Джонни и Артур

Сентябрь 1948 После возвращения Артур и Джонни долго не могли прийти в себя и рассказать, что произошло в кухне, пока они говорили с Няней и Фермером. К полночи каждый из них принял душ, а потом они улеглись в одной спальне, хотя после первой встречи они не позволяли себе такого – Артур спал вместе с Гаспаром, а Джонни уходил к Робби. В пятницу никто об этом даже не задумался – не могло быть и речи о том, чтобы как-то их разделить. После этого Гаспар и Робби еще пару часов провели в кабинете, изучая записи – переписывать тетрадь пришлось по очереди, и каждому доставался совсем небольшой фрагмент, так что теперь им хотелось соединить все детали в одну картину. Они предпочитали не писать больше страницы за один раз, чтобы не наделать ошибок. Потом Гаспар тщательно проверил каждую запись на точность. Повезло, что тетрадь была заполнена не до последнего листа, да и в целом записи не были сгруппированы плотно – между таблицами и списками оставались свободные места, а почерк у Фелиции были размашистым. – Я сегодня усну под утро, – сказал Гаспар, почти лежа на диване и глядя в потолок. – Пятьдесят два человека. Ты понимаешь? Пятьдесят два. Я бы позвонил Расселу прямо сейчас, но думаю, все они уже спят. Позвоню пораньше, как поднимусь с постели. Почти уверен, что они вытащили Дина без проблем. Робби был с ним согласен. Если бы что-то пошло не так, Рассел наверняка ждал бы их во дворе, чтобы обо всем рассказать. Прошло меньше недели с тех пор, как он начал тесно общаться с этими братьями, но за это недолгое время они успели стать для него почти друзьями. – Работы будет очень много, – произнес Робби, также расслабляясь в кресле. – Однако я ожидал, что будет больше имен. – Первый омега был продан в двадцать пятом году, – сказал Гаспар. – Его имя Сергий. – Его продали за четыре года до рождения Джонни и за семь лет до принятия закона о выселении омег в сельскую местность. Это значит, что приюты не связаны с принятием закона? Сейчас ему тридцать девять. – Всего на год меньше, чем Расселу, – поднимая голову и глядя на Робби, сказал Гаспар. – У меня мороз по коже. Просто не верится. Впрочем, закон могли принять и в связи с работой приютов-ферм. Одно не исключает другого. Возможно, поначалу фермы работали без легального основания, а потом скрывать их стало тяжелее, и хозяину приюта удалось как-то продвинуть этот закон, чтобы спокойно творить свои дела. Незачем цепляться за даты. Робби кивнул. Он чувствовал себя так, словно его прокрутили на стиральной машине, но не мог уйти и лечь в постель. Гаспар, очевидно, ощущал то же самое. – Из пятидесяти двух мы знаем четверых, – продолжил Гаспар. – Документы Митчелла у нас – за это спасибо тебе. Остальное придется решать непонятным образом. Если удастся найти документы хотя бы на некоторых, мы не будем торопиться и запускать процедуру их восстановления «по утере». Всегда предпочтительнее родные документы без лишнего шума. По этой причине мы не стали сразу же восстанавливать бумаги Митчелла. Мы не знали даты его рождения, фамилии и места рождения, а это существенно осложняло дело. Можно было предположить, что он, как и Артур, родился в Карлоте, но ведь ничего нельзя знать наверняка. Чем больше настоящих документов окажется в наших руках, тем лучше. – Тридцать девять… как думаешь, он жив? – спросил Робби. – Не знаю. Боюсь, что шансов мало. – К сожалению, – согласился Робби. – Если Колетт начала работать раньше, то первому проданному из ее приюта наверняка за сорок. – У нее, скорее всего, ребят продано больше. Те, кого считают красивыми, рождаются реже, – сказал Гаспар. – У Фелиции, как я понял, было меньше детей. Кроме того, из этих записей следовало, что часть продукции, которую дети выращивали на ферме, продавали. И доходы шли в приют. Хозяин приюта зарабатывал на них деньги всеми способами. Робби бы с удовольствием выругался, сказав что-нибудь покрепче, чем «блин», но сейчас был слишком тонкий момент. Гораздо лучше было знать, что он и Гаспар прокручивали в уме примерно одинаковые слова. * Утром Гаспар проснулся от телефонного звонка. Рассел сообщил, что с Дином все в порядке. Он спросил, почему они не приехали вечером, и Гаспар ответил, что они вернулись домой слишком поздно. Кроме того, Артур и Джонни были не в том состоянии, чтобы видеться с кем-то, пусть даже с одним из любимых младших братьев. Ограничившись только общими вопросами, Рассел спросил, когда их можно будет ожидать, на что пришлось ответить, что, возможно, они приедут даже не сегодня. Гаспар не видел Артура со вчерашней ночи, и очень волновался. Наверное, также проснувшись от телефонного звонка, из комнаты вышел Джонни – он не выглядел сонным, только встревоженным. Воспользовавшись этим моментом, Гаспар тут же сцапал его прямо за дверью и отправил к Робби. Он понимал, что Артур, возможно, ждал своего брата, но теперь ему было просто необходимо попасть в спальню самому. Еще ночью он подумал, что если утром Артур не оправится настолько, чтобы поесть или выпить чаю, нужно будет принять меры, и хотя до завтрака оставалось время, момент был слишком уж удобным, чтобы упустить его. Прежде всего, следовало начать с вопроса. – Ты спал? Вы спали – вы оба? Артур, который сидел на постели, даже не прикрывшись одеялом, несмело кивнул. – Немного. Джонни не спал из-за меня. Я… я просто не смог даже притвориться, что заснул. – Все в порядке, не вини себя. Джонни успеет поспать, – уверенно сказал Гаспар. – А тебе нужно отвлечься. Это было жестоко. Возможно, это было даже не вполне здорово, но Гаспар знал только один способ полного отвлечения и погружения в состояние, когда все становится безразлично и на первый план выходят только приятные чувства. Он дал себе слово, что остановится, если Артуру не придется по душе эта идея, но попробовать стоило. По своему опыту Гаспар знал, что злоупотреблять этим способом бегства от реальности не следовало, но сейчас был тот случай, когда слабости позволялись. Возможно, были и другие способы, но Гаспар выбрал именно этот путь. Он знал, что происходило – не в деталях и словах, но все же довольно хорошо. Можно было предположить, что убедить Фелицию отдать тетрадь было непросто, и для этого Артуру и Джонни, вероятно, пришлось говорить что-то неприятное – возможно, даже угрожать или обвинять. Зная прекрасно, насколько Артур был склонен к угрызениям совести, Гаспар понял, что его муж будет страдать от них еще очень долгое время, но прямо сейчас ему требовался отдых. Нужно было вырвать его из этих размышлений хотя бы на полчаса, чтобы он не сошел с ума. Секс больше не был для них редкостью – после течки Артур позволял себе многое, и Гаспар был рад делить с ним постель и настоящую физическую близость. Это было прекрасно и приятно, и Гаспар не испытывал неудовлетворенного желания – они почти каждую ночь занимались любовью, и этого было достаточно как для души, так и для тела. Артур был отзывчивым и открытым, даже когда не терял голову от течки, и Гаспар всегда восхищался его красотой, нежностью и силой, но еще больше его восхищала способность Артура отдавать себя другому человеку без остатка. И все же он никогда бы не подумал, что придется прибегнуть к сексу как к лекарству. Возможно, это лекарство требовалось им обоим в одинаковой степени. – Я слышал звонок. Это Рассел? – спросил Артур, двигаясь и освобождая для Гаспара место со своей стороны. – Да. С Дином все в порядке, – сказал Гаспар. – Он жив и здоров, все прошло без проблем. Сегодня или завтра вы с ним встретитесь. – Спасибо тебе, – вздохнул Артур, касаясь его руки. – Прости, что я так долго не выхожу. Голова разрывается от мыслей. Гаспар положил ладонь поверх его руки и немного подержал ее так, а потом сжал крепче, привлекая его внимание. По одному этому жесту Артур понял, чего он хотел – Артур был внимательнее кого-либо, и очень чутко реагировал на все, что происходило с Гаспаром, и слова ему были нужны в последнюю очередь. – Я… не знаю… могу ли я делать что-то, доставляющее радость? Я причинил боль. – Просто попробуем, – прошептал Гаспар, подтягивая его к себе и склоняясь за поцелуем. Он соскучился. Даже перерыва в один вечер было достаточно, чтобы заставить его заскучать. Артур был необходим ему, и чем больше дней они проводили вместе, тем сильнее становилась эта зависимость. В ней не было чего-то страшного, поскольку Гаспар знал, что Артур ни за что не лег бы с ним в постель, если бы не был уверен, что это надолго. Поэтому он позволял себе отдаваться этому чувству без оглядки, погружаясь в Артура – его тревоги, мысли, желания, в его взрослеющий разум. Артур послушно приоткрыл губы, и Гаспар без труда проник глубже, другой рукой обнимая его за плечи и двигая ближе. Он хотел этого очень сильно, и сейчас это было кстати – этот метод бегства от реальности был морально приемлем, только если оба они этого хотели, и ни одному не приходилось себя заставлять. Оставалось только понять, мог ли Артур осилить это сейчас. – Что бы ты ни сделал – я всегда на твоей стороне, – прошептал Гаспар. – А теперь позволь мне касаться тебя. Хочу этого невыносимо. Тонкие пальцы сами расстегнули верхние пуговицы пижамной рубашки, и Гаспар с восторгом коснулся открывшихся ключиц – кожа была теплой и гладкой, и он знал, как восхитительно она пахла. Он уже не раз говорил Артуру, что ему нравился аромат его тела, даже запах пота. Обняв его обеими руками и прижав к себе, Гаспар прильнул лицом к его шее, с жадностью вдыхая запах тела, из которого уже выветрилось мыло – после вечернего душа искусственное благовоние не задерживалось дольше, чем на пару часов. Хотелось занять Артура целиком, чтобы он не думал ни о чем другом, кроме своего тела – сосредоточить его на настоящем, оторвать от прошлого, пусть даже и не очень далекого. Руки сами двигались по его гладкой спине, наслаждаясь прикосновениями к бархатистой коже, и Гаспар впервые позволял себе поступать так – делать с Артуром что-то, совершенно не думая о приличиях и страхах. Пижамные штаны на резинке легко снимались, и Артур немного помог ему, приподняв таз всего на секунду. Гаспар отбросил его пижаму на пустую сторону кровати и уложил его, заползая сверху. Артур лежал на смятых простынях, совсем беззащитный, и его волосы рассыпались по подушке. Сквозь щель между занавесками проходил свет, и его было достаточно, чтобы рассмотреть ямку между ключицами, маленькие соски, очертания ребер и плоский живот с золотившимися возле пупка крошечными волосками. – Ничего не делай, – прошептал Гаспар. – Сегодня мы будем такими. Он принялся целовать Артура, беспорядочно осыпая поцелуями шею, плечи и грудь, одновременно поглаживая его живот и бока, потом даже бедра и колени. Артур шумно дышал, откинувшись на подушки, и когда Гаспар коснулся его через трусы, он тихо, но протяжно простонал, закрывая губы ладонью. Белье присоединилось к пижаме, и Гаспар поцеловал его живот прямо над лобком – сначала очень мягко и легко, затем сильнее, а в третий раз уже в полную силу, коснувшись кожи языком. Артур страдал на подушке, вцепившись в ее края руками и почти выгибаясь в пояснице. Это было красиво, этого Гаспар и хотел, но этого было недостаточно. Аккуратный член уже почти налился и встал, но Гаспар хотел довести его до лучшего состояния – он знал, на что было способно тело Артура, и каким оно могло становиться от ласк и удовольствия. Не желая дразнить себя и его, Гаспар сразу же взял его в руку, осторожно смыкая пальцы и второй рукой подхватывая мошонку – совсем слегка, почти не сжимая, а только лишь принимая в ладонь, чтобы ощутить вес и тепло. Член Артура тоже был идеальным – ровный, с тонкой веной, проходившей почти посередине и слегка изгибавшейся у темно-розовой головки. Он выглядел так, что его хотелось трогать и ласкать. Поглаживая его внизу, Гаспар приблизился и слегка подул на горячую натянувшуюся кожу – стон Артура стал громче, послышался шорох подушки. – Не мешай мне, – глядя на него снизу, прошептал Гаспар. – Ты ведь будешь меня сегодня слушаться? – Слушаться? – переспросил Артур, переводя дух и как будто с трудом понимая значение этого слова. – Да, буду. – Вот и славно. Отодвигая все последние возражения, и без того расплывавшиеся и терявшие форму, Гаспар приблизил лицо к его члену и очень легко и коротко потерся щекой, закрывая глаза. Артур опять заерзал на своих подушках и попытался подняться, всем телом выражая протест, но Гаспар протянул вторую руку и прижал к его животу, показывая, чтобы он лежал дальше. – Можно смотреть, но не мешать, – сказал он, с очень легким нажимом проводя по всей длине ствола и останавливаясь у головки. – Говорить можно все, а если станет больно или невыносимо, ты должен сказать об этом обязательно. – Ты же не хочешь… не хочешь это… ртом сделать? Скажи, что нет! Глядя на него снизу, Гаспар очень медленно прикоснулся губами к члену, и Артур довольно громко всхлипнул, приподнимаясь на локтях. – Хочу. Он поцеловал его еще раз, а потом еще и еще – поцелуев было так много, как он сам хотел. С самого начала Гаспар думал, что Артур не выдержит и закроет глаза или просто ляжет на подушку и будет смотреть в потолок, но тот продолжал держаться на локтях и внимательно рассматривать его с такого не совсем удобного положения. – Сядь и двинься к спинке, а подушку положи под поясницу, – почти приказал Гаспар. – Я собираюсь мучить тебя. Артур потряс головой и все-таки упал на подушку – наверное, у него устали руки или закончилось терпение. Пообещав себе, что это всего на секунду, Гаспар отпустил его и поднялся, чтобы сделать все сам – он подхватил Артура и усадил его, а потом быстро сдвинул подушку так, чтобы она легла под нижнюю часть спины. – Если хочешь смотреть, смотри, я не против, – прошептал он, прежде чем сползти, поцеловав напряженный живот и задержавшись над пупком всего на мгновение. – Я даже хочу, чтобы ты все видел. Лучше Артуру страдать от волнения, смешанного с удовольствием, чем от мыслей и всего остального. Теперь, вернувшись вниз, Гаспар отодвинул колено Артура так, чтобы устроиться между его ногами. Эта поза была еще более смущающей, поскольку не оставляла Артуру совсем ничего – никакой возможности закрыться. Впрочем, она была очень удобной и позволяла все, чего Гаспар сейчас хотел. Из члена сочилась смазка – совсем немного, но этого было достаточно, чтобы снять каплю пальцем и прижаться им уже гораздо ниже, между ягодиц. Жар этого места был приятным и возбуждающим, и Гаспар с удовольствием провел пальцем от промежности вверх, задев сжавшееся отверстие и продолжив почти до самого копчика. Смазка выделялась и там, и он позволил себе нырнуть к самой простыне, чтобы увидеть все своими глазами. – Не смотри, – попросил Артур, и его голос звучал даже жалобно. Если бы Гаспар был в другом настроении, он бы повелся на его голос, но сейчас он уже не мог остановиться. – Хочу, чтобы ты кончил без пальца, только от моего рта, – пробормотал он, сдерживаясь и убирая руку. Артур держал в кулаках скомканную простыню и смотрел на него во все глаза, не веря себе и происходящему – Гаспар, медленно подтянувшись наверх, поцеловал, а затем осторожно лизнул головку. Синие глаза не отпускали его ни на миг, и он, зная, что теперь Артур смотрел ему в лицо, осторожно взял член в рот, погружая совсем неглубоко. Слова были не нужны – Гаспар знал, что это происходило с Артуром впервые. Во всем остальном он имел хоть какой-то опыт, но явно никогда не знал, как ощущалось чужое нутро на его члене. – Я умру, – прошептал Артур. – Я уже умираю. Гаспар не стал жалеть его и идти на поводу у этого срывающегося голоса, хотя какая-то его часть – совсем небольшая – все-таки дрогнула. Он сжал губы и втянул член, создавая вакуум. Ему были известны эти ощущения, и он нарочно сделал это, не предупреждая и не давая Артуру шанса подготовиться. В этом проявлялась его садистская натура, требовавшая смутить и залить Артура краской до самых плеч, поглотить его и перетянуть все его существо к себе, чтобы не осталось ни одной другой мысли, кроме тех, что тянулись к нему. Ни единой посторонней мысли. Все-таки удержаться до конца не получилось – видя, как изгибаются брови, как углубляется складочка между ними, как наполняются слезами синие глаза, Гаспар не мог отказать себе, и в последний момент прижал палец к судорожно сжимавшемуся входу, чтобы не проникнуть внутрь, а просто почувствовать, как твердели и пульсировали мышцы. Потребовалось совсем немного, хватило нескольких движений, и Артур все-таки отпустил его взгляд, поднимая лицо и приоткрывая рот в беззвучном крике. Его колени согнулись, и Гаспар успел увидеть поджатые пальцы на ногах. Это было безумно приятно, и он бы многое отдал, чтобы видеть эти ступни каждый раз, когда они занимались любовью. До конца своих дней. С этой позиции он видел все – как напрягался и расслаблялся живот, приподнималась грудь, вздрагивали плечи. Видя, как реагировало все тело Артура, Гаспар понимал смысл слова «торжествовать», потому что это чувство и переполнило его, впервые проявляясь так остро и открыто. Он захватил Артура целиком, он был в нем везде – в каждом его мускуле, каждом суставе, каждом вдохе и мысли. Когда Артур оправился и смог перевести дыхание, Гаспар целовал его живот и гладил руками бедра и ягодицы, ощущая себя каким-то злодеем из детских сказок – тем, кто украл драгоценность и теперь не мог от нее оторваться. Забеспокоившись, Артур провел рукой по своему телу, и Гаспар с интересом следил за тем, как он отодвигал ногу и приподнимал бедра, проверяя ладонью простыню. Он искал следы, но не мог их найти. – Ты… ты это проглотил? – переводя на него взгляд, наполненный едва ли не ужасом, спросил Артур. Гаспар только кивнул. Артур взял его лицо в руки и поднял к себе, и Гаспар знал, что его вознаградят самым глубоким и теплым поцелуем из возможных. Тем самым, что мог бы соперничать своей страстью с полным соитием. * Наивно полагая, что у него было еще много сил, Артур бездумно потратил их, чтобы побыть сверху, и это были действительно прекрасные минуты, когда он мог видеть Гаспара и наблюдать за ним при дневном свете. Этот мужчина принадлежал ему, и Артур знал это точно – он не сомневался ни мгновения. Мысли тянулись к нему одному, и больше ничто не казалось важным или интересным. Возможно, это было бегством от самого себя, но если путь вел к Гаспару, Артур не возражал – он хотел прийти к нему и слиться с ним. Ему не хватило сил довести дело до конца, и Гаспар опять перевернул его, уложив поперек кровати, оказываясь сверху и отводя его колено. Он был таким, каким Артур его еще никогда не видел. Будучи честным с самим собой, Артур признавался, что хотел бы видеть его таким чаще. Потом был еще раз в новой для них позиции – Артур стоял на коленях, взявшись за спинку кровати, а Гаспар медленно двигался в нем, держа за бедро одной рукой, а другой сжимая талию. Дыхание Гаспара скользило по его затылку и задней стороне шеи, вызывая мурашки. В голове было совершенно пусто, Артур даже как будто слышал какие-то глухие удары внутри каждый раз, когда Гаспар делал сильный толчок. Это было потрясающе, и совершенно захватывало – Артур как будто перешел в телесное состояние, отключившись от разума и сознания. Не было никаких угрызений совести, не было ничего, что причиняло бы страдания. Да и можно ли рассуждать о собственной никчемности, когда получаешь настолько сильное удовольствие и не имеешь ни секунды на перерыв? Дальше Гаспар ускорился, и Артур даже не боялся скрипа кровати, хотя он был таким громким, что его могли услышать Джонни и Робби. Это тоже не имело значения. Артур ушел в ощущения тела, чувствуя только то, как Гаспар прикасался к нему – места, где находились его руки, и где их тела соединялись, горели и ежесекундно взрывались самыми разными ощущениями, от которых можно было и умереть. В какой-то момент Артур понял, что больше не выдержит – сил было совсем мало, и руки с трудом держались за спинку кровати, а колени, казалось, разъезжались под весом тела, и душа вылетала из оболочки, потому что было слишком хорошо. Единственная мысль, которую Артур не мог отпустить – если он упадет, все закончится или хотя бы прервется на мгновение, пока Гаспар не найдет способ опять в него войти. Это было недопустимо. Нужно было оставаться связанным с Гаспаром, нужно было держать его внутри. Может быть, он уже не мог кончить – может, предыдущие два раза были слишком сильными для него? Артур не знал, что произойдет с его телом, сможет ли он осилить третий раз, но ему так хотелось, чтобы Гаспар был с ним, чтобы брал его именно так – быстро и безжалостно, не пропуская ни вдоха. Горячие руки прошлись по его бокам, а потом поднырнули под живот, и Гаспар поднял его к себе, поддерживая и двигаясь еще быстрее, но уже не так размашисто. Артур запрокинул голову и сложил ее на плечо Гаспара, закрыв глаза и дыша через приоткрытые губы. В голове все плыло, и пустота покачивалась, гулко отражаясь в ушах. Он почти засыпал, когда почувствовал, что тело само пришло к своему завершению – он все-таки выплеснулся в руку Гаспара, рассеянно отмечая, что тот успел коснуться его члена за секунду до этого. Он хотел поблагодарить Гаспара за это – за побег от действительности, за то, что открыл место, где можно было скрыться даже от себя. Сил на это не оставалось, и Артур, упав на постель, вслепую нашел руку Гаспара и слабо сжал ее, надеясь хотя бы так выразить свои чувства. Гаспар переложил его на чистую и сухую половину кровати, а потом вышел. Возможно, он делал что-то еще – одевался и шуршал вещами, например – но Артур уже не мог этого поймать и осознать. Лежа в постели, он ничего не видел и ни о чем не думал, уже сквозь сон ощущая, что Гаспар вернулся с теплым влажным полотенцем и аккуратно обтер его живот, член и бедра. Потом был очень нежный, самый трепетный из всех возможных поцелуй, и Гаспар пожелал ему сладких снов. * Сад был обнесен живой изгородью – достаточно высокой, чтобы Робби мог спокойно сидеть внутри и ни о чем не беспокоиться. Выставленные на бетонную площадку плетеные кресла и стол были теплыми от сентябрьского солнца. Хотелось сидеть и ничего не делать, на время оставить тетрадь и расчеты, перестать думать о будущем и настоящем. Между Филиппом и Джонни была связь – такая, какую Робби себе и представить не мог. Не было причин для сомнений в чувствах Джонни, и Робби никогда не думал, что его обманули, но теперь он знал, что ситуация была куда сложнее, чем кто-либо предполагал поначалу. Для Джонни Филипп оставался человеком, которого он видел последние три года – единственным человеком, с которым он беседовал, проводил время, как-то соприкасался. Для Филиппа Джонни уже почти десять лет был одержимостью и страшным наваждением. Робби предпочел не рассказывать, что в среду столкнулся с Филиппом в офисе, когда заехал к Марку, чтобы объяснить некоторые перечни и разложить последние документы. Это была не самая приятная встреча, после которой Робби пришлось кататься по городу, успокаиваясь – он не мог вернуться к Джонни развинченным и нервным. Филипп ждал его у дверей здания – сидел на перилах и курил, сбрасывая пепел прямо на ступеньки. Он знал, что Джонни был в городе – никто не говорил ему этого, и он не видел его сам, но откуда-то в нем была эта уверенность. – Где он? Где ты прячешь его? – оттолкнувшись от перил, Филипп пошел на него, словно желая ударить. – Ты издеваешься надо мной? Он ведь здесь, я прав? Робби не отступил, но почувствовал желание сделать это – он просто не ожидал такого напора. – Его жизнь больше тебя не касается. – Он никогда твоим не будет. Ты о нем ничего не знаешь, – сказал Филипп, выщелкивая сигарету в сторону. – И меня он никогда не забудет. Будет ненавидеть, презирать, бояться, но в любом случае продолжит думать обо мне. Я никогда не перестану для него существовать. Тогда Робби ничего не ответил – просто прошел мимо него и скрылся за дверью. Сейчас он понимал, что поступил правильно, потому что любые его слова звучали бы глупо – тогда он не знал, что именно Филипп имел в виду, говоря, что Робби ничего не знал о Джонни. Филипп видел Джонни ребенком, давал деньги на лекарства для него, следил за его взрослением. У него было то, чего у Робби не будет никогда. Это были неприятные мысли, но Робби все же в душе благодарил Альберта Фермера за то, что он рассказал о Филиппе с его нездоровым вожделением. Джонни имел право это знать, а самому Робби это было полезно. Из дома вышел Джонни – он выглядел сонным, но нельзя было понять, хотел ли он спать или его только что подняли с постели. Одетый в джинсы и рубашку, со спущенными подтяжками и в тряпичных тапочках, он был домашним и беззащитным, и Робби сразу же поманил его к себе, чтобы не позволить усесться на другой стул – хотелось подержать его на коленях. Конечно, Джонни был тяжеловатым, чтобы сидеть с ним так долго, но хотя бы несколько минут можно было позволить. – Ты спал ночью? – спросил Робби, обнимая его и прижимаясь лицом к его плечу. – Пахнешь очень вкусно. Джонни кивнул. – Немного. Артур совсем не спал. – Расскажешь, когда будешь готов? О том, что было в кухне? – Конечно. Для этого мне придется рассказывать много о нашем детстве – о том, что происходило много лет назад. Если ты готов все это выслушать, я тебе расскажу. Это было неожиданно – Джонни как будто еще сильнее повзрослел за эту ночь, избавившись от части своих страхов. До этого он не говорил с Робби о своем детстве – он рассказывал какие-то выборочные истории о братьях, но никогда в них не углублялся. – Джонни, ты сочтешь меня идиотом, и будешь прав, но я очень хочу узнать… ты ведь не жалеешь Филиппа? Фермер сказал, что Филипп ходил за тобой с десяти лет, что ты для него много значишь, но ты ведь… ты же не хочешь вернуться к нему? – Нет, – ответил Джонни. – Я… я не знаю, что с этим делать. Филипп… я бы забыл все – и побои, и ругань… и даже то, что он не давал мне читать, и все запрещал. Но было еще другое. То, что я не могу забыть. Вот и оно. Робби затаил дыхание, прижимая Джонни к себе и слушая тихий рассказ о произошедшем в ночь, когда прервался их телефонный разговор. Тогда Робби мчался к его квартире на всех парах, но столкнулся с закрытой дверью – когда он добрался до нее, все было кончено, и Джонни уже был в машине Филиппа или даже в его доме. – Я много думал об этом, – шептал Джонни, сжимая в руках его рубашку и вздыхая. – Может быть, я был действительно так сильно виноват? Обманывать плохо, я знаю, а я лгал постоянно. Я не слушался его. Но что бы у меня осталось, если бы я жил так, как этого хотел Филипп? Он хотел все у меня отнять, и даже отнимал, пока ты не стал звонить мне. Ты многое отдавал мне, а Филипп только забирал. И все-таки я хотел его оправдать, хотел как-то взять вину на себя. Иногда думаю… может быть, он не понял, что я этого не хотел? Сказал ли я ему прямо? Надо было сказать «я не хочу». Я говорил только «отпусти». Может быть, этого было недостаточно? – Глупыш, – целуя его плечо через рубашку, сказал Робби. – Он все прекрасно понимал. – Потому что я плакал, – согласился Джонни. – Когда человек плачет, разве не нужно остановиться? Он сказал, что ему не понравилось… но ведь он сделал это – он кончил в меня! Робби, понимаешь? Понимаешь, он делал это с удовольствием – не просто так, а… с поцелуями, с какими-то словами. Ему было хорошо делать это. Филипп не имел смелости признаться, что изнасиловал Джонни, потому что сам так захотел? Это было даже хуже, чем если бы он выдал свое «наказание» за временное помутнение рассудка. Робби сжал Джонни крепче – тот сидел лицом к нему, почти оседлав его бедра, держась за его плечи и зарывшись носом в воротник его рубашки. Наверное, Филипп хотел сделать это давно – обладать Джонни не во время течки, а в момент, когда оба находятся в сознании. Если у него было это желание или хотя бы подобная фантазия, он мог просто использовать телефонный разговор как повод для осуществления своей мечты. Но зачем говорить, что ему это не нравилось, зачем заставлять Джонни нести вину за произошедшее? – Он хотел этого, – без сомнений сказал Робби. – Он всегда хотел тебя, и ты ничего не мог сделать с этим. Ты не отвечаешь за то, что делает Филипп. Он взрослый человек, ему почти тридцать, почему ты должен думать, что провинился за то, что он не удержал себя в руках? – Я не знаю, – шмыгая носом и вздрагивая, ответил Джонни. – А вчера я очень разозлился на Фермера, потому что он как будто имел в виду, что я предал Филиппа. Что Филипп хороший, а я плохой, раз его оставил. Я разозлился, потому что на мгновение поверил ему! Почему я за все и всегда чувствую вину? Артур такой же, и он… он сделал вчера то, на что у меня не хватило духу, а теперь он страдает, потому что сделать можно быстро, а расплачиваться – это очень долго. – Это пройдет, – прошептал Робби, поглаживая его по спине. – Как проходит почти все. Есть в мире некоторые вещи, которые не проходят, но этот случай совсем другой. Джонни немного расслабился, усаживаясь на его колени удобнее – Робби даже почувствовал, как его тело смягчилось, он будто расплавился и отпустил себя. – Ты показал мне, что бывает по-другому, – сказал Джонни. – Всегда делал только то, чего хотели мы оба. Ты всегда знал, чего я не хочу еще до того, как я успевал сказать об этом. И я понял, что так правильно. Это и есть настоящее и нормальное, а не то, что делал Филипп, даже когда он обходился только руками. Все, все между ним и мной было плохим – даже если он не ранил мое тело, все равно это было отвратительно. А я даже не знал, что происходило, я даже не понимал, что он делал со мной, во что он меня превращал для себя. Мне от этого так мерзко, а ведь Артуру пришлось гораздо хуже с этим Томасом. А уж Касси… Робби молчал и обнимал его. Только это и можно было сделать для него сейчас – со своим прошлым Джонни воевал в одиночку, и как-то пытался пристыдить себя за то, что жаловался, когда его братья пострадали сильнее. Но правда была в том, что никто из них не страдал сильнее или слабее – они все получили одни и те же раны от жизни. Возможно, груз, который нес на себе Митчелл, был немного другим, но он точно не был тяжелее того, что лежал на плечах Джонни и Артура. – Фермер как будто хотел сказать, что я должен быть благодарен Филиппу за то, что меня не разлучили с ребятами и оставили на ферме, – сказал Джонни через некоторое время. – Я не чувствую благодарности. Становлюсь плохим человеком. – Ты нравишься мне любым, – заверил его Робби. – Но плохим ты не становишься. Ты просто меняешься. Они посидели в обнимку еще немного, а потом вернулись в дом, чтобы перекусить. Джонни еще не завтракал, и Робби решил, что Гаспар простит их, если они немного похозяйничают за плитой. Отучившись на кулинарных курсах, Джонни умел делать несколько видов горячих бутербродов, и с недавних пор они стали любимым завтраком для Робби. Сидеть и смотреть, как Джонни возился с хлебом и сыром, было очень интересно, и Робби, который успел нарезать соленый огурец и ветчину, теперь просто наблюдал, как его омега раскладывал все на противне. Это было успокаивающее зрелище. – Когда-то и у нас будет такой дом, – сказал он, когда Джонни отправил бутерброды в печь. – С задним двориком, садом, открытой террасой и верандой. Мы заработаем денег и купим такой дом. – В котором будет много комнат. – На детей точно хватит. – И на внуков? – Если они будут приезжать в гости, – подпирая подбородок кулаком, ответил Робби. – А жить с нами? – Нет, когда дети повзрослеют, я буду забирать все твое внимание. Я готов делить тебя с детьми, но не с внуками – их пусть воспитывают те, кто ответственен за их рождение. – Но до этого еще далеко? – улыбнулся Джонни, вытирая руки полотенцем и возвращаясь к столу. – Далеко мне было до тебя, когда я впервые тебя увидел. Дальше этого уже ничего быть не может. Но если мы и это расстояние преодолели, то все остальное нам точно нипочем. – А когда ты меня впервые увидел? – Как-нибудь расскажу, – лениво протянул Робби, глядя на него с улыбкой. – Но сейчас могу поклясться, что Филипп не единственный, кто влюбился в тебя с первого взгляда. Я тоже такой. Так что в этом я ему не уступлю. – И ни в чем не уступишь, – уверенно сказал Джонни. – Как по мне, тебе совсем нет равных. Во всем. – Если в твоих глазах я лучший, то ничего другого мне уже не надо. Джонни рассмеялся – его явно смутил этот разговор, но до последнего момента он держался и пытался его продолжать, а теперь не выдержал и закрыл лицо руками. * Артур спал так долго, что Джонни начал беспокоиться, поскольку он пропустил завтрак и обед. Конечно, это было ожидаемо, ведь Артур почти не спал этой ночью, но все-таки поесть ему было необходимо. Пробывший с ним почти два часа Гаспар просил Джонни не тревожиться и обходить комнату Артура стороной, чтобы дать ему отдохнуть – приходилось слушаться и сидеть на первом этаже, читать книги и газеты. После обеда в дом пришел молодой человек, представившийся как Нейт – он держал в руках кепи, а под мышкой зажимал бумажный пакет. Охранник не хотел впускать его, но Гаспар разрешил ему войти, и Джонни решил, что это был безопасный человек. Узнав, что Робби и Джонни приехали из Петрии, Нейт очень воодушевился и принялся расспрашивать их о жизни за границей. Он был очень вежливым, и Джонни отвечал на его вопросы осторожно, обдумывая каждое слово. Робби почти не вмешивался в их беседу, хотя и сидел в гостиной все время. Когда Гаспар вышел из кабинета, Нейт вынул из бумажного пакета книгу. – Я принес, как вы и просили, – сказал он, протягивая книгу хозяину дома. – Спасибо, Нейт, – поблагодарил Гаспар. – Эти господа из Петрии, так что я хотел бы, чтобы они прочитали эту книгу. Возможно, мы вернем ее тебе только в следующем месяце. Прости, что так получается. Просто я не могу пересказать им все, что здесь написано – некоторых деталей я, возможно, и сам не знаю, потому что слушал все со слов Артура. – Все в порядке, я уже несколько раз ее прочел, так что не спешите возвращать, – сказал Нейт. – Артур хорошо себя чувствует? – Сейчас он спит, но в целом он здоров, – ответил Гаспар. – Я передам ему, что ты заходил. Он будет рад, что ты навестил нас. – Мама… хотела бы встретиться с Артуром как-нибудь, – сказал Нейт. – Она хочет пригласить вас на чай или на обед в воскресенье. Страдает от угрызений совести. Ей очень это нужно, поэтому я, конечно, понимаю, что Артур может и не пожелать ее видеть, но я прошу вас, не воспринимайте ее приглашение как угрозу. А если вы примете приглашение, гарантирую, я буду присутствовать при встрече. – Она попросила это передать? – улыбаясь, спросил Гаспар, и Джонни заметил, что его лицо выглядело даже лукаво. – Нет, – покачал головой Нейт. – Она поделилась планами, и я решил вас предупредить. Это мое решение. – Ты вырастешь отличным предпринимателем, – одобрительно кивнув, сказал Гаспар. – И уже вырос хорошим сыном. Щеки Нейта залились румянцем, и он опустил глаза, вызывая у Джонни волну нежности – примерно такую же, какая накатывала при взгляде на Феба. Оставалось встретиться с Дином, чтобы совсем утонуть в любви и радости. Выпив чаю, Нейт убежал, еще раз поблагодарив Гаспара за понимание, а Джонни и Робби за интересную беседу. Он показался Джонни славным парнишкой, но его слова о матери все-таки настораживали. Конечно, Джонни и Артур проболтали много часов, но даже этого времени было недостаточно, чтобы узнать все. Оставалось много непонятного и неизвестного, о чем они не успели рассказать или решили умолчать. Чуть позже Робби удалился в кабинет, чтобы побеседовать с господином Скоттом и отпросить Джонни еще на пару дней. Оставшийся в гостиной Гаспар посмотрел на него очень внимательно, а потом попросил его сесть поближе, чтобы поговорить. Они еще ни разу не беседовали наедине, и Джонни почувствовал легкое волнение. – Возможно, ты не сможешь увидеть, как встретятся Артур и мама Нейта, – предположил Гаспар. – Но поскольку ты сильно любишь Артура, я могу в общих чертах рассказать тебе, что произошло. Подробностей, конечно, не выложу, с ними пусть Артур сам решает, что делать. Джонни кивнул, выражая готовность выслушать рассказ или объяснение – любые слова, которые Гаспар собирался произнести. Он ожидал чего угодно, но не того, что Нейт был родным старшим сыном Томаса, а Лили – его вдовой. Когда дошло до рассказа о визите Лили и ее обвинениях, у Джонни перехватило дыхание. Он и представить не мог, как бы чувствовал себя на месте Артура. Должно быть, тот вечер был одним из кошмарнейших в его жизни. – Больше всего меня удивило, что Артур извинился перед ней, – сказал Гаспар. – Он так страдал от того, что делал Томас, и все же принял эту ответственность. Я был просто сражен его смелостью, когда он вышел к Лили сам, но его самоистязание выглядело совсем уж… – Простите, – извинился Джонни, прежде чем заговорить по-настоящему. – Артур не скажет вам об этом, но это будет полезно. Когда мы были совсем детьми, то боялись болеть. Денег было совсем мало, и если кто-то хворал, Няне приходилось тратить что-то на лекарства. Артур всегда плакал и винил себя за то, что болел. Он очень любил Няню, и когда она расстраивалась – а если мы болели, это случалось непременно – он чувствовал себя виноватым. За плохое настроение взрослых, за испортившиеся продукты, за поздно накормленных животных – за все нужно было просить прощения. Всегда. За каждую мелочь. Все это расстраивало Няню, а для Артура это было невозможным бременем, он хотел, чтобы она только радовалась и улыбалась. Это случалось редко – она улыбалась далеко не каждый день. По взгляду Гаспара становилось понятно, что слова Джонни достигали цели. – Я много думал об этом, когда жил в Петрии. Думал о том, почему не могу радоваться жизни без угрызений совести? Наверное, для меня радость соединилась с виной – потому что всякий раз, когда мне было хорошо, потом выяснялось, что из-за игр и веселья я забывал что-то сделать или простывал. Любая радость оборачивалась разочарованием. Стоило забыться и поиграть вволю, послушать радио чуть дольше или заболтаться с Артуром перед сном, как тут же происходило что-то плохое – можно было проспать подъем, забыть убрать скотник или наколоть дров, да и вообще как-то навредить хозяйству. У Няни неизменно портилось настроение. Это так прочно, что я до сих пор, проживая что-то хорошее, жду, что это обернется плохим. Но я думаю, что у Артура это в сто раз сильнее. Он совсем другой – в нем все лежит глубже. Он сильный, но с этим ему в одиночку не справиться. Потребуется много времени, прежде чем он перестанет во всем себя винить. Пожалуйста, поймите его. Такой он человек. Гаспар немного помолчал, постукивая пальцем по сжатым губам. Он был опечален и озадачен этим откровением, и Джонни понимал его – человеку, жившему в свободе, тяжело представить, как выживается в неволе. Сложно понять, почему кому-то легче представить себя виноватым, чем защититься. – А за что вас хвалили? – спросил Гаспар, возвращаясь взглядом к Джонни. – За усердный труд. За послушание. За разговоры о Господе и покаяние. – И вы, наверное, чувствовали удовлетворение, только если делали что-то сковывающее и неприятное для себя, – предположил Гаспар. – Радость связали для вас с виной, а самопожертвование и отказ от удовольствия – с прощением и спокойствием. Вы были детьми, и из вас можно было вылепить что угодно. Надеюсь, что ты, Артур, Митчелл и все, все, кого мы сможем найти… надеюсь, вы не будете жить с этим до старости. Потому что так нельзя. Спасибо, что объяснил мне все это, – сказал он. – Ты очень умный парень, далеко пойдешь. Не каждый сможет вот так сам разобраться и разложить все по полочкам. Может быть, Гаспар и был прав, но сейчас Джонни просто не находил слов, чтобы поблагодарить его – он сам был поражен тем, что только что услышал. Ведь это было так близко, а он никогда не задумывался об этом – что счастливым он себя чувствовал чаще всего, если переламывал себя и перебарывал свои желания. Тогда легче всего было почувствовать себя хорошим человеком. Принижая себя и отказываясь от своих желаний, все они думали, что поступали правильно. Любая мечта превращалась в грех. Он рассказал Гаспару лишь половину, указав на то, что заставляло их всегда считать себя виноватыми. Гаспар так быстро разобрался и понял вторую половину – он нашел, что помогало им чувствовать себя хорошими. Вот почему они не просили себе большего. Их воспитали как собак, чтобы они могли жить только на поводке. Лишь одно желание было таким непреодолимым, что в нем Джонни отказать себе так и не смог – он хотел читать и научился делать это, но даже тогда он скрывал свой успех, считая его едва не преступлением. Несомненно, все так не могло продолжаться. Они все должны были научиться чувствовать другое – радоваться исполнению своих желаний, принимать от жизни не только плохое. Сколько времени им потребуется? Джонни открыл книгу из бумажного пакета, которую Гаспар передал ему после разговора, но почти сразу же отвлекся от чтения – в гостиную вернулся Робби, рядом с которым на этот раз был Артур. Зная, как может выглядеть человек после бессонной ночи и длительного дневного сна, Джонни ожидал увидеть Артура помятым и бледным как привидение, но тот был на удивление бодрым – цвет его лица был нормальным, а взгляд ясным. А ведь он целый день ничего не ел, потому что спал, наверстывая упущенное за ночь. – Тебе нужно поесть, – поднимаясь со своего места и глядя на Артура, сказал Гаспар. – Да и всем нам, наверное, не помешает перекусить. Артур, почему-то смущаясь, кивнул, а потом посмотрел на Джонни и улыбнулся ему, показывая, что с ним все хорошо. У Джонни тоже все было отлично – он получил новую книгу и собирался угостить Артура сливочным пудингом с малиновым желе.