Джонни и Артур

Сентябрь 1948 В первый момент, увидев свет в окнах на втором этаже, Рэймонд очень испугался, однако как только его взгляд вернулся вниз и пробежался по витринам, пришло спокойствие. В «Отражении» был Робби, а не какой-то любитель бесплатной выпивки или охотник за мелочью из кассы. Сталкиваться с ворами Рэймонду не приходилось, поскольку бар был в хорошем районе, и на повороте стояла патрульная будка, так что обычно в этих местах не ошивались подозрительные личности, однако никто не мог дать гарантий. Он зашел с задней двери, оставил плащ и портфель в своей небольшой раздевалке, надел бабочку, закатал рукава и поправил жилет – сегодня вечером он выбрал любимый, с парчовыми полосами по нижнему краю и шелковой вышивкой. По вечерам осень ощущалась очень ярко, хотя днем еще можно было обмануться остатками тепла и солнечным светом. С приходом сумерек же становилось зябко, воздух тяжелел, и возникало ощущение приближавшихся холодов. Рэймонд любил осень – эта пора казалась ему слишком скоротечной, поскольку он никогда не успевал ею насладиться. Этот мост между летом и зимой был очень красивым на его взгляд, он имел свой неповторимый аромат, появлявшийся с первыми опадающими листьями, он имел свой оттенок, состоявший из них же – из-за обилия желтого все приобретало теплое сияние. В это время Рэймонд особенно любил кататься на трамваях с их деревянными скамейками, потому что древесина очень хорошо сочеталась с городскими пейзажами. В баре появлялись коктейли с добавлением медового сиропа, который он варил самостоятельно, да и рецепты этих коктейлей не выдавал никому, поскольку был их автором. Настоящая осень длилась с конца августа и до начала октября, а потом, когда начинались дожди и неудобства, Рэймонд переходил к зимней жизни, даже если календарь показывал, что до нее оставалось полтора месяца. Не хотелось портить этот короткий и очаровательный промежуток разного рода приключениями – по мнению Рэймонда, осень должна была проходить безмятежно и тихо, чтобы не поднималась чертова пыль. Но у Робби, очевидно, были свои взгляды. Он не стал зажигать свет в зале, чтобы посетители не подумали, что бар открылся, а сразу же поднялся наверх, туда, где был кабинет. Туда, где горели окна. – И чего ты приехал? – открывая без стука и сразу же находя Робби на диване возле стены, спросил Рэймонд. – Еще рано, вроде. Робби поднялся и поправил волосы. – У меня гон. Красные щеки и блестящие глаза – первые признаки гона, которые Рэймонд увидел, пока Робби произносил свое короткое объяснение. – Иисусья мать… – Рэймонд закрыл за собой дверь и прошел к креслу для гостей, чтобы присесть. – И как ты добрался в таком состоянии? Где твои таблетки? – Я их успешно потерял, – сообщил Робби, вздыхая и поправляя воротник смявшейся рубашки. – Доехал… ну, на машине. Не поездом и не самолетом. Я понял, что добрался до границы, когда наступил на первую стрелку на пропускном пункте. Хорошо, документы были с собой. Можно было и передумать, но я решил быть эгоистом. Выглядел он неважно, но при этом не походил на обычного альфу в гоне – он был внешне спокоен, и только лихорадочный румянец и почти маниакальный блеск в глазах выдавали его состояние. Его руки не тряслись, а речь была плавной и связной. – Ты же не пойдешь к нему? – с надеждой спросил Рэймонд. – Это же опасно, ты понимаешь? Он еще слишком неопытен. – Не пойду, – кивнул Робби. – Я хочу быть хотя бы в этом городе. Меньшее, что я могу себе позволить. Здесь немного пахнет им, это тоже хорошо. В Аммосе нет даже этого. – Пахнет… Рэймонд никогда не завидовал альфам и омегам, поскольку те были очень чувствительны к запахам. Он и сам имел пристойный нос, и остроты его обоняния было достаточно, чтобы подавать выпивку, от которой не воротило даже течных омег, становившихся весьма чувствительными. Это было даже поводом для гордости, но зависеть всю жизнь от запахов Рэймонду не хотелось. – Так значит, ты тот самый, кто рождается раз в пятьдесят лет? – спросил он, закидывая ногу на ногу. – Такова же легенда – что раз в полвека рождается альфа, который может жить только с одним и для одного омеги. – Как их называют? Избранными, да? – нахмурился Робби. – Истинными, – поправил его Рэймонд. – По крайней мере, сотню лет назад так их и называли. Сейчас это называется идеальной физической совместимостью. Ты поэтому его привез, ничего не побоявшись? Робби пожал плечами и уперся локтями в колени, наклоняясь вперед. – Не знаю. Я просто не могу этому сопротивляться. С первого вечера, как увидел его, а потом все хуже становится. В дороге видел разных альф и омег – ехал-то уже днем, дороги забиты разным людом. Ни к кому не тянет. Просто отмечаю – там омега, тут омега. А подойти и прикоснуться не хочется. – Но гонит тебя как надо, – отметил Рэймонд. – Удивительная штука. Джонни не заходит по вечерам, так что можешь остаться здесь. Правда, я не знаю, спасет ли это его, если ты ночью попрешься домой. Вот в таком же беспамятстве, в каком к границе приехал. Ты хоть не сам за рулем был? – Не сам, – покачал головой Робби. – Я заплатил таксисту почти как за билет на самолет. Все это я понял только потом, когда перешел границу. – Вот это дела, – поразился Рэймонд. – Джонни может собой гордиться. Уж такого привереду как ты настолько очаровать – это достижение. – Не мог бы ты без комментариев это дело оставить? – попросил Робби. – Ничего смешного не вижу. – Я и не смеюсь. Я думаю, что у Джонни тоже есть что-то такое. Готов поспорить, что он сегодня придет. Почему-то у меня такое ощущение. – Не придет, – уверенно сказал Робби. И ошибся, конечно. Причем дело было даже не в какой-то магии, что влекла этих двоих друг к другу – Джонни прибежал к десяти часам и тут же шмыгнул к стойке, говоря что-то о том, что Робби не брал трубку, а в это время они всегда созванивались. – Все в порядке, – сказал Рэймонд, усадив его на запасной стул со своей стороны стойки. – Робби сейчас в порядке, я с ним беседовал. Просто сейчас он не может с тобой поговорить, но завтра уже выйдет на связь. Обязательно. Посиди пока здесь и никуда не уходи. И как ты додумался выйти из дома в десять вечера? Самоубиться решил? Джонни поджал губы и принялся складывать полотенца, которые до этого лежали без внимания – у Рэймонда еще не было времени заняться ими. – Просто я беспокоюсь, – сказал он. – Вдруг с ним что-то случилось? Филипп… он постоянно видится с Филиппом. Я знаю, что Филипп за человек. Он может сделать что-нибудь плохое. – Филипп? – это имя Рэймонду ни о чем не говорило, но он без сомнений поверил Джонни и понял, что этот человек и вправду был опасным. – Робби может за себя постоять, не бойся. – Но если он сказал тебе, что с ним все хорошо, тогда мне надо успокоиться, – согласился Джонни. – Да, сиди здесь и никуда не уходи, – сказал Рэймонд. – Домой тебе сейчас еще рано, побудь здесь до закрытия, а потом я тебя провожу. И, пожалуйста, не уходи из зала. – И в туалет нельзя? – удивился Джонни. – В туалет можно, – улыбнулся Рэймонд. – Но только в туалет. Джонни был исполнительным, внимательным и умным, но послушным его назвать язык все-таки не поворачивался, хотя Рэймонд и любил его. В течение вечера он то и дело порывался куда-нибудь смыться, и Рэймонд несколько раз напоминал ему, чтобы не шатался по зданию, на что Джонни отвечал, что он хотел отлучиться всего на минуточку. В конце концов, когда Рэймонд пошел за льдом, оставив Джонни вытирать стойку, случилось неизбежное. Он даже не удивился, когда не застал помощника на месте, а одна из девушек за стойкой сказала, что слышала какой-то трагический вскрик, донесшийся со второго этажа. – Может, тебе стоит пойти и выяснить, что там произошло? – спросила она, поглаживая пальцем ножку своего бокала. – Нет, – с каменным лицом ответил Рэймонд. – Тот, кому нужна помощь, сам во всем виноват. Непослушная задница. Не усидел на месте – пусть сам и страдает, это уже не моя ответственность. Девушка вздохнула и пожала плечами. Рэймонд подумал, что Джонни все-таки что-то чувствовал, раз всеми правдами и неправдами добрался до второго этажа, где Робби его и сцапал. И даже при этом упрямстве Рэймонду все равно было жаль этого дурака, так глупо попавшегося в ловушку собственного любопытства. – Все с ним будет хорошо, – вслух сказал он, двигая к себе стопку со свежими полотенцами, которую Джонни успел подготовить как раз перед своим исчезновением. – Это был крик любви, а не ненависти. – Любовь может быть опаснее ненависти, – философски заметила девушка, делая маленький глоток. – Правда, я бы не отказалась от такой любви – от которой раздаются такие драматичные крики. * Утром, отсидев четыре полных урока и покончив с расписанием, Джонни остался в классе по просьбе учителя Скотта. – Ты очень хорошо читаешь, – сказал учитель, когда они остались вдвоем. – Но ты еще не записался в библиотеку. Я могу отвести тебя туда и помочь зарегистрироваться. В нашей школе прекрасная библиотека, в ней пятнадцать тысяч книг. Джонни, конечно, согласился, и уже через пять минут стоял в огромном зале, заполненном стеллажами с книгами – казалось, что их было не пятнадцать тысяч, а целый миллион. Учитель помог ему заполнить формуляр, после чего Джонни смог выбрать три книги – на первый раз позволили именно столько. Он искал то, чего не было на полках у Робби, хотя до этого ему казалось, что у Робби были все книги на свете. Видя, что он терялся в этом огромном пространстве, заполненном его ожившими мечтами, господин Скотт помог ему выбрать три самые полезные для обучения книги, после чего их внесли в формуляр. Джонни еще не умел расписываться сам, и господин Скотт сделал это за него, заверив библиотекаря, что проконтролирует судьбу выданных книг сам. Пока они шли к парадной двери, господин Скотт сказал, что к своим сорока пяти годам уже двадцать лет работал в этих стенах, и все это время библиотека пополнялась. Он также сказал, что, судя по всему, Джонни знал достаточно и мог не ходить в первый класс – возможно, ему следовало записаться на ускоренный курс, причем сразу на второй. – Конечно, я еще понаблюдаю за тобой, – сказал он, открывая перед ним дверь. – Но даже сейчас я вижу, что тебе не обязательно сидеть вместе с теми, кто не умеет читать и более того, не собирается этого делать постоянно. Как только ты полностью освоишь письменность, сможешь перевестись. Незачем тебе тратить время на моем курсе. За ускоренный придется немного доплатить, но сумма выйдет небольшой, а пользы от этого перехода будет значительно больше, чем можно представить. Молодые люди с ускоренных курсов даже поступают в университеты. Он довел Джонни до самых ворот, а потом вернулся. Джонни ушел домой безумно счастливым. Он даже немного гордился собой, и в то же время просто терялся от возможностей, открывавшихся вместе со школьными дверями. Библиотека поразила весь его разум, она была больше, чем он мог представить, и в ней было так много интересного, что Джонни был готов поселиться в ней и остаться там навсегда. Потом, чтобы хоть немного успокоиться и отвлечься, Джонни занимался домашними делами, готовил ужин и долго сидел в ванной. Он думал о Робби – о том, что все ему расскажет и посоветуется, поделится своей радостью от первого похода в библиотеку и узнает, как идут дела у самого Робби и скоро ли он вернется домой. Джонни был в отличном настроении до самого вечера, пока не настало время для звонка – тогда он не на шутку встревожился, потому что Робби впервые за все время не подошел к трубке сразу же. Оператор спросила, желал ли он повторить звонок, и Джонни трижды соглашался сделать это, но после четвертой попытки понял, что если бы Робби мог подойти, то сделал бы это сразу. Обычно он отвечал без промедлений – уже со второго гудка брал трубку. Просидев еще пятнадцать минут, Джонни опять позвонил, но и на этот раз никто не подошел к телефону. Он продолжал думать еще некоторое время, а потом оделся и побежал к Рэймонду в бар – хорошо, что он знал человека, которого можно было бы попросить о помощи. Джонни никогда не выходил на улицу один в ночное время, но этим вечером не почувствовал ни страха, ни волнения. Самым главным было найти Робби или хотя бы понять, что с ним случилось. Может быть, он позвонил Рэймонду и предупредил о чем-то? Джонни знал, что Рэймонд и Робби тоже постоянно созванивались и переписывались телеграммами, поскольку были связаны как работодатель и подчиненный. Может быть, Джонни что-то упустил, и теперь Рэймонд мог внести ясность? В баре Рэймонд сказал ему, что с Робби все было в порядке, но не стал ничего объяснять, заодно попросив не ходить никуда из зала, разве что, только отлучаться в туалет. Джонни сидел на одном месте и занимался своей обычной работой – протирал столешницу, складывал полотенца, расставлял сухие и чистые бокалы или собирал мокрые в коробку, чтобы потом Рэймонд отнес их в кухню на помывку. Ему очень хотелось выйти из зала и понять, почему Рэймонд запретил ему ходить по зданию бара, но некоторое время Джонни усердно боролся с этим желанием. Он помнил, что Рэймонд ни разу не сказал чего-то зря или просто так – у него на все были причины. Однако со временем это желание смешалось с беспокойством – Джонни подумал, что слова Рэймонда были как-то связаны с тем, что Робби не ответил на звонок. Хитрое сердце подсказывало ему найти какой-нибудь предлог и сбежать из зала так, чтобы потом от Рэймонда досталось не так уж сильно. И вскоре предлог отыскался – один из клиентов разбил бокал. Джонни знал, что вечер начинался с сотней бокалов, но потом это число увеличивалось, поскольку Рэймонд постоянно доставал новые – некоторые бокалы отбывали в кухню и не всегда успевали вернуться. Рэймонд часто говорил, что бокалов в зале могло быть сто пятьдесят, но не девяносто девять. Джонни не знал, сколько бокалов было в зале в момент, когда один из клиентов украсил пол осколками, но зато у него появился благовидный предлог выскользнуть из зала. Для начала он вымел все осколки, а потом сбежал на второй этаж, где хранились новые бокалы. Можно было бы пойти к кухне и принести помытые, но этот вариант был точно не для него – Джонни просто невыносимо хотелось подняться именно на второй этаж. Возможно, дело было еще и в том, что, подходя к бару, он увидел свет в окнах наверху. Он не собирался подглядывать или подслушивать – если бы в кабинете было пусто, но просто горел бы свет, он бы погасил его и даже сэкономил этим электричество. С такими вполне безобидными, но все-таки коварными мыслями он поднялся по лестнице и прошел к кабинету. Дверь была закрыта, но не заперта – она открылась сразу же, как он толкнул ее. А потом его схватили и втащили внутрь, причем так быстро, что Джонни успел только закричать. Ему показалось, что этот вопль должны были услышать на другом конце города, и от этого стало страшно – еще до следующего вдоха Джонни понял, что его держал Робби. Окна оказались распахнутыми настежь, в кабинете было холодно, но Робби был горячим, а его дыхание обжигало кожу. – Попался, – прошептал Робби, прежде чем припасть губами к мочке его уха, втягивая ее. – Почему ты не сказал, что вернулся? Почему не предупредил? Я тебе надоел, да? – даже не понимая, что Робби уже успел пройтись руками по всему его телу, заглянув даже между бедер, Джонни сыпал вопросами и выворачивался. – Ты меня слушаешь? – М… нет, ничего не понял, – пробубнил Робби, приподнимая его и перетаскивая к дивану. – Полежим вместе? – Я тебе звонил, – обиженно сказал Джонни, оказываясь на диване и едва успевая отодвинуться к спинке, чтобы Робби не навалился на него всем весом. – Ты что делаешь? – Не знаю, – вполне честно ответил Робби. – Подышать тобой хочется. Можно же? Джонни расстегнул две верхние пуговицы рубашки и оттянул воротник, открывая шею и даже немного поворачивая голову. Он знал, что Робби обычно прижимался лицом к этому месту, потому что ему нравилось дышать именно там. Робби прижал его к спинке, и поначалу Джонни подумал, что иначе он бы просто не уместился на диване, но потом стало ясно, что Робби просто хотел это сделать – придавить Джонни и закрыть его собой в углу между спинкой и сидением. – Дышать, – потребовал Джонни, елозя под ним и цепляясь за обивку. – Придушишь же! – Тихо, не двигайся, – прошептал Робби, расстегивая оставшиеся пуговицы и запуская внутрь горячие ладони. – Немного потерпи, пожалуйста. – Окно открыто, – с опасением покосившись на распахнутые створки, сказал Джонни. – Ты уже замерзаешь, наверное. – Я горю, – усмехнулся Робби. – Мне совсем не холодно. Это было правдой – Робби был горячим и тяжелым, и Джонни, наконец, стал догадываться, что с ним происходило. Он и сам был таким в первый день течки, пока еще что-то понимал. Впрочем, в последний раз, когда он провел это время с Робби, Джонни бывал таким горячим не постоянно. – У тебя гон? – обнимая его и поглаживая по лопатке, спросил он. – Давно начался? – Не знаю. С таблетками швах. – Не подходят? – Нет, я их потерял. Филипп забрал портфель и не возвращает. – Филипп? Я так и знал, что он сделает тебе что-нибудь отвратительное! – Все нормально, зато я здесь. Марк меня уволит, но сейчас… наплевать. Тихо, не двигайся. Джонни все-таки беспокоило окно, и он очень хотел встать и привести его в порядок, но не решался дернуться из-под Робби, потому что тот молниеносно перехватывал любые движения. Решив, что мириться с распахнутым окном было нельзя, Джонни подумал, что мог бы попросить у Робби пару секунд, чтобы закрыть его. – Я очень быстро вернусь, – убирая руку с его спины и упираясь в диван, чтобы встать, пообещал Джонни. – Закрою, а потом сразу к тебе. Ладно? Секундочку, ты даже не успеешь… ты что? Ты рычишь на меня?! Робби стиснул его так, что стало даже больно, но это волновало Джонни не так сильно, как тот звук, что он издал всего мгновение назад. Это и вправду звучало так, словно Робби порыкивал, возвращаясь к его шее и уже трогая ее языком. – Непоседа, – засосав и тут же отпустив кожу под ухом, низко выдохнул Робби. – Забудь ты об окне. – А сделай так еще раз, – попросил Джонни, улыбаясь и рассматривая его снизу. – Как «так»? – Порычи. – Понравилось? Джонни кивнул, нисколько не смущаясь. – Не могу, – неожиданно ответил Робби. – Тогда вот тебе, – пользуясь заминкой и рывком переворачивая его на спину, чтобы сползти с дивана через его живот, захохотал Джонни. Он даже успел оказаться на полу, правда, ненадолго – Робби тут же перехватил его поперек туловища и вернул на диван. И он опять сделал это – издал этот хриплый и угрожающий звук, который так понравился Джонни в первый раз. Сейчас он звучал еще очаровательнее. – Ты всегда добиваешься, чего хочешь, да? – подминая его всем весом, спросил Робби. – Не всегда. Если бы я мог, то уже много чего успел бы сделать. А пока что я не сделал ничего. – Ты двух людей с ума свел, так что не скромничай. Ладно… на чем мы остановились? Джонни облизнулся и попросил: – Поцелуй меня. Ему не было стыдно говорить такое, потому что он знал, что Робби и сам любил целоваться. Это было их общее таинство, в которое никому не было доступа, и хотя до этого в жизни Джонни были поцелуи Филиппа, они никогда не казались ему особенными. Робби делал все иначе, и Джонни сам впускал его, тянулся навстречу и старался ответить. Это было восхитительное время, которое можно было задержать на целую вечность – сохранить, чтобы поцелуй жил в памяти бесконечно, повторяясь даже в моменты, когда они находились в разлуке. Сейчас, когда Робби очень медленно и с явным удовольствием вел языком по его языку, касаясь его так, словно пробовал что-то вкусное, Джонни понял, что было необычного и прекрасного в этом процессе. Принятие. Они оба принимали друг друга настолько, что могли прижиматься раскрытыми ртами, смешивать слюну и дыхание, скользить языками и губами. Никто не отстранялся, никто не останавливался, потому что они оба этого хотели. Как можно таким же образом целовать человека, который тебе неприятен? Такое и представить сложно. – Седжони, ты веришь мне? – спросил Робби, отрываясь от него, но все еще держа руку на его щеке и обводя кончиком большого пальца край его нижней губы. – Да, – кивнул Джонни. – Тогда сделай то, что я попрошу, – сказал Робби, с явной неохотой и усилием отрываясь от него совсем и поднимаясь с дивана. Он обошел стол и опустился на корточки со стороны главного кресла, открывая дверцу и выдвигая ящик. Не поднимаясь, поставил на стол маленькую стеклянную бутылку с золотистой жидкостью, а потом с тихим стуком присоединил к ней низкий стакан с толстым дном и узорными стенками. Поднялся, закрыл дверцу и взялся за бутылку, сразу же откручивая крышку. – Ты должен немного выпить, – пояснил, наконец, Робби. – Совсем чуть-чуть. Пожалуйста. Наполнив стакан на четверть, он взял его в руку и пошел к дивану, на котором сидел успевший прикрыться и приподняться Джонни. – Не хочу, – нахмурился Джонни, глядя на жидкость, подрагивавшую в красивом стакане. – Я стану похожим на дурака. На одного из тех людей в зале – буду нести чепуху и улыбаться без причины. – Это нужно, – попросил Робби. – Тебе без этого сегодня не обойтись, иначе ты меня возненавидишь. – Почему ты все время говоришь об этом? Мне нравится быть с тобой, я ничего не боюсь! – возмутился Джонни. Разговоры о том, что Джонни не выдержит гон и отвратится от него, постоянно всплывали у Робби, и это казалось непонятным и даже обидным. Почему он считал, что Джонни не сможет выдержать? Что сложного может быть в сексе с альфой? Джонни уже все видел и испытал, когда у него была течка, и ничего страшного в происходившем не было. – Просто выпей, – настаивал Робби. – Тебе лучше расслабиться. Я чувствую, что скоро стану совсем невменяемым, и начну делать разные вещи, которые тебе могут показаться странными. – Я хочу понимать, что происходит, – сказал Джонни. – А я видел людей в баре, которые после такой выпивки переставали понимать. – Ты не перестанешь, здесь совсем мало. – А Рэймонд мне сказал, что поскольку я никогда не выпивал, мне хватит и глотка. Робби приложил ладонь ко лбу и выдохнул, почти вытянув губы трубочкой. – Рэймонд прав, но он имел в виду, что тебе хватит этого, чтобы немного опьянеть, а не впасть в беспамятство. Здесь пара глотков, Джонни. И почему ты такой упрямый? – Потому что я не хочу это пить! Я пробовал нюхать, и мне даже запах не понравился, а пить я это точно не буду. А почему ты сам вообще не пьешь, если это так хорошо? – Я не говорю, что это хорошо, – опять вздыхая, сказал Робби. Он уселся на диван рядом с Джонни, крепко сжимая стакан. – Выпивать в целом не очень хорошо, хотя я на этом и зарабатываю деньги. Но сегодня это поможет тебе расслабиться и меньше бояться. Обещаю, ты будешь все понимать, и если чего-то действительно не захочешь, я остановлюсь. Разговор был сложным и неожиданным – Джонни никак не мог подумать, что они будут говорить так серьезно, да еще и спорить при этом. В то же время, хотя Робби и настаивал на своем, между ними не чувствовалось напряжения или враждебности, и Джонни совсем не боялся. – А я буду понимать, чего я не хочу? – спросил Джонни, уже сомневаясь и думая, что, может быть, Робби был и прав. – Конечно, – кивнул Робби. – Желания связаны с чувствами, а их понимать не всегда нужно. Толкни меня, как ты умеешь, если ощутишь, что я перехожу черту. – Ладно, – сдаваясь и забирая стакан, согласился Джонни. – Я делаю это, потому что верю тебе. Выпивка оказалась отвратительной на вкус – Джонни даже не понял, была она горькой, кислой или сладковатой. Впрочем, вкус здесь был второстепенным – как только жидкость оказалась во рту, она так обожгла язык, что Джонни едва не выплюнул все обратно. Подавив желание поступить очень некрасиво, он все-таки сделал глоток, но допивать не стал – вернул стакан Робби и сразу же вытер губы. – Гадость, – сказал он, одновременно выдыхая и ощущая, как защипало в носу. – Как люди это пьют? – Привыкают, – пожал плечами Робби, поднимаясь и подходя к столу, чтобы оставить стакан. Когда он вернулся, его взгляд был уже другим – как будто он позволил себе не сдерживаться и тут же переменился. Он опустился перед Джонни на пол и развел его колени, подтягивая к краю дивана. Его руки были быстрыми и сильными, и Джонни с интересом наблюдал за тем, что происходило. Робби расстегнул его ремень и брюки, а потом одним резким движением стянул их вниз, воспользовавшись тем, что Джонни сидел на самом краю. Было похоже на фокус, который показывал Рэймонд, ставивший полные стаканы на тонкую салфетку, а потом вытягивавший ее одним махом так, что они оставались неподвижными. Он говорил, что так можно сдернуть со стола скатерть, не потревожив посуду. Брюки вместе с бельем были отброшены назад, и Джонни покосился на дверь – на ней была щеколда, но сейчас никто ее не запер изнутри. – Никто не войдет, – целуя оголившееся колено, сказал Робби. Он поставил ногу Джонни на свое бедро и осторожно развязал шнурки, чтобы стянуть обувь и перейти к другой ноге. Его руки немного дрожали, он будто едва сдерживался. – Я и сам могу разуться, – сказал Джонни, наклоняясь и почти сталкиваясь с его лбом. – Тише, мне все нравится, – сказал Робби, улыбаясь. – У меня к тебе что-то странное. В дороге я видел омег, и в городе тоже. Пока шел к бару встретил нескольких, но ни к одному не захотелось прикоснуться. А ведь инстинкты очень сильны, и вроде, они должны работать со всеми. И работают, если уж начистоту, но с другими очень слабо. К тебе это непреодолимо. Теперь Джонни понимал, что такое инстинкт, но не мог осмыслить того, что говорил Робби. Того это, кажется, не очень интересовало – он провел ладонями по бедрам и коленям Джонни, потом подхватил его левую ногу и, приподняв, передвинул так, чтобы она легла на его плечо. Джонни оказался на самом краю сидения и был вынужден немного отклониться назад и упереться руками в угол между сидением и спинкой, чтобы не соскользнуть вниз. Робби повернулся и поцеловал кожу на внутренней стороне его бедра, а потом лизнул это место, легко и быстро коснувшись кончиком языка. – Во времена моих родителей таких называли истинными. Потом поняли, что эта вещь не всегда взаимная. У меня к тебе она есть, а у тебя ко мне может, и нет. Говорили, такие рождаются раз в пятьдесят или сто лет. Сейчас весь романтический туман разогнали – называют это идеальной физической совместимостью. Абсолютной. Но мне все равно, как часто это встречается, и как это можно назвать. Мне просто страшно, что я тебе не нужен настолько же, насколько ты мне. – Не бойся, – едва дыша от странного ощущения, возникавшего сейчас, когда он был таким беззащитным и открытым перед Робби, прошептал Джонни. – Я очень в тебе нуждаюсь. Когда ты не ответил на звонок, я подумал, что умру от страха. Мысли разные лезли в голову – что ты заболел, что случилось что-то… что я тебе надоел. Робби улыбнулся и поцеловал его бедро еще раз, а потом подсел еще ближе и прижался щекой к гладкой коже – совсем глубоко, так что Джонни напрягся и подобрался, словно желая убрать ногу с его плеча. Ощущения менялись каждое мгновение – сейчас ему было легко и тяжело одновременно, он даже не мог разобраться в том, что чувствовал. Позабыв, что только пару минут назад сделал первый в своей жизни глоток алкоголя, Джонни списывал все на волнение и страх перед тем, что Робби теперь видел его так, как никогда до этого – близко, совершенно без прикрытия. – Не бойся, я сделаю это осторожно, – пообещал Робби, прежде чем облизнуть палец свободной руки и переместить ее вниз, туда, где все уже пульсировало и тянуло. В животе накапливалось знакомое тепло, и Джонни, не смея отвести взгляда от лица Робби, сглотнул, почувствовав теплое прикосновение к входу. У него был небольшой секрет, о котором он предпочитал бы никогда не рассказывать, и сейчас на миг показалось, что его могли раскрыть. Эта смутная тревога не успела раствориться и вернулась с новой силой, когда взгляд Робби немного изменился, а потом и вовсе застыл. Палец внизу больше не толкался внутрь, и Робби смотрел на него снизу так, словно хотел прожечь насквозь. – Что это? – спросил он почти шепотом. – Что с тобой случилось? – Со мной? – удивился Джонни, чувствуя страх и растерянность. Он не мог сдерживать эти чувства, не мог даже скрыть это выражение, которое наверняка выдавало его через взгляд и покрасневшие щеки. – Это с тобой что-то сейчас случилось… – Здесь мягко, – хмурясь, сказал Робби. – Так не бывает, если… ты был с кем-то? Кто-то сделал это с тобой? Вот и все. Маленький секрет должен был рассыпаться прямо сейчас, но Джонни все еще цеплялся за надежду, что тайну можно будет склеить обратно. Он попытался убрать ногу с плеча Робби, но тот схватил его за колено и удержал. – Ты был с кем-то прямо сегодня? – Нет, – тихо ответил Джонни. – Не был. – Но я знаю, что чувствую… Кто-то заставил тебя? Кто-то сделал тебе больно? В школе? Где это случилось? Джонни чувствовал себя глупо, но не мог ничего поделать – рассказать Робби обо всем было слишком стыдно. Виски уже действовал в его крови, не позволяя уйти или как-то прикрыть свой страх, хотя бы попытаться спрятаться. – Никто ничего не делал, – сказал он. – Ты не должен беспокоиться. – Тогда… Робби осторожно опустил его ногу на пол, и Джонни быстро скользнул вглубь дивана, запахивая рубашку и расправляя ее полы так, чтобы прикрыться. Крепкие руки взялись за его колени, и горячие губы прижались к ним, целуя и лаская. – Скажи мне, Джонни, что случилось… Не бойся, пожалуйста, скажи мне. Я знаю, что ты ждал меня, но на секунду я все-таки подумал, что ты мог бы добровольно заняться любовью с кем-то… избавь меня от этих мучений, скажи сам. – Я ни с кем не был, – повторил Джонни. – Я ни с кем этого не делал. – Но в тебя сейчас с легкостью поместятся два или даже три пальца! Почему?! Робби начинал злиться – его гон был все еще очень тяжелым, а он так ни разу и не получил желаемого. Хватка на коленях ослабела, и он поднялся с пола, отпуская Джонни и оставляя его на диване. Наверное, чтобы не сорваться, Робби отошел к столу и встал, прислонившись к столешнице. – Мне очень тяжело сдерживаться, – сказал он, и его голос звучал хрипло и глухо. – Я могу в любой момент броситься на тебя, и тогда все произойдет так, как мы оба не хотим. Лучше скажи мне, кто в этом виноват. Если ты хотел этого сам, то… черт с этим, все в порядке. Мы не клялись в любви, мы не говорили о любви и ничего не обещали. Только скажи мне это! Если ты… – Да нет же! – закрывая лицо руками и подтягивая колени к груди, возразил Джонни. – Почему ты мне не веришь? Ничего на это не ответив, Робби опять зашел за стол и на этот раз уже уселся в кресло. Теперь дрожали не только его руки – его трясло всего целиком, и он выглядел очень плохо. С резким стуком открыв дверцу и выдвинув ящик, он вынул новую пачку с сигаретами и коробочку со спичками. Джонни сидел, задрав пятки на диван и обхватив колени руками – смотрел со своего места, как Робби закуривал, как затягивался и выдыхал прозрачный серый дым. – Огонек целуется с сигаретой, – задумчиво протянул он. – И остается внутри. Он становится ярче каждый раз, когда ты втягиваешь воздух через нее. Захотелось шлепнуть себя по губам от таких глупых речей. И с чего его понесло разговаривать? Да еще и говорить что-то настолько позорное. – Сигарета горит изнутри, а огонь приближается к твоим губам, – продолжал Джонни, страшно желая залепить или зашить себе рот, который отказывался слушаться. – А ты целуешь сигарету, а не меня. Несправедливо. Робби поднял голову и посмотрел на него. – Ты точно хочешь моих поцелуев? Джонни кивнул, и сразу же подумал, что теперь не только рот, а вся голова целиком его не слушалась. Он не хотел кивать. Точнее, хотел, но в то же время и нет. Происходило что-то пугающее и непонятное. – Или чьих-то чужих – не моих? – приподняв брови, спросил Робби. – Почему ты смотришь на меня такими злыми глазами? Ты не можешь злиться на меня! Я думал о тебе, когда делал это, так что… Все-таки лучше было зажать себе рот рукой, пока не стало совсем поздно, но Джонни не додумался раньше, и теперь жалел. – Что делал? – опуская сигарету и глядя на него еще внимательнее, спросил Робби. Вопрос висел в пространстве, и Джонни даже показалось, что он вывелся в воздухе прозрачными буквами, похожими на сигаретный дым. Прошло некоторое время, прежде чем он смог ответить. – Ничего, – просто невероятными усилиями заставляя язык говорить то, что правильно, выдавил Джонни. – Совсем ничего. Затянувшись еще раз, Робби оглянулся, взял свой портфель и затушил сигарету, прижав ее прямо к пластинке металлического замочка. Она осталась недокуренной больше, чем наполовину. – Ты трогал сам себя? – спросил Робби, и теперь в его глазах пряталась улыбка. – Ты делал это своими пальчиками? Очень, просто до смерти хотелось солгать, но Джонни не мог, и только теперь подумал, что во всем был виноват тот большой глоток жгучей жидкости, который он сделал из проклятого стакана. – Да, – опуская голову, сказал он. – В ванной. Сегодня. – И думал обо мне? Робби поднялся и вышел из-за стола, опять приближаясь к нему. Джонни старался не смотреть на него – от стыда пылало все, казалось, даже плечи покраснели. – Да. И там было два пальца, а не три. Три не поместятся. «Остановись, что ты болтаешь?», – ругал себя Джонни, но слова лились сами, и удержать их было невозможно. – Я знаю, – обнимая его и перетягивая на свои колени, прошептал Робби. – Прости, что я так сказал. Тебя это обидело? – Меня обижает, что ты подумал, будто я спал с кем-то другим, – обнимая его и устраиваясь голыми бедрами верхом на нем, сказал Джонни. – А три пальца… это глупо. Ты испугался, и поэтому так сказал. Я все понял. Вновь подобравшись к нему внизу и поддерживая его под спиной, Робби осторожно и медленно ввел внутрь один палец. Его взгляд помутнел, он выдохнул через сжатые зубы и потом подался вперед, чтобы поцеловать Джонни. – Ты представлял, что это делаю я? – спросил он, двигая пальцем так, чтобы проходить не слишком глубоко. – Пальцами или членом? – Членом, – ответил Джонни, прижимаясь лицом к его плечу. – Я даже звал тебя. Шепотом. – Я горжусь, – признался Робби, – и очень хочу тебя сейчас. Позволишь? Живой я буду лучше воображаемого. Это было правдой, Джонни в этом не сомневался. Уже лежа на диване и прижимаясь затылком к мягкому подлокотнику, Джонни думал, что ему повезло – не пришлось рассказывать, сколько раз он позволял себе это стыдное, но приятное занятие, и что в такие моменты он прикасался к себе не только сзади, но еще и спереди. Робби об этом было знать совсем не обязательно. На это было несколько причин, и одной из них Джонни считал то, что Робби и так прекрасно мог догадаться – но не о том, что Джонни делал наедине с собой, а о том, чего хотел. Во всяком случае, оказавшись внутри, он взял в руку член Джонни и осторожно сжал его в руке, повторяя ею собственные движения. Это было настолько приятно, что от этого совсем плыла голова – Джонни кусал губы и смотрел на Робби, упиравшегося одной рукой в диван и двигавшегося не медленно и не слишком быстро. – Эта скверна вытекает, даже когда нет истечения, – сказал он, закрывая глаза. – Когда я представляю тебя, она начинает течь, даже если я нахожусь в школе. В ответ Робби склонился и горячо поцеловал его в губы, легонько прикусывая нижнюю, а потом, почти не отстраняясь, сказал: – Когда я думаю о тебе, у меня тоже все становится твердым. Даже если я за рулем или подписываю документы. Или просто сижу за столом. – Пусть так будет всегда, – вздохнул Джонни, обнимая его. Это могло длиться сколько угодно, но Робби нуждался в разрядке, поэтому через пару минут он начал двигаться быстрее, и Джонни старался встречать его каждый раз, чтобы ощущения были сильнее. Он знал, что Робби нравилось не только то, что испытывало тело, но и то, что крылось в этих встречных движениях – взаимность. А потом Джонни на несколько мгновений отключился, как это происходило с ним обычно – он очень хотел остаться с Робби, но все равно на очень короткое время будто оказался там, где не было вообще никого, кроме него одного. Да и он сам, казалось, был не в человеческой форме, а кем-то или чем-то другим. В пояснице и низу живота будто разлилось тепло, и щекочущее ощущение, которое таилось внутри, распустилось и пришло к завершению, заставив его напрячься всем телом. Когда Джонни окончательно пришел в себя, Робби был в нем – они лежали в сцепке, и Робби благоразумно держал его, крепко прижав к себе обеими руками. – Мы без презерватива, да? – скользя пальцами по его волосам, спросил Джонни. Спать хотелось просто безумно, и он с трудом держался, поскольку помнил, что Робби не мог перенести, если он отстранялся или закрывался от него во время сцепки. Мысль о презервативе была ленивой и даже не встревожила его – она просто плыла в сознании и не вызывала ничего, кроме слабого интереса. Джонни все еще был пьян, и то, что Робби целовал его грудь и плечи, казалось ему чем-то фантастическим – очень приятным, похожим на долгий и не очень сильный оргазм. – У меня его нет с собой, прости, – прошептал Робби. – Мне действительно очень стыдно. – В этом столе у тебя есть выпивка и сигареты, но нет презервативов, – указывая пальцем на стол, улыбнулся Джонни. – Надо пополнить его нужными вещами. А еще положить походный ножичек с крючком для открывания консервных банок. Робби засмеялся, приподнимаясь над ним и глядя с такой нежностью, словно Джонни был младенцем в розовых пеленках. – Ты невероятный. Как живет Филипп, который потерял тебя? Как он может жить после этого? – А с ним я был другим, – сказал Джонни, прикладывая ладонь к его лицу. – Я боялся его и никогда не шутил. Мы всегда ссорились. А когда он злился, то не уходил подальше, как ты сегодня, а наоборот… приближался, держал меня. Иногда бил. Редко. Но всегда кричал – каждый раз, когда злился. Он вслепую нашарил свою рубашку, которую Робби стянул с него до этого, и набросил на плечи Робби, потому что окно все еще было открыто, а они уже начали остывать. Почти лежавший на нем сверху Робби согревал его и закрывал от сквозняка, а сам оставался беззащитным – его рубашка промокла от пота и не могла спасти от холода. – Чтобы я не простыл? – спросил Робби, улыбаясь. – Да, – кивнул Джонни. – Я читал, что если альфа простужен и при этом в гоне, это всегда очень страшно для него. – Спасибо, – взяв его руку и поцеловав кончики пальцев, поблагодарил Робби. – Если бы ты шутил с Филиппом или смеялся с ним, сейчас он сошел бы с ума, оставшись без тебя. – Значит, ты сойдешь с ума, если я пропаду? – уточнил Джонни, касаясь пятна на шее Робби. Он впервые оставил на нем свой след, и даже сам не помнил, как это произошло. Ему совсем не было стыдно, да и жалеть Робби он не собирался, поскольку тот сам всегда расцвечивал его шею и плечи огоньками засосов. Следуя за своими мыслями, Джонни невпопад добавил: – Так тебе и надо. Робби засмеялся, целуя его в шею и поднимаясь чуть выше, к линии челюсти. – Чего мне надо? Сойти с ума? Если ты уйдешь, конечно, это со мной случится. Не буквально – так-то я в своем уме останусь, но уже никогда не буду таким, как сейчас. Буду каким-то другим. Может быть, не стану злобным и желчным, но все-таки с вот этим самым Робби, которого ты сейчас обнимаешь, придется попрощаться. В каком-то роде я сойду с ума. – Нет, этого не случится, – подлезая руками к его талии и прижимая к себе, уверенно сказал Джонни. – А так тебе и надо – это было про засос. У тебя на шее. Мне нравится, как он выглядит. Я сделаю еще один такой или даже не один. – Окажи любезность, сделай еще хотя бы парочку, – попросил Робби. Сцепка длилась и длилась, и Джонни устал обниматься – ему хотелось спать, потому что лежать под Робби было тепло и безопасно, а звуки голосов, доносившиеся с первого этажа бара, действовали успокаивающе. Ровный гул голосов говорил, что сейчас они были не одни в этом здании – они не были оторваны от людей, а находились в большом городе. И дверь не была заперта. Иногда Джонни не любил запертые двери. Потом, правда, настроение изменилось, и когда сцепка все-таки закончилась, Джонни аккуратно высвободился и подошел к окну – наконец, удалось закрыть его. – Дверь закрою я, – сказал Робби, который уже тоже поднялся с дивана. – И хочу попросить тебя кое о чем. – Я слушаю, – улыбаясь и возвращаясь к дивану, ответил Джонни. – Когда мы вернемся домой… пожалуйста, не запирайся в ванной или вообще в любой другой комнате. Конечно, ты можешь закрыть дверь. Но не запирай ее на задвижку. Это может меня разозлить. Только на время гона. Хорошо? – Ладно, – пообещал Джонни. – А мы действительно пойдем домой? Мне кажется, что ты сейчас не хочешь никуда выходить. – Пока у меня просветление, я еще неплохо себя чувствую. Но через минут десять опять накроет. Ты уже протрезвел? – Похоже, что да. Правда, не полностью. Чуть-чуть остается. Стоило только сказать, что опьянение почти сошло, как оно стало возвращаться. Может быть, остатки алкоголя соединились с возбуждением, проснувшимся очень быстро – Джонни не понимал того, что с ним происходило, но ничего не боялся. По каким-то причинам страх не отпускал именно Робби. За следующие несколько часов Джонни понял, что Робби очень нуждался в нем сейчас, но боялся своего гона – того, что причинит боль или вред, что испугает или оттолкнет от себя его. Ему было важно, чтобы Джонни кончал каждый раз вместе с ним, и он делал для этого все возможное, он был нежным и внимательным, но иногда срывался и становился неуправляемым, хотя даже в такие моменты все равно не пугал – скорее, вызывал восхищение. Потом, опомнившись, он принимался извиняться и заглаживать вину, которой на самом деле не было, и Джонни заверял его в этом как мог, но не успевал убедить, потому что Робби опять терял голову от прикосновений и поцелуев, и все повторялось. – Все в порядке, малыш, – целуя его измученную шею и поглаживая внизу, просил Робби, когда Джонни уже не мог ничего сделать. – Я не хочу кончать один, я подожду тебя. – У меня уже нет сил, и, кажется, во мне вообще ничего не осталось, – сказал Джонни. – Но я хочу увидеть, как это сделаешь ты. Если бы Робби мог остановиться, он бы это сделал, но сейчас его природа требовала своего, и он продолжил, причем в нем совсем не ощущалось усталости. Наблюдать за ним было интересно и волнительно, и Джонни держал руку на его плече, стараясь если не увидеть все, то хотя бы почувствовать. До этого собственное тело, которое становилось чувствительным и податливым, мешало ему сосредоточиться и понять Робби по-настоящему, но теперь все было иначе. В руках не оставалось сил – Джонни не мог прижаться к нему, не мог схватиться за него как следует. Оставалось только лежать и смотреть, и именно это позволило ему осознать, насколько уязвимым был Робби – как сильно он хотел быть именно с Джонни, как много зависело сейчас от того, что они были вместе. – Я люблю тебя, – сказал Джонни, когда Робби остановился, каким-то чудом успевая выйти до сцепки. – Я люблю тебя, и хочу быть здесь. Слышал ли его Робби? Наверное, нет. Он был оглушен своими ощущениями, и без сил упал на него, тяжело дыша и прижимаясь бедрами к его бедрам так, что Джонни ощущал его напряженную плоть. Сейчас нельзя было двигаться или пытаться отстраниться – Робби не повязал его, и поэтому мог разнервничаться, боясь потерять его. Зная, что сейчас это было безопасно, Джонни воспользовался последними секундами, которые Робби проводил между жизнью и смертью, и прошептал, запуская пальцы в его волосы: – Мой альфа. Это было стыдно сказать даже самому себе, но сейчас он разрешил себе ни о чем не думать. Когда еще можно было позволить себе эту слабость? * Такси теперь можно было бы поймать только утром, часов в шесть или даже в половине седьмого. До этого момента дороги оставались пустыми, и Робби отказался от мысли поехать домой прямо сейчас. Джонни очень устал, и засыпал буквально на ходу, поэтому к залу бара его пришлось отнести на руках. Можно было и оставить его лежать на диване, но Робби боялся, что так он совсем ослабнет – им обоим нужно было выпить чего-нибудь сладкого и желательно питательного. Он знал, что Рэймонд делал молочные коктейли для девушек, не переносивших алкоголь, но приходивших с компанией друзей. Возможно, где-то оставалось сгущенное молоко. Закутанный в его старый плащ Джонни сидел прямо на стойке и сонно обводил глазами полки. – А откуда этот плащ? – спросил он, оглядываясь и рассматривая пустой и убранный зал. – Рэймонд закрыл нас? – Плащ висел еще с прошлой весны. Рэймонд закрыл бар пару часов назад, если я все правильно понял, – ответил Робби, доставая из-под стойки банку сгущенного молока и вспоминая шутку про походный ножик с крючком для открывания консервов. Сейчас это уже было не смешно, потому что он не знал, чем открыть банку. Джонни продел руки в рукава и сладко потянулся, привлекая его внимание. – А можно же одно окно открыть? – спросил он, болтая босыми ногами. – Можно, – оставляя банку на стойке, кивнул Робби. – Но не вздумай раскрывать плащ. – Там за окном на улице фонари. Очень красиво. Мне нравятся фонари и их желтый свет ночью. Робби скатал жалюзи, поднимая к самому карнизу, а когда вернулся, Джонни уже открыл молоко и даже достал с ближайшей полки коробку с оставшимися тостами. Уж он-то знал, что тут где лежало – даже нашел ключ для консервов. – Больше ничего здесь нет, – сказал Джонни. – Есть еще фруктовые сиропы. И медовый сироп, если хочешь. – За медовый сироп Рэймонд меня убьет, – засмеялся Робби. – Бар, конечно, мой, но кое-какие вещи в нем принадлежат Рэймонду. Джонни протянул ему один тост и вынул из специальной сушки ложку для молока. Свет горел только над стойкой, так что отсюда можно было хорошо разглядеть фонари – ближе к стеклам зал погружался в полумрак, и улица хорошо просматривалась изнутри. Соседние магазины были закрыты, их витрины были завешаны такими же рулонными жалюзи, а кое-какие стекла закрывались металлическими ставнями. Улица была тихой и пустой, и только свет фонарей придавал ей глубину. Без него можно было бы подумать, что они смотрели на плоскую картину. – Здесь очень красиво, – почти прошептал Джонни. – Я все время думал, что было бы неплохо однажды остаться в баре и посмотреть, как все выглядит, когда нет остальных. Теперь эта маленькая мечта сбылась. – Хорошо бы и другие твои мечты начали сбываться, – улыбнулся Робби. – Сбудутся когда-нибудь. Самая большая – найти всех… всех ребят с фермы. Это было бы лучше всего. Робби немного помедлил, не зная, стоило ли говорить об этом прямо сейчас, но потом решил, что его может слишком сильно унести в любой момент, и поэтому следовало рассказать обо всем как можно скорее. – Я видел двух твоих братьев, – сказал он, подтягивая Джонни ближе к себе. – Митчелла и Феба. Митчелл сейчас в безопасности, и Феб, надеюсь, тоже. Джонни посмотрел на него так, словно ничего не понял, но уже в следующую секунду его взгляд начал наполняться осознанием. Конечно, посыпались вопросы. Точно ли ты уверен, что это Митчелл и Феб? Где они? Хорошо ли они себя чувствуют? Они попали к плохим людям? Робби объяснил все, насколько хватило терпения. Он рассказал о Милтоне и его дневнике, о том, что искал Митчелла, но не мог найти. Рассказал о ферме Колетт и Фебе, сидевшем в подвале. О том, что отдал Митчеллу документы, а потом доверил Феба человеку, в доме которого нашел Митчелла. Джонни слушал внимательно, и поток его вопросов прекратился – он просто слушал и даже не ел все это время, хотя когда Робби выносил его из кабинета, он буквально дрожал от голода. – Так значит, ты их видел? – накрывая своей ладонью его руку, лежавшую на стойке, тихо спросил Джонни. – Я тоже хотел бы увидеть. Хоть одним глазом. – Через некоторое время я привезу их сюда, – пообещал Робби. – У Митчелла есть документы, а насчет Феба мне сказать еще нечего, но этот вопрос тоже можно будет как-то решить. Я сделаю все, чтобы ты их увидел. Он встал рядом с Джонни, и тот прижался лбом к его плечу, все еще сидя на стойке и держась за его руку. – А можно мне самому поехать и увидеть их? Робби знал, что он попросит об этом. Он также знал, что Джонни совершенно точно не специально выбрал этот момент, чтобы попросить, но именно сейчас Робби не мог отказать ему даже в этой безумной и очень опасной просьбе. Как он мог сказать ему «нет», даже зная, что Джонни хотел вернуться в страну, где жил Филипп? Джонни и сам прекрасно все понимал и помнил. Его желание увидеть братьев было слишком велико, он не мог усидеть. – Завтра я позвоню в школу и отпрошу тебя на десять дней, – положив руку на его затылок и целуя в висок, сказал он. – Десяти дней должно хватить, чтобы поехать в Аммос, навестить всех, а потом вернуться. Джонни засмеялся и обнял его за талию, притягивая ближе. Им еще предстояло вернуться в кабинет и немного поспать, а потом поймать такси и вернуться домой. Сейчас, когда его кровь все еще бушевала, обостряя любые чувства, Робби не мог даже думать о поездке в Аммос – ему казалось, что как только Джонни приблизится к границе, Филипп обернется вороном, прилетит и украдет его. Этот абсурдный страх был бы гораздо слабее, если бы не гон, но сейчас Робби ничего не мог изменить. Все, что он мог – обнимать Джонни в ответ и просить его, чтобы он не отходил от него ни на шаг.