Джонни и Артур

Сентябрь 1948 В этом доме было слишком мало работы – Феб и Митчелл справлялись за полдня, а потом не знали, куда себя деть. Феб подозревал, что до его появления Митчелл распределял работу на целый день, а потом спокойно все выполнял, но теперь их было двое, и такой порядок не получался. И все-таки не хотелось сидеть, сложа руки. Это было бы мучительнее, чем что-либо еще – чем все, что вообще можно представить. Феб чувствовал, что был обязан этой замечательной семье, в которой к нему так хорошо относились – ему сразу же дали одежду, начали учить. Он и Митчелл постоянно завтракали, обедали и ужинали вместе с хозяевами, и к ним вообще не относились как к чужим людям, хотя когда у Колетт бывали наемные рабочие, они ели отдельно от семьи. Нужно было хоть как-то благодарить Рассела, Розу и их детей за гостеприимство, и поэтому Феб трудился изо всех сил, но работы не хватало. Даже ежедневная стирка была совсем небольшой, а о приготовлении еды заботилась сама Роза – им приходилось только помогать ей. Это было странное время, и всего за несколько дней Феб совсем извелся, не зная, как ему себя вести. В выходной Мартин, второй из сыновей Рассела, принес ему спортивную обувь и попросил выйти с ним на заднюю дорожку, проходившую за домом. Днем по ней почти не ездили машины, и можно было пробежаться. – Отец сказал, что ты бегаешь как настоящий спортсмен, – сказал Мартин, сидя на ступеньках у задней двери дома и завязывая шнурки. О, какой стыд… – Не всегда, – ответил Феб, краснея от одних только воспоминаний о том, как он заставил почтенного человека бежать за ним и едва этим не убил. Правда, с Мартином бегать было весело – он был действительно быстрым и легким. Он очень хорошо бегал, и в свои пятнадцать довольно быстро научился догонять семнадцатилетнего Феба. С ним было весело, он умел хорошо шутить, был очень простым и разговорчивым. Все дети Рассела и Розы были удивительными – они умели так много всего, о чем Феб даже не слышал. Правда, Марисса обещала ему, что он тоже обязательно все это освоит, поскольку начнет учиться прямо сейчас. Она была шумной и очень живой, и Феб мог поклясться, что никогда не видел детей, похожих на нее – казалось, что Марисса умела присутствовать в трех местах одновременно. В дни, когда Роза уходила за покупками, Марисса переодевалась в штаны, которые раньше принадлежали Мартину, и без труда влезала на деревья. Это был секрет – родителям об этом знать не полагалось, хотя Митчелл и предупредил ее, что если она однажды сорвется, родители все равно узнают. Марисса говорила, что делала это уже очень давно, и с ней ни разу ничего не произошло. У него оставалось еще очень много вопросов, ответы на которые не мог дать ни Митчелл, ни Роза, всегда охотно с ними беседовавшая, ни даже Рассел, который знал куда больше, чем можно было представить. Феб старался не надоедать им своим присутствием, и чаще всего он и Митчелл прятались где-нибудь, чтобы оставаться незаметными – не хотелось мешать жизни семьи. Правда, почти каждый раз их находила Марисса, которая приносила им свои книги или альбомы для рисования. Рисовать Фебу понравилось – для этого не было нужно учиться, это мог делать каждый. Взглянув на его первый рисунок, Марисса сразу же сказала, что он справлялся лучше, чем Морис, хотя тот уже поступил в последний класс в школе. По вечерам они много говорили с Митчеллом, и это было любимым временем Феба. Он страшно истосковался по старшему, и теперь не мог утолить свою жажду общения с ним. Узнав о судьбе Касси, Феб долго плакал и не мог успокоиться. Как и все дети с фермы, он с самого детства знал, что наложить на себя руки – значит, совершить великий грех, который не простится никогда. Митчелл рассказал ему все, не скрывая и того, что считал своей виной, но Феб думал иначе – он был уверен, что Митчелл своим присутствием скрашивал дни Касси. Если бы рядом не было Митчелла, Касси, возможно, просто сошел бы с ума. – Умереть, оставаясь собой – не так страшно, как если бы кто-то сошел с ума и больше не мог понимать себя, – сказал Феб, когда они лежали ночью без сна и снова говорили. – С нашим Касси этого не случилось, но я знаю, что бывали и такие случаи. Тот второй, что купил меня, а потом вернул, говорил – у него как-то раз свихнулся мальчик. Не хотел бы я оказаться на его месте – спятивший человек совсем ничего не понимает, с ним творят ужасные вещи, а он даже не знает этого и все разрешает. С Касси не случилось этого. Все благодаря тебе, Митчелл. Феб рассказал о людях, покупавших и вернувших его. Первый продержал его три месяца, и за это время успел использовать его только три раза, но потом Феб напал на него с ножом, думая, что лучше убьет его, чем будет терпеть дальше. Второй держал его два месяца и успел вволю поиздеваться, прежде чем Феб сумел раздобыть веревку и спуститься из окна – его держали на третьем этаже, в квартире без балкона, так что среди соседей поднялся переполох. Испугавшись, что полиция прознает о его делах, покупатель вернул его, перед этим хорошенько поколотив. Впрочем, от первого покупателя Феб также вернулся больным, но во второй раз он чуть не умер. В первый раз он не понимал, чего от него хотели, и решил, что его просто по ошибке отправили к человеку с черным сердцем – он подумал, что Няня Колетт была обманута этим человеком, а когда его вернули, казалось даже, что Няня Колетт была к этому причастна и хотела спасти его. Во второй раз Феб был умнее, да и покупатель попался болтливый. Он выболтал все об омегах, стал ждать истечения, называя его просто течкой, и говорил, что когда Феб утратит привлекательность, он отправит его на ферму, где держат омег, что рожают детей. Так и сказал – что есть место, где омеги постарше рожают детей, а этих младенцев потом рассылают по приютам. Митчелл попросил его рассказать это Расселу, и они даже договорились, что Феб сделает это на следующий день, но утром случилось неожиданное, и этот план как-то потускнел. Утром, еще до отъезда Рассела и мальчиков, Роза сообщила, что к ним ехали Гаспар и Артур. Это были хорошие новости – Артур навещал их каждый день, но обычно не задерживался и уж тем более не приезжал так рано. Феб каждый раз надеялся побыть с ним подольше, но Артур говорил, что не должен был надолго оставлять дом и своего супруга. У него с Гаспаром была настоящая семья, и Фебу было любопытно, как им обоим жилось – что это была за жизнь, в которой была любовь, и ужины вдвоем, и сон рядом в кровати. Артур не мог всего этого объяснить, но когда он смотрел на Гаспара или говорил о нем, его глаза начинали светиться, и Феб понимал, что он был счастлив. Этого было достаточно. Но тем утром Артур приехал совсем другим. Как только он вышел из машины, Митчелл повернулся к Фебу и сказал: – Артур улыбается. Артур улыбался и до этого, но эти улыбки совсем не походили на те, что Феб и Митчелл видели, когда еще жили на ферме. Конечно, назвать Артура хохотуном ни у кого не повернулся бы язык, но он умел улыбаться лучисто и тепло – так, словно был счастлив за весь мир. Такое случалось с ним, когда они работали вместе, слушали радио или лежали вповалку в скошенной траве и мечтали превратиться в каких-нибудь птиц или животных. Но чаще всего он улыбался так, когда они шептались с Джонни. – Джонни здесь, – сказал Феб за секунду до того, как Джонни действительно вышел из машины. Радость была такой неожиданной, что Феб растерялся всего на мгновение, а потом увидел человека, один вид которого пригвоздил его к месту. Он уже видел этого человека однажды – этот мужчина так перепугал его, что Феб решил, что лучше умереть, чем попасть к нему в руки. Это было странно, ведь человек ничего ему не сделал и даже не посмотрел на него как следует – он просто показался на глаза, но Феб запомнил это чувство очень отчетливо. Его словно ударили в грудь – он помнил, что прижался к стене и только из-за этого смог устоять на ногах. Что этот незнакомец делал рядом с Джонни? Митчелл повернулся к нему и приподнял брови, как бы спрашивая, что случилось, и Феб сказал: – Рядом с Джонни странный человек. Я его боюсь. Было жаль, что радость встречи была немного омрачена этим чувством, но Джонни и Артур быстро прошли во двор, и Феб уже не мог устоять на месте. Сегодня вид этого человека уже не настолько сильно пугал его, либо на страх почти не оставалось сил, потому что встретиться с Джонни все же было очень приятно, и сердце Феба все равно наполнилось счастьем. Джонни побежал к ним, и они почти одновременно спрыгнули с крыльца, чтобы встретить его. – Митчелл, Феб, – обнимая их разом, прошептал Джонни, а потом заливисто и громко засмеялся. На всей ферме только Джонни умел смеяться так громко и весело. Этот звук был неповторимым, и Феб почти расплакался, услышав его – до этого он и подумать не мог, что так скучал по смеху Джонни. – Я люблю вас, ребята, – обнимая их и продолжая смеяться, говорил Джонни. – Я так сильно люблю вас, словами не передать. Когда Митчелла забрали с фермы, Феб старался держаться поближе к Джонни. Он понимал, что не мог стать ему ближе, чем Артур, но он отчаянно нуждался в тепле и надежде, которые неизменно сопровождали Джонни даже в минуты самой отчаянной опасности. Джонни никогда не сомневался, что у них все будет хорошо, а плохие дни обязательно закончатся. – Джонни, ты жив, – целуя его лицо, шептал Митчелл. – Ты нашел нас. Для Митчелла Джонни был маленьким, и это было заметно – возможно, он относился к нему иначе, чем к Фебу, но все же считал его малышом. Для Феба Джонни был старшим – тем, кто защищал и нянчил его, пока не покинул ферму. – Тебя обижали? – спросил Феб, касаясь его лица. Теперь они были почти одного роста, Феб был даже немного выше. – Человек, что забрал тебя – каким он был? – Обычным, – ответил Джонни, сжимая их крепче. – Не хочу о нем вспоминать. Артур и Джонни, Митчелл и Кассиус – все они попали к негодяям. Как и Феб. Дважды. Это был чей-то злой умысел. Потом их завели в дом, и там Джонни познакомился со всем семейством Рассела. Он был совсем другим – его можно было узнать, но в целом Джонни казался совершенно новым человеком. Его речь, взгляд, даже то, как он держал спину – изменилось почти все. Джонни никогда не был трусом или робким мальчиком, но сейчас он выглядел иначе, совсем не походил ни на кого из них – он сразу же поблагодарил Рассела за то, что он заботился о Митчелле и Фебе, пожал руку каждому из детей и Розе. Он улыбался всем им и держался так, словно не был омегой с фермы, а совсем обычным человеком – таким же, как Гаспар, Рассел и Роза. Человека рядом с ним звали Робби, и он, очевидно, понял, что Феб как-то выделял его своим недоверием. – Прости, при нашей первой встрече я был в не лучшей форме, – сказал он, кивнув Фебу и даже не пытаясь протянуть ему руку. – У меня начинался гон, который плохо заглушался таблетками. Тебя испугал именно он. После его слов в комнате повисла тишина, которую Феб не понимал, но чувствовал ее тяжесть. Наверное, почти все присутствовавшие понимали природу этой тишины. Возможно, Марисса и Феб составляли небольшое исключение. – Робби альфа, – взяв его за руку, очень просто и с легкой улыбкой сказал Джонни, первым нарушая молчание. – А гон уже закончился. – Боже, вот это честь, – всплеснула руками Роза. – Настоящий альфа в нашем доме? Фантастика. Феб знал об альфах, но не понимал почти ничего из сказанного. Впрочем, бояться было нечего – он не сомневался, что позже ему все объяснят. * Предпочтя оставить квартиру за собой и внести оплату на три месяца вперед, Робби все же собрал свои вещи и перевез их к Гаспару – там теперь был Джонни. Там было безопасно, ведь, как и обещал, Гаспар позаботился об охране, пригласив человека со своего завода. Вернувшись в тот дом к обеду, Робби оставил коробку с вещами из офиса, а потом, не меняя рубашку, вышел к дороге и поймал такси. Это было сложно, поскольку на такой окраине машины ездили редко, так что к Расселу он приехал в половине второго – довольно поздно. Ему было неловко, поскольку из-за этого опоздания обед в целом задержался – за стол без него не садились. Еще утром он оставил там Джонни, который теперь выглядел совершенно счастливым. Робби и предположить не мог, что Джонни мог быть таким – улыбаться настолько часто и так по-детски открыто, обнимать других людей, говорить с ними одним взглядом. Теперь, воссоединившись с братьями, Джонни как будто разрешил себе жить, и Робби подумал, что перед этим человеком ни у кого не было шансов, и дело было вовсе не во внешности, которая, конечно же, была очень милой. Джонни и Артур не разлучались почти ни на минуту, и Робби заметил, что Митчелл и Феб были такими же дружными. Теперь, когда Феб больше не сидел в подвале, Робби удалось его рассмотреть – это был красивый мальчик с большими серыми глазами и безупречным профилем. Что-то в его внешности немного настораживало Робби, но сейчас он жил под слишком большим грузом переживаний, и не мог разобраться в этом тонком чувстве, иногда маячившем на краю сознания. Феб не раздражал его своим лицом, но каждый раз, видя его, Робби чувствовал тревогу. После ужина его дела подошли к концу, и Рассел с Гаспаром, которые были вольны распоряжаться своим временем как угодно, предложили ему удалиться в кабинет. Они поговорили о том, как именно прошло возвращение Феба, и Рассел заодно рассказал, каким образом ему удалось почти выкупить Дина – мальчика он еще не видел, но очень надеялся забрать его уже на этой неделе. – Волнительное дело, – сказал Рассел, усаживаясь на диван и поправляя брючины. – Не могу представить, как это будет, и поэтому нервничаю. В моей размеренной жизни редко случается что-то непредсказуемое. Но встряски, конечно, иногда нужны. – Спасибо, что забрали Феба, – еще раз поблагодарил Робби. – Не знаю, как я смог бы продержаться эти несколько дней в Петрии, если бы он продолжал сидеть в темноте и сырости. Надеюсь, его здоровье не пострадало. – Он хорошо себя чувствует, – заверил его Рассел. – Моя жена разбирается в медицине, – с гордостью добавил он. – Она сразу же его осмотрела. – У него есть документы? – спросил Робби. Гаспар, который сидел на стуле рядом со столом и читал бумаги, оторвался от своего занятия и сказал: – Нет, у Феба пока что нет документов. Мы будем решать этот вопрос, когда вытащим Дина. Обращаться в городское управление дважды по идентичным вопросам – не лучшая идея. Конечно, достать документы Феба можно было бы и по-другому – например, обратившись к его последнему покупателю, но нам не хочется связываться с неприятными типами и лишний раз показывать лица. – И вы отправите запрос в городское управление? – уточнил Робби. – Не кажется ли вам, что это довольно рискованная задумка? – Нет, это безопасно, – покачал головой Гаспар. – Наша тетушка не так давно вышла на пенсию. Несколько лет назад. До этого она тридцать пять лет проработала в бюро при городской администрации, у нее есть хорошие связи. Через нее можно будет восстановить «утерянные» документы Феба и заказать паспорт для Дина. – Заказать паспорт? Дин будет числиться умершим, – не понял Робби. – Как можно получить документы на умершего человека? – Можно получить документы даже на никогда не рождавшегося человека. На книжного персонажа. На воображаемого друга. На кого угодно, – ответил Гаспар. – Просто нужно знать правильных людей и давать достаточно денег. В нашем случае, можно сказать, повезло. Дин получит свидетельство о рождении, а паспорт, если получится отправить его в Петрию, у него будет уже тамошний. Такое случается – человека считали умершим, даже опознали и похоронили, а потом он возвращается, и его восстанавливают в реестрах. Ошибочка вышла, извините, виноваты. Вы, наверное, о таком не слышали. А мы с детства слышим самые невероятные истории о том, как жены получают пенсии за умерших мужей или даже соседей – разумеется, по доверенности. Наша тетушка накопила немало таких вот сюжетов для фильмов. Жаль, ни у одного из нас нет писательского таланта, а Артур пока что не заинтересовался этими историями. Думаю, через несколько лет можно будет предложить ему написать книгу. – Так ваша тетушка может страшные дела вершить, – предположил Робби, отмечая, что в этом кабинете Гаспар выглядел иначе, чем в своем собственном. Возможно, дело было в том, что сейчас все были в сборе – в этом доме были все дети Рассела вместе с его супругой, Артур и Джонни со своими братьями. Время было на редкость мирным и спокойным, а ведь шел понедельник, и неделя только началась. Ощущение было, словно выходные протянулись еще на день, и можно было расслабиться. – Через нее же мы проверим списки омег из тетради, если ее удастся заполучить, – сказал Рассел. – Теперь, когда появились вы и Джонни, мне будет спокойнее отпустить Гаспара на ферму к Фелиции. Возможно, так будет действительно безопаснее. Когда тетрадь окажется у нас, мы выпишем все имена проданных ранее омег, а потом отправим этот список тете, чтобы она выяснила, на кого из них оформлялись свидетельства о смерти или заявления о пропаже. Так будет легче понять, с кем нужно работать – каких ребят нужно искать, а каких уже нет. – Боже… вот это сложная работа, – только и смог сказать Робби. – Как я понял из сделки с Колетт, омега стоит целое состояние. Это большие деньги. Удивительно, что покупатели их не берегут. Гаспар вздохнул и подвинул к себе вазу с финиками, стоявшую на столе. – Удивительно, что не все из них решают отбить деньги назад через продажу. Как это случилось с Кассиусом, – сказал он. – Томас, видимо, был слишком труслив, чтобы показывать Артура кому-то, а Филипп, скорее всего, очень дорожил Джонни. Милтон привязался к Митчеллу, но продавал Кассиуса. Сколько еще таких? Я даже не могу предположить. Наигравшись, вполне можно решить, что омеге пора оправдать вложенные в него деньги. Люди обычно очень жадные. С этим было невозможно не согласиться. Еще год назад Робби думал, что знал о людях достаточно, чтобы следить за ними во время переговоров и давить на слабости, но сейчас перед ним открывались совершенно другие стороны жизни. Жизненный опыт Гаспара и Рассела был другим – они жили дольше и видели больше. К тому же, они выживали в стране, где было много несчастных людей – когда населению подрезают крылья, это никого не делает радостнее. Возможно, люди в Аммосе даже сами не знали, насколько они были несчастны – отсутствие какого-либо выхода во внешний мир делало их слепыми, они не умели понимать свои потребности, и от этого чувствовали неудовлетворенность, потому что желание жить хорошо никуда не исчезало. Продают людей и в богатых странах – везде человек стремится воспользоваться человеком. Но в местах, где отсутствует удовлетворение, стремление утвердиться за счет беззащитного становится сильнее – исчезают другие пути для получения удовольствия от жизни. Ограниченность заостряет все темные стороны человека – находясь в коробке, он уже не может сосредоточиться ни на чем другом, кроме своих желаний. После этой содержательной беседы они вышли к остальным, и обнаружили, что в гостиной Мартин читал вслух повесть, которую ему задали в школе, а Марисса слушала, уложив голову на колени Митчелла и обнимая диванную подушку. Роза сидела в кресле и листала книгу с репродукциями картин из зарубежного музея. Морис сидел на полу и собирал самолет из картонных деталей, изредка бросая ревнивые взгляды на Мариссу и Митчелла. Робби даже стало интересно, лежала ли она когда-нибудь на коленях старшего брата с такой же безмятежностью, как сейчас у Митчелла. – Артур и остальные в комнате для детей, – сказала Роза, приспуская очки на кончик носа и глядя на них. – Там горит свет, ты быстро найдешь ее, дорогой. Очевидно, слова предназначались Робби – Гаспар и Рассел хорошо знали этот дом и не нуждались в указателях. Поблагодарив ее, Робби вернулся в коридор и увидел, что в самом конце действительно горел свет – он проходил через щель, оставленную полуоткрытой дверью. Он целый день не видел Джонни – разве что, только за обедом, но это было не очень долго, и его постоянно отвлекали. К тому же, тогда Джонни сидел между Артуром и Фебом. Подойдя к двери, Робби хотел негромко постучаться, но не решился – в этой комнате картина была еще более идеальной, чем та, что открылась перед ними в гостиной. Все трое сидели на полу, и Джонни обнимал и нянчил Феба, как обычно это делают с младенцами, а Артур смотрел на них и смеялся. Подошедший к двери Рассел тоже не стал мешать им, но остановился рядом с Робби, глядя внутрь и широко улыбаясь. Джонни целовал лицо и виски Феба, очень крепко обнимая и раскачиваясь вместе с ним. Он что-то приговаривал, но до двери его слова не долетали – они оставались между ними тремя, и заставляли Артура и Феба смеяться чуть громче. Это выглядело странно и умилительно одновременно, поскольку Феб был одного с Джонни роста, и внешне они теперь походили на сверстников. – Никогда не видел, чтобы Митчелл так с ним тетёшкался, – шепотом, почти не издавая ни звука, сказал Рассел. – Пойдем отсюда. Уже в коридоре, отойдя на приличное расстояние, он добавил: – Удивительно, но я только сейчас понял, что Феб еще ребенок. С Митчеллом он выглядит как взрослый. Робби никогда не видел Митчелла и Феба без Артура или Джонни, поэтому ничего сказать не мог. Он беспокоился о пятнице, к которой ему еще предстояло подготовить Джонни, и впереди зияла полная неопределенность. * Дорога была страшно знакомой – Джонни сидел в машине, застыв и прижавшись к спинке. Его руку сжимал Артур, и это немного помогало, но сердце все равно колотилось как сумасшедшее. Даже в сумерках эти места выглядели знакомо – здесь почти ничего не изменилось. Джонни отчаянно ловил каждый поворот, каждый забор, каждый столб – все было родным и понятным. В детстве он часто ходил по этим местам с разными поручениями – в основном один, но иногда и в компании кого-нибудь с фермы. И все-таки не верилось, что они возвращались сюда через почти четыре года. Робби объяснил ему, зачем они ехали на ферму – они говорили об этом ежедневно с самого вторника, и за это время Джонни узнал почти все, что было необходимо. Они обсуждали это и с Артуром, и все вместе, собираясь за ужином, когда Гаспар возвращался с работы. Все эти дни Робби тоже выходил из дома днем – продолжал ездить в свой бывший офис, поскольку в его руках было слишком много всего, чтобы он мог передать все за один день. Он привез вещи Джонни из квартиры и оставил их в доме Артура, хотя недостатка в одежде не было – Артур делился своим гардеробом без оглядки. Впрочем, Джонни немного стеснялся Гаспара, а потому старался носить свою одежду, чтобы не выглядеть слишком наглым. Они несколько раз навестили Феба и Митчелла, продолжавших жить у Рассела, но заранее решили, что ничего не будут им рассказывать о визите на ферму – незачем было заставлять их переживать. В остальное время они сидели в саду, и Артур обстругивал доски и мастерил маленькие ящички, а Джонни смотрел на него и говорил. Поговорить было о чем – о жизни в Петрии, о Филиппе, о том, как он видел Артура почти во всех блондинах подходящего роста и телосложения. Джонни выложил, как научился читать, и Артур сказал, что никто другой не догадался бы копить буквы по одной – только Джонни, который с самого детства мечтал о книгах, мог так упорно этим заниматься. Слова были очень приятными, но незаслуженными – Джонни был уверен, что нашлись и другие люди, которые учились читать так же, как и он. Стараясь отвлечься от волнения, сопровождавшего их все дни со вторника до самой пятницы, Артур рассказывал свои сказки, которые теперь мог записывать. Он не показал свою тетрадь с записями, и Джонни понимал его – у каждого человека должны быть тайны. Слушать было тоже интересно, и за устные пересказы он был очень благодарен Артуру. Теперь то, что он создавал, было уже трудно назвать сказками – скорее, это были рассказы о самых обычных людях, пусть даже и попадавших в разные необычные места. По этим сказкам Джонни ловил отголоски боли, жившей в сердце Артура, отдавшего три долгих года человеку, считавшему его животным. Теперь все закончилось – для них двоих уже точно. Но оставались и другие, страдавшие гораздо дольше. По пять, десять, пятнадцать лет! Что с ними стало? Были ли они живы или их умертвили за ненадобностью? Джонни надеялся, что тетрадь, которую они заберут с фермы, могла бы помочь им найти ответы. Как много работы выпало Робби, шедшему от самого начала вслепую? Он не был полицейским, о которых Джонни иногда читал книги, он не был даже детективом, о которых еженедельно публиковались рассказы в газетах. Робби был обычным человеком, у него даже не было пистолета и наручников, не было ничего, кроме желания помочь людям. От этих мыслей сердце Джонни переполнялось гордостью и любовью – он понимал, что встретил человека, достойного уважения и доверия. Но стоило ли думать об этом прямо сейчас, когда впереди была встреча с Няней и Фермером? От одной только мысли об этом переставало биться сердце – Джонни ужасно боялся, что поведет себя неправильно или просто упадет в обморок от одного их вида. Несмотря на то, что прошло много лет, он все еще очень сильно их боялся. Артур рассказывал, что видел Фермера в этом году, и по его словам Джонни понял, что теперь тот выпивал даже днем, да и вел себя еще хуже, чем раньше. Он никогда не понимал своих чувств к этому человеку – в детстве и отрочестве Джонни уважал Фермера за трудолюбие и множество умений, но боялся и порой даже ненавидел за жестокость и пьяные сцены. Какое из этих чувств было истинным или хотя бы самым сильным? Джонни не мог этого сказать или понять. Когда они доехали до фермы – начался их забор, который теперь немного покосился – Артур сжал его руку крепче. Они оба знали, что встреча приближалась, и оба не представляли, чем она могла закончиться. В одном можно было не сомневаться – в том доме им точно не могли обрадоваться. И все же родные места были ни в чем не виноваты. Забор, поле, деревья – все это было знакомо Джонни с детства, здесь он вырос и пережил одни из самых лучших моментов жизни. Видеть эти места даже под покровом сумерек было радостно и грустно одновременно, и ощущения усиливались мыслью, что сегодня он мог смотреть на них в последний раз. Вполне возможно, в последний раз. – Скоро здесь все пожелтеет, – сказал Артур. – Будет очень красиво. – Ты любишь осень, – улыбнулся Джонни. – Иначе и быть не может. Разве можно ее не любить? Вскоре показался дом, и Джонни уже ничего не слышал – сердце колотилось так быстро, что кровь била в уши, а грудь разрывалась от боли и волнения. Посмотрев на Артура, он понял, что тот переживал почти то же самое. Во дворе был Фермер – он сидел прямо у калитки и курил, хотя раньше он этого никогда не делал. Совершенно точно увидев их еще до того, как остановилась машина, Фермер поднялся и подошел к дверце, открыв ее и оставив отъезжать на петлях внутрь. Он не вернулся к своему стулу, а остался стоять, держа руки в карманах, а сигарету в зубах. Гаспар вышел первым, за ним Робби. Джонни и Артур вышли каждый со своей стороны. – Теперь и ты здесь? – спросил Фермер, вынимая одну руку и убирая сигарету. – А где Филипп? Слышать это имя от Фермера было неприятно – Джонни до последнего надеялся, что хотя бы Фермер не знал, что происходило. Это была глупая надежда, но она немного грела сердце, а теперь не стало и ее. – Не знаю, – ответил Джонни. – Добрый вечер. Не уверен, что хочу думать о Филиппе при нашей встрече. Фермер повел головой, глядя на него искоса и приподнимая брови – он явно удивился. – Ты сейчас с этим? – спросил он, кивком указывая на Робби. – Да, я с Бёлем, – сказал Джонни. – А куда делся Филипп? Он бы никогда не отдал и не продал тебя. Ты его предал? Предал… – Я от него ушел. – Жаль, он был единственным, кому мне было не жаль кого-то отдать, – вздохнул Фермер, делая широкий и медленный приглашающий жест, чтобы они не стояли за забором. – Филипп обхаживал тебя с десяти лет. Ты не знал? Ты кучу всего не знаешь. Вы оба. Нет, даже вы четверо. С десяти лет? Вдруг стало трудно дышать – Джонни посмотрел на Робби и увидел, что он тоже был ошарашен этим заявлением. Робби не замер и не изменился в лице, но Джонни знал его слишком хорошо, и понимал, что сейчас он был очень неприятно удивлен. – Что за человек выберет себе десятилетнего ребенка? – спросил Робби, подходя к Джонни вплотную, и немного этим его успокаивая. Фермер дернул плечом, показывая, что это было не его делом. – Филиппа можно и благодарить. Вы двое – он указал на Артура и Джонни одним общим движением, – вы ведь жить друг без друга не могли, да? Но к тринадцати Джонни начал дурнеть, и его чуть было не перевели на другую ферму. Оставили только из-за того, что чертов Филипп следил за ним, как помешанный. Приезжал раз в пару месяцев, смотрел, просил фотографии. Он бы и на другую ферму ездил, но раскрывать ему сразу два адреса – на это хозяин приюта не пошел. Поэтому тебя и оставили, понимаешь? В целом ты был дурнушкой и в шестнадцать, но Филипп с удовольствием забрал тебя. Я знал, что этот человек не будет обижать тебя так, как делали бы это другие. Он видел в тебе что-то. А сейчас ты опять красивый. Перерос, похорошел, надо же… – Вы разговорчивы, – сказал Гаспар. – Если так все пойдет и дальше, то мы уедем отсюда очень быстро. Нас интересует тетрадь, в которую записывают имена детей и покупателей. Здесь должна быть такая тетрадь, и если вы ее нам отдадите, мы уедем прямо сейчас. – Насчет тетради ничего не знаю, – ответил Фермер. – Я говорю все, что мне известно, но об этом даже не спрашивайте. Это дела Фелиции. – Так позовите ее, и мы поговорим с ней, – вступил Робби. – У нас нет желания задерживаться в этом месте. В этом Джонни с ним бы поспорил – ему хотелось зайти в дом, осмотреться. Хотелось вообще все здесь обойти и увидеть своими глазами – все скотники и курятники, все закоулки. Пусть это место было некрасивым и порой даже грязным, но они здесь выросли – здесь они играли, трудились, любили, переживали множество разных событий. – Никто не возвращался, – опуская голову, сказал Фермер. – Никто никогда не возвращался. Ни разу за все эти годы. Вы первые. И что теперь делать? Фелиция в доме, врать не стану, но я бы не хотел, чтобы она вас видела. Сейчас она молится. – Мы подождем, – сказал Гаспар. – А если так будет удобнее, Артур и Джонни могут подождать нас в машине. Она не увидит их, если вам этого не хочется, только отдайте тетрадь. Это очень важно. – Она не отдаст тетрадь, – без сомнений сказал Фермер. – Даже если эта тетрадь и есть, Фелиция никогда не согласится ее отдать. – Мы не уйдем без нее. Тетрадь нам очень нужна. – Зачем? Искать других омег? – Это уже наше дело. – Это и наше дело, если вы заберете то, что принадлежит нам. Робби рядом с Джонни шумно выдохнул и спросил: – А долго еще ваша жена будет молиться? Этот вопрос был таким резким и настолько граничил с хамством, что Джонни испугался – он никак не думал, что Робби поведет себя так невежливо. Хотя с чего бы ему рассыпаться в милостях, если Фермер и сам специально говорил грубо и неприятно. – Зайдите в дом. Думаю, уже бесполезно защищать ее. Раз вы пришли, то уже не уйдете, не узнав всего. Фермер сдался и повел их в дом. Идти за ним было неловко, поскольку Джонни понимал, что они вынудили его впустить их, но все же ему очень хотелось оказаться внутри. Сейчас он чувствовал себя еще и трусом, потому что в одиночестве никогда не решился бы пройти в дом, но рядом с Робби, Артуром и Гаспаром страх слабел. В доме почти ничего не изменилось, и Джонни посмотрел на Артура – тот тоже во все глаза рассматривал прихожую, двери, проходы комнат. Фермер отвел их в гостиную, где они смогли устроиться на диване. Артура и Джонни посадили посередине, словно защищая, и Фермер это, конечно же, заметил. – Скоро она закончит, – сказал он, сидя почти напротив них. – Подождем. Ждать Джонни и Артур были согласны сколько угодно. Фермер, растерявший свою решимость защитить Няню неизвестно от чего, теперь выглядел по-другому. В доме, при свете электрической лампы, его можно было рассмотреть, и Джонни понял, что за несколько лет он постарел и сильно сдал. Прежде Фермер был даже если и не внушительным, то довольно сильным мужчиной, а теперь он, очевидно, болел и много выпивал, что не прибавляло здоровья. – Я Альберт, – посмотрев на часы и отмечая кивком приближение нужного времени, сказал он. – Вы никогда не слышали моего имени. Альберт и Фелиция. – Джонни, ты уже знаешь свое настоящее имя? Твой родитель дал его тебе. Я хотел, чтобы она называла тебя так же, но она не хотела, чтобы ты выделялся. Чтобы кто-то выделялся. – Да, я знаю, что меня зовут Седжон, – ответил Джонни. – Так меня называет только Бёль. – Вы похожи, – глядя на них прямо, но с каким-то скрытым выражением, заметил Фермер. – Ты как тот щенок волкодава. Последыш, за которым с детства ходит волк. Ходит и ходит, и не может остановиться, потому что чует смерть. Может, и убить его сможешь? – Я не хочу никого убивать, – сказал Джонни. – Ты уже его убил, если оставил. Филипп видел в тебе что-то, чего не знаю я, и не знает никто. – Филипп не был добр ко мне. А не хотите узнать, как поживает Касси? Разговоры Фермера злили, и Джонни понимал, что потом будет жалеть о своих словах, но его выводила из себя эта мысль, которую ему пытались вложить – что он плохо обошелся с Филиппом. У Фермера тоже есть зад – может быть, ему тоже попробовать полежать и поплакать в подушку, когда в него будут вбивать кол? Может, ему стоит попробовать, прежде чем рассуждать, кто с кем тут плохо поступил? – Касси… Что с ним? Вы и о нем знаете? – явно удивившись, спросил Фермер. – Его убили, – ответил Артур. – Кто? Покупатель? Казалось, Фермер этого не ожидал. Хотя он был взрослым человеком, он должен был понимать, что слово «покупатель» уже само по себе указывает на то, что Кассиуса передали в собственность, а значит, с ним могли делать что угодно. – Все понемногу, – продолжил Артур. – И покупатель, и те, кому его отдавали раз в месяц. Артур тоже злился, но пока он не заговорил, Джонни и не знал, насколько. – В конце концов… Касси повесился. Если искать руки, что убили его, то это, конечно, его собственные. Но я знаю, что он сделал это не сам. Есть убийцы, но нет суда, – говорил Артур, поднимая взгляд и совершенно без выражения рассматривая Фермера. – Касси повесился? Голос Няни прозвучал неожиданно, и Джонни вздрогнул. Он и Артур поднялись со своих мест, потому что иначе просто не могли. Они видели Няню впервые с дней продажи. Она тоже изменилась – ее лицо было другим. Внешне оно выглядело так же, и морщин прибавилось совсем немного, но из взгляда пропала жизнь, и поэтому она выглядела значительно старше. Поднялись и Робби с Гаспаром – чтобы поприветствовать женщину. – Зачем вы вернулись? Здесь больше никого нет, – сказала Няня, проходя в комнату и усаживаясь рядом с Фермером. С большим трудом заставив себя опуститься на диван, Джонни вцепился в нее взглядом и сжал руки в кулаки, не зная, куда себя деть. Он любил эту женщину – до сих пор любил ее как ребенок любит мать, как человек может любить человека. Даже несмотря на все, что она с ними сделала, она оставалась женщиной, вырастившей их – дававшей им еду, одежду, лекарства, кров. Она воспитывала их, учила отличать доброе от злого, утешала и наставляла. – Но здесь есть вы, – сказал Джонни. – Они приехали за тетрадью, – вмешался Фермер. – Ты вела дневник продаж? Няня внимательно посмотрела на каждого из них, потратив на это почти минуту. Она никуда не спешила, но особо задержалась на Гаспаре. – Так вы обманули меня? Я вас отлично помню. Вы сказали, что сделаете пожертвование. – Я и сделал, – ответил Гаспар. – В тот раз я не сказал вам всей правды, это верно. Уже тогда я знал Артура – он лечился в моем доме. Сейчас он мой супруг, мы женаты уже несколько месяцев. – Законный брак – это хорошо, – одобрительно кивнула Няня. – А ты, Джонни? Что это за человек с тобой рядом? – Это Бёль, – ответил Джонни. – Он из Петрии, и сейчас я живу с ним там. Хожу в школу, учусь жить. – А что с Филиппом? – спросила она. – Неважно, что с ним, – сказал Джонни. – Вас так волнует Филипп, вы его очень жалеете. Филипп живет себе дальше, ничего с ним не делается. А другие, возможно, живут не так спокойно. Имена этих других записаны в ту тетрадь, которую мы хотим сегодня забрать из этого дома. – Это очень подло – приходить под видом благотворителя, а потом возвращаться с Артуром и требовать тетрадь, – обратилась уже к Гаспару Няня. – Вы и сами понимаете, что этот поступок не заслуживает похвалы? Гаспар кивнул: – Понимаю. Мало кто в этой комнате заслуживает похвалы в целом. Ни вы, ни я, ни Альберт – никто не может считаться безвинным. – Вы много знаете, – сказала Няня, переводя взгляд на Джонни, отчего его сердце зашлось диким грохотом. Стало страшно, почти как в детстве. – Вы двое, может быть, пройдете к кухне? Эти люди могут остаться здесь. Если нужно говорить о настоящем, то будем делать это без посторонних. Гаспар и Робби явно напряглись – Джонни отчетливо ощутил нежелание Робби отпускать их в другую комнату. С самого первого слова, как только стало ясно, чего Няня хотела от них, Джонни уже понимал, что этого не избежать. Не сейчас, когда они явились в этот дом без предупреждения и требовали отдать им тетрадь. Они и так поступали очень плохо, и сейчас могли хотя бы попытаться сделать что-то, что им предложили. Они с Артуром поднялись с дивана, успев попросить Гаспара и Робби остаться – через жесты, взгляды, прикосновения. Этого было достаточно. В кухне многое выглядело по-другому. Старая дровяная плита выглядела все так же, как и раньше, и доски все еще стояли, прислоненные к стене, но большой стол исчез – теперь на его месте красовался маленький. Пришлось освободить два стула – на одном стояло ведро с водой, а на втором лежала доска для копыт. Такая, какой Фермер однажды хотел ударить Няню, когда Артур закрыл ее собой. Джонни очень хорошо помнил этот момент. Фермер закрыл дверь и уселся за стол рядом с Няней. – Вы знаете, что мы растили вас для продажи, – сказала Няня, глядя на них так, словно они были одним, а не двумя людьми. Ее взгляд был неподвижным, хотя охватывал их обоих. – Наверняка считаете нас зверями. – Нет, – сказал Артур. – И никогда не считали. – Не торопись, – положив руку на стол, вздохнула Няня. – Вы должны знать, почему мы это делали. Задолго до вашего появления на свет у нас родился сын. Слепой и глухой. Наверное, еще и умственно неполноценный. Я так никогда и не смогла понять, что он знал, а чего не знал. Может быть, ему было известно все об этом мире, а может, и ничего. Он не мог жить, как вы – Господь не дал ему зрения и слуха. Ума, может быть, тоже. Не знаю. В животе у Няни был ребенок – Артур видел фото, на котором она была беременной. Джонни помнил, как они старались предположить, где был тот ребенок, и почему он никогда не появлялся на ферме. – Мы не могли заботиться о нем сами – мы пытались, и он чуть не умер. Соседи сторонились нас, считая, что это наказание господне или какое-то проклятие. А наш мальчик, Стефан, был очень несчастен. Я не знаю, что он понимал, и знал ли, что мы его родители, но я знаю, что он был несчастен. И мы отдали его в место, где о нем могли позаботиться – сделать это правильно, сохранив его жизнь. Научить его сидеть, вставать, ходить. Он не умел этого, а я не могла научить его. Она говорила спокойно и непрерывно, но Джонни видел, как тяжело ей было все это рассказывать. Возможно, она вообще никогда и никому этого не говорила. Это была их с Фермером боль, в которую они никого не впускали. – В том месте его научили есть, одеваться, справлять нужду по-человечески. Сделали там его хоть сколько-то довольным, чтобы он мог о себе заботиться. Но то место – жить там очень дорого. Врачи постоянно рядом, чтобы при любой болезни тут же помочь. Учителя никогда не уходят от учеников, потому что учат не тому, что можно освоить единожды и на всю жизнь. А поскольку эту работу освоили только единицы, платить им нужно гораздо больше, чем любой из нас зарабатывает. Мы продали все, что имели, но Стефан должен был не просто обучиться там, а потом вернуться. Он должен был жить там постоянно. Только там он и мог жить. Джонни все понял, и Артур, конечно, тоже. Стало стыдно за то, что они явились в этом дом, ничего не зная, но желая получить только одну тетрадь. Они никогда не спрашивали, как жили Фермер и Няня. Конечно, все они любопытствовали, но никто не решался спросить. А может быть, стоило? – Когда платить стало нечем, Стефана пришлось забрать. Он прожил здесь всего полгода, и чуть не умер, упав с кровати. Не мог привыкнуть к этому дому, потому что ничего здесь не знал – не умел здесь ходить, искать вещи. Наверное, он был напуган – нам не удалось его предупредить, как-то объяснить, что он вернулся в родной дом. Он ничего здесь не понимал. Знал ли он, что мы любили его? Ни поговорить, ни объяснить, ни даже улыбнуться ему – ничего невозможно было сделать. Объятия пугали его, и он старался все делать сам, но не справлялся, и начинал плакать. Я так любила его, но не умела совсем ничего. И я решила, что пойду на преступление, чтобы вернуть его в то место, где он мог бы жить. Она рассказала, как ей предложили воспитывать омег – они были знакомы с Колетт, поскольку в прошлом вместе сдавали овощи на рынок и неплохо общались. Колетт знала, что Няне можно верить – она умела вести хозяйство, имела твердый характер и могла справиться с омегами. И ей доверили первое поколение. – Альберт меня не поддержал в этом, – сказала Няня, продолжая смотреть на них. – Но воспрепятствовать не смог. Все эти годы он прожил, словно плавая между вами и мной и не смея пристать ни к одному берегу. Но как только Стефан умер, мы больше этим не занимаемся. Мне сказали, что такие, как мой сын, не живут долго. Сможете ли вы осудить меня за то, что растила вас на продажу? Я и сама себя осуждала, но теперь вам известно, что у меня были причины. Если кто-то и может меня наказать, пусть это будет Господь, а не вы. Так что никакой тетради я вам не отдам. Сказать было совсем нечего. Джонни помнил, что в этом доме многое с ними происходило. Он никогда не считал себя трусом, потому что мог броситься на кого угодно с кулаками, мог схватить взбесившегося пса за ошейник и втащить в будку, мог сделать то, на что решались только старшие. Он сносил побои как умел, а став взрослее, хватался за доски и лопаты, которыми Фермер замахивался на Няню, зная прекрасно, что самому достанется вдвое больше. Но что он мог сделать сейчас? Ему было больно даже представить, что за жизнь проживала их Няня, к которой они сейчас пришли, зная только одну сторону истории. – Кассиуса продавали, – вдруг заговорил Артур. – Вы сказали, чего не знали мы, а я скажу, чего вы не знаете. Кассиуса отдавали за деньги. Феба дважды забирали разные мужчины, которые били его и делали с ним отвратительное. Может, им и не было так же больно, как вам. Может быть, с вашей болью ничто в этом мире не сравнится. Но это не значит, что вы были правы. – И неправа я тоже не была, – ответила Няня. – Боль и тоска правым человека не сделают, – возразил Артур. – Настаиваете, что ничего плохого не сделали? А Кассиуса вы вернуть сможете? Верните его нам! Пусть вам все равно, если вы его никогда не любили, хоть и видели ежедневно, и любовь к Богу ему привили, то… мы его любили – мы его видеть счастливым хотели, а теперь от него ничего не осталось. Сможете вернуть его нам? – Не я его отняла. – Вы приложили руку к этому. Я не дурак, и Джонни тоже. Если бы Кассиус знал, что скверна – вранье, если бы он знал, что в истечении нет его вины, он бы не возненавидел себя настолько, чтобы грех на душу взять. Но то, что вы ему скормили – всем нам – это его убило. Он во всем себя винил, а виноват ни в чем никогда не был! Это вы исправить сумеете? Кто за это ответит? За Феба, Митчелла, Джонни – кто за них отвечать будет? Вы ради одного ребенка умножили эту боль на десятки других детей – это справедливо? Так выглядит ваша справедливость?! Джонни не знал, должен ли он был сейчас остановить Артура или поддержать его. Оставить его сейчас он точно не мог, потому что Артур делал то, о чем никто никогда не подумал бы – он повысил голос на Няню, которую когда-то любил настолько горячо, что был готов безропотно получать синяки и ссадины, выслушивать обидное и следовать наказаниям. Он любил Няню очень сильно, он не пожалел своей спины, когда закрыл ее собой. А теперь он бросал ей обидные слова, и не мог остановиться. – Кто-то другой бы тоже делал это! Если не я, то кто-то другой! – горячо возразила Няня. – Тогда мы бы сейчас к кому-то другому пришли, и другому бы все это говорили, – сказал Джонни, сделав свой выбор. – А если вы решились, то к вам мы и пришли. Вы ведь… каждый день нам о скверне говорили. И ни разу не захотелось передумать? Ни разу? Тысячи дней мы жили в этом доме – тысячи, даже не сотни. Столько возможностей было одуматься, а вы использовали каждый день для нашей смерти, а не для жизни. Пусть они оба будут жалеть об этом, пусть они будут убийцами и преступниками – но вместе, не по одному. Уже сейчас зная, что они станут проклинать себя, Джонни решил встать вместе с Артуром, потому что у того пути назад не было. Главное, сделать это вдвоем, а не взваливать все на Артура. – Отдай им тетрадь, – хрипло сказал Фермер. – Отдай сейчас же, и пусть уходят. Сколько еще душу им рвать будешь? Артур, не тревожься, эта чертова тетрадь будет у вас. – Тетрадь здесь, но за ней для сверки в любой момент может хозяин явиться, – сказала Няня, разом теряя силы и снижая голос. – Можно переписать ее здесь же, – сказал Артур. – Прямо здесь, на ваших глазах. Если так можно, то тетрадь даже не покинет этот дом. – Почему я еще и тетрадь должна вам показывать? Я отдала вам то, что никогда не могла отдать сыну – обнимала вас и лечила. И ничего взамен не получаю, кроме того, что вы делаете сейчас. – Мы любили вас, – прошептал Артур. – Богом клянусь, я любил вас всей душой, и жизнь бы за вас отдал, но сейчас все уже совсем иначе. – Я от вас не любви хотела, а послушания. О любви я вас никогда не просила. Могла ли она сделать им еще больнее? Джонни знал, что ее слова резали Артура, и не мог смириться с этим. Артур тоже много сказал – много убивающего и злого. Но Артура Джонни любил сильнее. – Если любовь для вас ничего не значит, тогда представьте, что вас никто и никогда больше любить не будет, – сказал Джонни, взяв Артура за локоть. – Никто и никогда. В целой вечности – а она после смерти, может быть, наступит. Если вам любовь не нужна, то вообразите жизнь без нее. – Отдай им тетрадь, черт бы тебя побрал! – рявкнул Фермер. – Зачем ты их заставляешь говорить такое? Няня без слов поднялась со стула, вышла и вернулась с тетрадью. Бросила ее на стол и вышла из кухни, оставив их втроем. Через некоторое время, нарушив тягостную тишину, вошел Гаспар, который принес с собой толстую пустую тетрадь и перья – он уже решил, что переписывать они будут по очереди, чтобы один человек не устал и не наделал ошибок. Они все предусмотрели заранее. Первым писать принялся Гаспар. Фермер не сдвинулся с места – продолжал сидеть за столом, положив на него один локоть. Перо со скрипом двигалось по бумаге, и лампа едва заметно мигала. Артура трясло, и Джонни держал его обеими руками, прижимая к себе. – Артур… ты красивый, – вдруг сказал Фермер, глядя на стол и начиная постукивать пальцами. – Она считала, что если бы наш Стефан был здоров, то стал бы примерно таким, как ты. Тот же цвет волос, те же глаза. Очень красивые, но незрячие глаза. Когда ты появился, она даже подумала, что Господь даровал ей это – возможность посмотреть, каким бы мог быть наш сын. Мы ездили к нему – навещали раз в месяц по субботам. Уезжали на весь вечер, возвращались только в воскресенье. И чем больше я на него смотрел, тем чаще думал, что она была права. Это случайность, я не верю в чудеса, тем более господни… но ты, наверное, действительно имел бы с ним сходство. Правда, сейчас ты уже совсем другой. Вы оба. Я не жалею, что не убил вас, как обещал когда-то по пьяной лавочке. Вы должны были повзрослеть и жить. В мире должно быть больше красивого. Он поднялся из-за стола и подошел к двери, напоследок попросив, чтобы они оставили оригинал тетради на столе, а потом ушли, не тревожа их. * Переписанная тетрадь лежала в портфеле Робби, поскольку он был последним, кто над ней работал. Они заранее договорились о возможности переписать текст и оставить оригинал в доме, поскольку Джонни и Артур волновались о своей Няне и предполагали, что эта тетрадь могла бы ей понадобиться – они оба были очень подозрительными и тревожными и боялись, что хозяин приюта навестит ферму. Их привычка видеть во всем плохое и опасное удивляла и наводила на мысль, что в детстве они никогда не жили в полном покое. И все-таки они очень сильно любили эту женщину. Сильнее, чем она того заслуживала, разумеется. Хотя, Робби плохо ее знал и не имел права судить, но сейчас одного факта, что она была причастна к массовому преступлению, было достаточно. В его глазах эта женщина был настоящим преступником. В пути Артуру стало совсем плохо – они возвращались уже ночью, и пришлось остановить машину в темноте. Артур и Джонни сидели сзади, но Гаспар почти сразу почувствовал неладное и повернулся, слыша сдавленное дыхание. Робби был за рулем – в ночное время уже не стоило опасаться полиции, так что он мог вести чужую машину. Стоило остановиться, как Артур сразу же открыл дверь, и они с Джонни вышли на пустую дорогу. Джонни отвел Артура к обочине и крепко обнял. В свете фар они казались совсем хрупкими и маленькими, но Робби понимал, что сейчас их не стоило тревожить. Это знал и Гаспар, который открыл дверцу машины, но не вышел из нее, чтобы не беспокоить Артура и дать ему возможность выплакаться. Для этого они и остановились – чтобы он мог побыть не в тесной машине с тремя людьми, а на воздухе. Только с братом. Что произошло в кухне, пока Фелиция и Альберт говорили с ними? Этот вопрос мучил и Гаспара – он даже задал его, наблюдая из машины за тем, как Джонни качал Артура в своих руках и что-то шептал ему. – Не могу даже предположить, что там могло случиться, – ответил Робби. – Почему-то мне кажется, что это было бы слишком сложно понять до конца, даже если бы мы все слышали. – Это очень глубоко в их прошлом, что-то такое, о чем знают только они, – согласился Гаспар. Больше ничего сказать не удалось, потому что до них донесся крик. Если до этого Робби думал, что Артур плакал, он ошибался – Артур просто рвался от своей боли на куски, а потом закричал. И это был самый жуткий звук, который Робби приходилось слышать. Это был нечеловеческий, подавляемый, но все же прорывавшийся наружу голос, наполненный чистой болью – такой безупречный ее концентрат, что в нем можно было растворять металл. Не было слов, просто один крик – просто голос, который Джонни слышал лучше всех, потому что он был единственным, кто стоял рядом с Артуром. * – Мы все сделали правильно, мы не ошиблись, – твердил Джонни, продолжая обнимать Артура и чувствуя страх, который было очень тяжело обуздать. – В этой тетради много жизней. – Я не хочу, чтобы ты снимал с меня вину или говорил, что я поступил правильно. Я хочу страдать за то, что сказал и сделал сегодня, – говорил Артур, тело которого еще было горячим и дрожащим. – Но я знаю, что некому наказать меня за это. Мне придется жить с этим до конца. – Ты не один говорил с ними, – убеждал его Джонни. – И это еще хуже. Тебе пришлось сделать это из-за меня. – Нет, не говори так, – обнимая его, шептал Джонни. – Я сам так решил. – Я все еще люблю их обоих, – сдаваясь и начиная плакать, признался Артур. – Есть ли что-то больнее, чем навредить тому, кого любишь? Кто мог понять их? Только они вдвоем знали, что происходило все это время – долгими годами, изо дня в день. Джонни обнимал его крепче и плакал с ним, благодаря небо за то, что они были не одни. От одиночества в такой момент можно было совсем сойти с ума.