглядывал картинки. – Только не порть их, это все-таки чужая библиотека, – предупредил он как-то раз, рассматривая книгу, оставленную на столике рядом со шкафом. Джонни, внутри которого как будто мигом застыла глыба льда, медленно оттаял и тихо пообещал ничего ужасного с книгами не делать. Филипп пролистал книгу – это были сказки – от корки к корке, а потом вернул ее на стол и повернулся к Джонни. – И зачем тебе это… В этом и была вся прелесть – у Джонни была огромная тайна, которую он никогда не должен был выдавать. Он даже сообразил, что не должен был читать вывески на улицах, чтобы Филипп однажды не поймал его за этим занятием. Иногда, если они ругались, и Филипп давил на больную мозоль, замечая, что Джонни был безграмотным, тот отвечал ему, что мог бы научиться читать, если бы ему хоть немного помогли. Глупости. Он уже научился. Без чьей-либо помощи. Ну, может, совсем немного радио помогло. Самую малость. Зато Джонни нравилось думать, что когда они встретятся с Артуром, он сможет научить его читать. И, возможно, если они смогут раздобыть достаточно карандашей и бумаги, Артур даже начнет писать свои сказки печатными буквами. Прописные буквы Джонни не понимал, потому что они встречались значительно реже, да и выглядели как-то мудрено, но он все-таки надеялся когда-нибудь разобраться и с ними. Он не понимал, как можно было выводить такие загогулины карандашами или перьями, но иногда ему нравилось смотреть, как Филипп что-то записывал своей книжке. В кроссвордах Филипп писал печатными буквами, и это тоже было интересно. В целом Джонни проводил возле книжного шкафа почти все дни, а когда уставал, принимался готовить еду или просто ходить по квартире. Он скучал и сидел взаперти вот уже целых три года, с тех пор, как Филипп забрал его с фермы. Иногда он мечтал о том, что начнет выходить на улицу сам, без Филиппа, и тогда обязательно найдет Артура. Возможно, им даже удастся сбежать и жить где-нибудь подальше от людей, как они всегда мечтали. Впрочем, иногда, начитавшись каких-то рассказов, Джонни начинал думать, что было бы вообще прекрасно отыскать Артура и отправиться путешествовать. Чувствовать хоть что-то кроме вины и стыда, узнавать новое, видеться с другими людьми, кроме Филиппа. Говорить с самыми разными людьми – старыми и молодыми, мужчинами и женщинами. Скрывать свою болезнь ото всех и просто жить. Фантазии о приключениях выглядели легко только в его голове. С этой суровой правдой Джонни столкнулся, когда Филипп заехал за ним одним прекрасным зимним вечером. Поначалу все было как обычно – Филипп привез костюм, проследил, чтобы Джонни правильно оделся и повязал галстук. Он предупредил, что сегодня возьмет его с собой «в свет», что означало, что они будут не только вдвоем. Джонни ненавидел такие вечера, потому что ему запрещалось разговаривать с другими людьми, а они, как назло, все время лезли к нему с вопросами. Еще Джонни очень боялся увидеть Эрика, потому что уже несколько раз видел этого человека, а их последняя встреча закончилась для Джонни скандалом и пощечиной. Он еще боялся и одновременно ненавидел Эрика за то, что тот постоянно к нему лип, норовил чем-нибудь угостить или прикоснуться к плечу, пусть даже и через одежду. Джонни вообще не любил, когда его трогали, но еще хуже становилось из-за того, что чужие прикосновения бесили Филиппа, что прибавляло проблем. И почему Филипп не бил тех, кто все это начинал? Почему он срывал зло на Джонни – на том, кому все это тоже мешало и портило жизнь? В машине, сидя у окна и разглядывая ночной город, Джонни услышал спокойный голос Филиппа, обращавшийся к нему. Пришлось отвернуться от окна. – Сегодня ты увидишь человека. Мужчину. Он чем-то похож на тебя. У него черные волосы, карие глаза. Он даже красивый, если можно так сказать о мужчине. Возможно, ты его запомнил, когда мы с тобой выходили в последний раз. Ты тогда спутал двери туалета и курительной комнаты, помнишь? Конечно, Джонни помнил это. Филипп продолжил: – Хотя, ты видел его издалека, и разглядеть, наверное, не смог. Он отличается от других людей так же, как отличаешься ты. Ты сразу это поймешь. Но это не имеет значения. Самое главное – держись от него подальше. Не разговаривай с ним, и если он захочет поговорить с тобой, ответь, что плохо себя чувствуешь. Если я увижу, что ты с ним любезничаешь, то накажу. И виноват во всем будешь только ты. Понятно? – Да, – с трудом глотая возмущение, ответил Джонни. Филипп не обманул – Джонни сразу же понял, о ком шла речь в машине. Они приехали в гостиницу «Лотта», в которой уже не раз бывали до этого. Филипп сказал, что забронировал им номер, так что сегодня вечером домой они не поедут. Он также предупредил, что Джонни мог уйти пораньше, предупредив Филиппа, чтобы тот смог проводить его до комнаты. Ночевать в гостиницах Джонни не нравилось – там были только какие-то открытки и записки, и никаких книг. Ничего интересного. Конечно, в номерах была красивая мебель, в ванных комнатах приятно пахло, и всегда было чисто настолько, что Джонни казалось, будто там можно было мыть посуду или лечить людей. Все это было прекрасно, но никакие красивые кресла или кровати не могли компенсировать того, что на них происходило. Дело в том, что обычно, оставаясь в номере гостиницы на ночь, Филипп требовал, чтобы Джонни подчинялся ему и делал разные вещи, от которых становилось противно. Филипп и сам делал странное – целовал его ступни или колени, трогал там, где прикасаться к другим людям вообще нельзя. Джонни всегда пытался как-то избежать подобных вещей, но Филиппу, скорее всего, нравилось заниматься такими делами где-то еще помимо дома. Насколько Джонни успел понять, Филипп любил перемены, потому что он ужинал в разных ресторанах, в то время как можно было есть всегда в одном месте. Он все время менял кинотеатры, надевал разную одежду, а если даже костюм был одним и тем же, то к нему обязательно подбирались разные галстуки, платки, шляпы и даже часы. Джонни перемены тоже привлекали, но не настолько. Поэтому от мысли, что сегодня опять придется лежать с Филиппом и слушаться его, становилось тоскливо и даже начинало подташнивать. В таком настроении Джонни и добрался до зала на втором этаже, где уже были другие люди. Филипп поздоровался со всеми, с некоторыми даже за руку, и Джонни повторял за ним, но никому руки не протягивал. Правда, если кто-то хотел пожать его руку, отказывать было нельзя, Филипп давно приучил его к этому. К счастью, желавших обменяться рукопожатиями с Джонни было не очень много, но… Но среди тех немногих, что протянули ему руки, был и человек, которого Джонни сразу выделил. Он сразу понял, что именно о нем Филипп и говорил в машине – это нельзя было не понять. – Можешь называть меня Робби, – сказал этот человек и крепко пожал его руку. Вот еще. Джонни вообще не собирался никак его называть или разговаривать с ним. Он почти выдернул свою ладонь и кивнул, ничего не отвечая, он даже не улыбнулся, потому что боялся разозлить Филиппа, внимательно наблюдавшего за ним. Решив посидеть немного рядом с Филиппом, Джонни очень быстро об этом пожалел. Мужчины, с которыми говорил Филипп, курили прямо в зале, и поэтому воздух был тяжелым, вязким и горьким из-за дыма. Среди куривших был и Эрик, взгляды которого тоже временами заставляли беспокоиться, но от них Джонни прятался за Филиппом. Он сидел в самом углу дивана и не высовывался, наблюдая за находившимися в зале гостями и замечая, что человек, назвавшийся именем Робби, иногда тоже смотрел на него. От его взглядов тоже становилось тревожно, но это чувство отличалась от простого страха, который Джонни испытывал из-за Филиппа или Эрика. В углу скапливался дым, и совсем скоро стало нечем дышать. Отпросившись у Филиппа, Джонни решил выйти на балкон, который пустовал. Стеклянные двери на балкон были распахнуты настежь, но между ними колыхались белые прозрачные занавески. Зимняя ночь была холодной, и Джонни подумал, что в зале было действительно жарко, раз уж никто не хотел закрыть эти двери. Он, к примеру, собирался провести на балконе всего пару минут, а потом нырнуть в зал и попросить Филиппа, чтобы он отвел его в номер. Уж лучше было сидеть в одиночестве, чем прятаться за чьей-то спиной и молиться, чтобы никто не пристал с вопросами. В номере могло и не оказаться балкона, так что Джонни решил воспользоваться возможностью постоять на воздухе и проветриться, прежде чем уйти из зала. Пообещав Филиппу не торчать на морозе дольше, чем надо, Джонни с облегчением выскользнул за занавески и вдохнул полной грудью. В носу застрял запах табачного дыма, и он сделал несколько глубоких вдохов, выгоняя его из себя. Он даже попробовал втянуть воздух ртом и выпустить его через нос, чтобы очиститься от этого едкого запаха. Занятый этим, он не сразу заметил, что на балкон вышел еще один человек. Тот самый Робби. В жизни Джонни было много разных страхов – от побоев, от драк, от ночей, когда Фермер напивался и гонял их вместе с Няней по всему дому, от Филиппа с его странными желаниями. Джонни знал толк в страхе, потому что это чувство сопровождало его с самого детства, но он никогда не испытывал ничего подобного. От Робби буквально веяло опасностью, и поэтому, увидев его, Джонни прижался к перилам, инстинктивно пытаясь отойти подальше. Ощущение, которое накрыло его, не было похоже ни на что другое из всего, что ему приходилось испытывать в жизни, и Джонни не мог с ним бороться. Еще хуже становилось от того, что Робби не делал никаких резких движений и не пытался к нему приблизиться – он просто стоял у другого угла перил и смотрел вниз. Робби не двигался, но Джонни все равно его боялся. Это сбивало с толку и бесило одновременно. – Сердце бьется как сумасшедшее, да? – улыбаясь, спросил Робби. У него был приятный низкий, но не грубый голос. Джонни ничего не ответил, замерев на своем месте. Разумнее было бы вообще убраться с балкона, но сейчас он не был уверен, что ноги донесли бы его до Филиппа. Джонни вцепился в перила и ждал, пока Робби уйдет. – Ты когда-нибудь видел альфу? – спросил Робби, не дождавшись ответа на первый вопрос. Джонни покачал головой, сам удивляясь тому, что хотя бы это у него получилось. – А я омег много видел. Но ни разу ноги не подкашивались. «Ну что он может тебе сделать? Чего ты боишься?» Вопросы не помогали. Мысли путались, и Джонни просто стоял и ждал, чем все закончится. Теперь он даже не был уверен, что боялся – возможно, он чувствовал совсем не страх, а что-то другое. В любом случае, это было непонятно, а потому опасно. – Рядом с Филиппом ты тоже так замираешь? – все еще глядя на светившуюся огнями дорогу, спросил Робби. Джонни опять потряс головой. Робби как-то увидел это движение и улыбнулся. – Филипп наказывает тебя? Это был уже очень опасный вопрос, который до этого момента и представить было невозможно. Никто и никогда не спрашивал у Джонни, наказывал ли его Филипп. – Я плохо себя чувствую, – тихо сказал Джонни. – Это пройдет, – заверил его Робби. – А возможно, потом тебе понравится чувствовать себя именно так. Филипп смотрит на нас, да? Вот же говнюк. Джонни не успел ничего ответить, потому что Филипп, которого он заметил только после вопроса Робби, отодвинул занавеску и вылетел на балкон, остановившись между ними. Почувствовав нечто знакомое, пусть и не совсем приятное, Джонни потянулся к нему и вцепился в его локоть, словно боясь вообще вывалиться с балкона. – Что ты ему тут говорил? – прижимая Джонни к себе, довольно грубо спросил Филипп. – Ничего. Спросил, часто ли у него болит голова. Филипп накрыл ладонью руки Джонни, которыми он все еще держался за его локоть. – Ты совсем замерз, – сказал он. – Пойдем, я отведу тебя в номер. Джонни едва шевелил ногами и шел только потому, что Филипп крепко держал его за руку. Это была даже не дрожь – казалось, будто через все тело протянули тугую нить, и она могла лопнуть в любой момент. Если бы это произошло, Джонни просто развалился бы на части. Дышать было тяжело, в глазах темнело, и Джонни остановился посреди коридора, чтобы не упасть. Филипп затормозил и подхватил его в последний момент, а потом поднял на руки и понес к номеру. Коридор был пустым, все гости веселились в залах и ресторане на нижнем этаже. – Сможешь постоять, пока я открою дверь? – спросил Филипп, остановившись у номера. Пришлось кивнуть. Выбора все равно не было – Филипп не мог открыть дверь, держа его на руках. Пока ключ с противным звяканьем поворачивался в замке, Джонни подпирал стену и смотрел вверх на лампу в оранжевом абажуре. Лампа двоилась. Пока Филипп возился с замком, Джонни уже немного отошел, и когда дверь была открыта, он уже мог сам войти в номер. Усевшись в первое попавшееся на пути кресло, Джонни почувствовал, как холодный ком в животе начал постепенно расслабляться. До этого он даже не подозревал, что у него вообще болел живот. Филипп закрыл дверь, подошел к нему и наклонился, целуя в лоб, а потом поворачивая его голову и прижимаясь губами к шее. Джонни сморщился и попытался вывернуться, потому что сейчас поцелуи были явно лишними, а думать о том, что Филипп мог потребовать продолжения вообще не хотелось. Однако Филипп задержался горячим дыханием на его шее, поцеловал еще раз, а потом отстранился. – Мой котеночек испугался? – обводя ладонью его щеку, спросил Филипп. – Ты впервые сам взялся за мою руку. Робби точно ничего тебе не сделал? – Точно, – шепотом ответил Джонни. – Я должен вернуться в зал, – сказал Филипп. – Если хочешь, могу уложить тебя в постель. – Я сам. – Ладно. Немного оправился и уже царапаешься, – улыбаясь, заметил Филипп. – Надеюсь, когда я вернусь, ты будешь в порядке. Сегодня мне хотелось бы провести с тобой больше времени. Ты же понимаешь, о чем я? Джонни вспомнил вопрос, прозвучавший на балконе несколько минут назад. Наверное, если бы он мог ответить сейчас, он бы сказал, что Филипп наказывал его почти всегда. Пролежав в кресле некоторое время после того, как Филипп покинул номер, Джонни окончательно пришел в себя, но не торопился подниматься. Теперь, когда это странное опьяняющее и пугающее чувство растворилось, вместо него возникло любопытство, к которому примешивалось непонятное и неправильное желание повторить эту встречу и пережить ее заново. В памяти всплыли еще и слова Робби о том, что, возможно, Джонни понравится это чувство. Может быть, Робби знал, что это было такое? Столкнувшись с неизвестными для себя ощущениями впервые, Джонни поспешил от них избавиться и даже спрятался в номере. Но сейчас, пытаясь разобраться в том, что произошло, он захотел еще раз увидеться с Робби, чтобы понять, что именно с ним случилось и пережить эту смесь страха и волнения вновь. Потому что Робби не солгал – это было удивительно, но Джонни захотел испытать это волнение еще раз.