Джонни и Артур

Сентябрь 1948 Конечно, жестоко было заставлять Митчелла и других ребят принимать столь серьезные решения в спешке, но поездка и так оказалась куда более насыщенной, чем Робби ожидал. Он просто не был готов к тому, что произошло – к встрече с Артуром, знакомству со всем семейством Рассела и Дином. Для Джонни такой груз впечатлений тоже мог бы оказаться губительным, и Робби переживал за него. Кроме того, Робби беспокоился, что его поступок мог превратиться в серьезный повод для ссоры или обиды между ними. Джонни рассказал ему о центре вспомоществования «Одуванчик», но они не обсуждали, можно ли делиться этим с другими, и Робби выложил все Гаспару сам, совершенно не подумав о последствиях. Впрочем, даже сейчас, сомневаясь в верности своего решения, он понимал, что не поступил бы иначе – информация о центре вспомоществования была слишком важной, чтобы молчать о ней. Дом Рассела не мог принимать омег постоянно, и пусть на них уходило совсем мало денег, да и сами ребята старались делать все, чтобы не быть в тягость, все же они могли вызвать подозрение у соседей. У Рассела были дети, он не мог ставить под удар свою семью. Следовало забрать хотя бы одного омегу из его дома, а затем подумать о том, чтобы перевезти и других в более безопасное место. И где же будет безопаснее, как не в другой стране? Всю дорогу до границы Робби сидел рядом с водителем, а Джонни и Митчелл находились сзади и тихо переговаривались. Они не скрывались, но иногда их голоса были такими тихими, а шум от работы двигателя и проезжавших мимо машин был таким громким, что Робби ничего не слышал. Вслушиваться и шпионить не входило в его планы, но все же ему было не по себе от мысли, что они могли обсуждать что-то опасное или просто говорить о том, как ужасно с ними только что поступили. Но почему это вообще должно было его смущать или расстраивать? Он и Гаспар провели все утро прошлого дня, запершись в кабинете и обсуждая планы, которые даже Расселу показались неожиданными и резкими. Отчего же Джонни и Митчелл не могли уединиться в своих беседах? Потом, остановившись у придорожной заправки, они зашли в небольшую закусочную, где Робби удалось поймать Джонни, отлучившегося в туалет. Он не хотел оставлять Митчелла, но утешил себя тем, что того никто не разыскивал, поскольку его покойный хозяин никому ничего не рассказал, да и зал закусочной был пуст, когда они здесь оказались. – Я еще раз хотел бы извиниться, – сказал он, приближаясь к Джонни, но не подступая к нему вплотную. – Мы все поняли, – улыбнулся Джонни. – Просто я беспокоюсь, что Гай подумает… подумает, что я поспешил. Вдруг он еще совсем ни к чему не готов. – Гай устроился в «Одуванчик» специально за этим, – заверил его Робби. – Чтобы помочь ребятам, оказавшимся в беде. Он будет рад помочь Митчеллу. Джонни подошел к нему сам и обнял за шею, прижимаясь всем телом. Он тяжело вздохнул и уткнулся лицом в его плечо, и сердце Робби остановилось. Не так давно он сам уверял Джонни, что когда-то это пройдет – это ненормальное волнение, которое захлестывало их каждый раз, когда они оставались наедине или просто рядом. Так было почти со всеми, но даже сейчас Робби ощущал себя так, словно терял опору и плыл в пространстве, держась только за Джонни. Может быть, так было из-за закончившегося недавно гона или из-за того, что они не могли проводить вместе так много времени, как хотелось? Чувства были противоречивыми – волнение от близости контрастировало со спокойствием душевным, приобретенным от разрешения всех вопросов. Джонни не сердился на него и переживал лишь о том, как отреагирует Гай. – Первые дни Митчелл будет жить с нами, а если мы обнаружим в центре вспомоществования что-то подозрительное, то он продолжит жить с нами до того, как мы обнаружим другое более безопасное место, – пообещал Робби. Он был полон решимости сдержать слово, хотя даже не представлял, чем это может обернуться для них. Дело было вовсе даже не в трудностях пересечения границы, хотя там им пришлось немало повоевать из-за книги, которую Джонни взял с собой – блюстителям не понравилось то, что книга могла как-то непривлекательно представить Аммос в глазах других стран, как будто обстановка внутри страны, да и сами люди не делали этого ежедневно. Робби пришлось сказать, что эта книга предназначалась для образовательных целей. К счастью, им поверили на слово. Все это можно было бы пережить, но когда они оказались в доме, и он, улучив минутку, решил поцеловать Джонни, тот очень быстро отстранился, прошептав, что не хотел бы делать чего-то такого при Митчелле. – Почему? – удивился Робби. – Ты же не думаешь, что мы всегда будем жить одни. А если родится ребенок, как быть тогда? – Но здесь так мало места, Митчелл наверняка все услышит, – краснея, сказал Джонни. Это было мило и проблематично. – Послушай, тебя и так постоянно крали в доме Артура и Гаспара, теперь я не могу позволить этому продолжаться, поскольку мы оказались в моем доме, и здесь уже ничего нам не может помешать, – сказал Робби. – Митчелл все поймет. Разумеется, он не собирался ни к чему принуждать Джонни, и потому быстро отпустил его, но ему было даже страшно думать, как они могли бы спать рядом всю ночь и совсем ничего себе не позволить. К счастью, Робби переоценил себя – на самом деле он прекрасно заснул, поскольку долгая дорога вымотала его. Последние дни принесли слишком много впечатлений, и он был поглощен ими настолько, что не замечал своего состояния, но сейчас, оказавшись в безопасности и спокойствии собственного дома, а также вдали от Аммоса, Робби смог, наконец, хорошо поспать. Джонни сопел до самого утра рядом с ним – проснувшись на минутку в половине пятого, Робби поцеловал его в плечо, а потом заснул вновь. Когда он открыл глаза в следующий раз, Джонни уже не было – он ушел к Митчеллу, и они шептались в гостиной. Робби перевернулся на спину и закрыл глаза, уже не боясь провалиться в сон – он хорошо отдохнул, и не чувствовал сонливости. Он думал о том, что ожидало их в ближайшие дни. * Приглашение от Лили не пугало Артура, но когда он пытался представить вечер в ее компании, ему становилось не по себе. Он понимал, что теперь она, возможно, могла бы относиться к нему иначе, но она была одной из немногих, кто видел фотографии. Что она вспомнит или представит, когда станет смотреть на него? Уж конечно в ее воображении не возникнет ничего приятного. И все-таки следовало посетить ее. Гаспар заверил его, что он мог отказаться, и никто не стал бы его осуждать, но Артур хотел побороть себя. Может быть, ему нужно сделать этот шаг, чтобы перестать стыдиться своего прошлого? Посмотреть в глаза супруге Томаса, а может быть, даже не только ей – их детям тоже. Все-таки как много изменилось с тех пор, как Гаспар нашел его в том доме. Он не умер, как должен был – вероятно, Томас рассчитывал на это, когда поселил его так далеко от других людей и запретил подавать хоть какие-то признаки жизни. Если Томас хоть когда-то принимал в расчет вероятность своей смерти, то он поступил очень благоразумно, спрятав Артура. Когда случилось самое ужасное, и он действительно неожиданно скончался, Артур остался в полном неведении и отдалении – ему только и оставалось, что ждать смерти от голода и болезни. Тогда он считал Томаса своим благодетелем, а узнав, что тот был женат, устыдился того, что вынуждал Томаса грешить, изменяя супруге. Он считал себя больным скверной, недостойным человеком, его было легко убедить, что забота о себе – тяжкое преступление и слабость. Гаспар снял с него всю эту шелуху, словно вынудив родиться повторно – открыть глаза и смыть весь налет предрассудков и лжи. Теперь Артур понимал себя и больше не испытывал стыда за то, кем был. Может быть, ему следовало сделать еще один шаг и примириться с еще одной частью прошлого. Еще когда Джонни был рядом, они с Артуром говорили об этом – что они будут мириться со своим прошлым, возможно, до конца дней. Разбираться с тем, что с ними сделали, было слишком долго и больно, но они должны были шаг за шагом преодолеть этот путь и научиться смотреть в лицо тому, что происходило все это время – только так и можно было побороть все это. Поэтому теперь они собирались навестить Лили, и Артур осторожно поправлял Гаспару галстук, стоя перед дверью. Становилось холоднее, они оба выбрали шерстяные пиджаки, поскольку могли вернуться очень поздно. Он совсем недавно научился вязать галстучные узлы, и посвятил почти два дня совершенствованию этого навыка, пока у него не начало сносно получаться. Потом Гаспар принес ему книгу с разными видами узлов и вообще множеством интереснейших фотографий – все о мужской одежде и ее тонкостях. Артур собирался отдать изучению этой книги все свободные вечера. Когда он закончил с галстуком, Гаспар поймал его руки и поцеловал кончики пальцев, сжав их, прежде чем отпустить. – Мы оба волнуемся, но давай помнить, что теперь все иначе. Ты не должен себя винить. Прошло много времени с тех пор, как Лили посетила этот дом в последний раз. Но как только что-то пойдет не так – если это вдруг случится – я сразу же увезу тебя оттуда. Обещаю. – С мужем мне повезло, – сказал Артур, отходя от Гаспара и открывая дверь. – Больше, чем кому-либо другому. Он не видел лица Гаспара и даже не пытался обернуться, поскольку понимал и даже не сомневался, что тот смутился. Гаспара можно было смутить самым обычным замечанием или даже пристальным взглядом, и в такие моменты он выглядел значительно моложе своих лет. Артур любил смотреть на него в такие моменты, но он также знал, что Гаспару это давалось непросто. Иногда следовало позволять ему отдыхать от этого. Ему было интересно, в каком доме жил Нейт, и он с некоторым любопытством рассматривал дом, к которому они подъехали уже через двадцать минут. Артур сжал в руке карманный календарик, который носил с собой как талисман – теперь, когда встречи с Лили было уже не избежать, он вновь ощутил страх. Калитка была открыта – их ожидали. Дом Нейта очень отличался от дома Рассела, и Артур только сейчас понял, что внутренне ожидал увидеть некое сходство. Наверное, эти ожидания были вызваны тем, что в этом доме также жили дети – подрастающие мальчики. Однако, хотя детей было двое, дом был даже больше, чем у Рассела. Гаспар пропустил его вперед, и они поднялись на крыльцо – ладонь мужа лежала на его спине, и Артур чувствовал ее тепло. Стучать не пришлось – дверь им открыла горничная. Лили ожидала их в гостиной, где уже был накрыт стол. Она поднялась навстречу гостям и улыбнулась, протягивая к ним руки. – Здравствуйте, – пожав руку Артура, которую он почти без сомнений протянул ей, сказала она. – Нейт присоединится к нам, когда вернется от товарища. Он ходит к другу заниматься науками. Пока что мы побудем с вами такой компанией. Карл, мой младший сын, не сможет к нам присоединиться. Я… позаботилась о том, чтобы он остался у моей матери. Сегодня разговоры будут явно не для его ушей. Он еще слишком мал. Затем она отпустила горничную, и пока та собиралась домой, она занялась столом. Хозяйка разлила чай сама, и Артур подумал, что ей очень хотелось показать, что она понимала свою неправоту, но не могла сказать этого вслух, и теперь использовала каждый повод, чтобы показать свои чувства. Она ведь даже сама протянула ему руку, словно показывая, что больше не считала его кем-то недостойным и желала прикоснуться к нему. Пить и есть совершенно не хотелось, но Артур заставил себя сделать пару глотков. Он не смотрел на Лили и вообще старался не поднимать взгляд, так что за несколько минут успел в деталях изучить узор на своем блюдце и даже часть собственного отражения в чашке. Джонни говорил, что заведение Робби называлось «Отражение», и там продавали напитки. Не с этим ли было связано такое название – с возможностью видеть себя в наполненной чашке? – Артур, не знаю, сможешь ли ты простить меня, – тихо начала Лили, вернув свою чашку на стол и усевшись в кресле чуть ровнее. – После того, как я пришла с этими фотографиями в ваш дом, я… До этого я не притрагивалась к личным вещам Томаса. Костюмы, рубашки, часы и запонки – все это я разобрала, конечно. Разделила между сыновьями, кое-что оставила себе… но его дневники, записи, бумаги – этого я не трогала, уважая его право на тайны даже после смерти. Он позволял мне иметь свои тайны, а я ему – его собственные. Мы прекрасно уживались с этими тайнами под одной крышей, и если что-то всплывало в неприятных разговорах с другими, какие-то грязные сплетни… он все мне прощал. Я тоже не была святой. Но теперь, когда я узнала, что он пошел на преступление, а не просто совершил ошибку, я решила прочесть его бумаги, оставшиеся в большом количестве в его кабинете. А Томас, оказывается, был любим. Артур никогда не думал об этом, а сейчас просто увидел своими глазами – Лили любила Томаса, ей было тяжело проститься с ним. От одной мысли о том, что ей пришлось пережить, Артур почувствовал ужас. Проститься с супругом навсегда, да еще и так внезапно? Потерять того, кого уважала настолько, что даже после смерти не решилась прикоснуться к его тайнам? – Те фото… они просто хранились в одном конверте с его чековой книжкой, поэтому я их обнаружила. Они были там, где Томасу было легко их достать и просмотреть. Прости, что я вновь возвращаюсь к этому разговору, просто сейчас я должна объясниться. Другие его записи и все, что было связано с жизнью, в которую мне не было хода, хранились в отдельном ящике. Я заглянула в него только потом, после того, как пришла в ваш дом. То, что я там обнаружила, убедило меня в твоей невиновности. Томас… не смог бы показать нашим детям достойный пример. Иногда отцы покупали омег своим сыновьям, я узнала об этом из его записей. Был у него один такой знакомый, который купил своему сыну омегу. Что я стала бы делать, если бы узнала, что он сделал такой подарок Нейту? Даже боюсь представить. К счастью, мои мальчики никогда не станут преступниками. Артур молчал, но в его голове четко оформилась мысль о том, что Нейт явно не обрадовался бы такому подарку. Скорее, пришел бы в ужас. Впрочем, многое бы зависело от того, к чему бы Томас приучал его в течение нескольких лет перед тем, как купить невольника. По своему опыту Артур знал, что приучать к разным вещам Томас умел. – А еще он посещал разные места… где можно получить любовь за деньги, – продолжила после небольшой паузы Лили. – Я должна пережить это сама, но тебе все же скажу. Чтобы ты понимал – я действительно раскаиваюсь. – Я понимаю, – сказал Артур. – Вы не должны говорить то, что бросает лишние тени на память Томаса. Он был вашим мужем. – Был ли? Муж – человек, которому можно доверить детей. Я и доверяла по глупости. Всегда считала, что если у Томаса и были интрижки, то недолгие и вполне приемлемые – с девушками, которые и сами не возражали. Вспоминая об этом сейчас, я думаю, какой же наивной была. Еще гордилась тем, что я выше всего этого – ревности, подозрительности. Думала, что я лучше тех жен, что следят за мужьями и ревнуют по пустякам. К чему ревность к какой-то девчонке, если все, что у нее есть – это красота, которая очень быстро исчезнет? Я же гораздо интереснее, я мать его детей, образованная женщина, – Лили усмехнулась с такой горечью, что Артур почти почувствовал этот вкус на языке. – Оказалось, может, и нужно было следить и нервничать. Утешать ее не хотелось. Наверное, он все еще был зол на нее – только сейчас Артур понял, что вообще злился на Лили после того, что она сделала. Впрочем, дело могло быть и в том, что Лили не нуждалась в утешении. Ее гордость была задета, а человек, страдающий от этой раны, обычно хочет, чтобы окружающие ничего не заметили или хотя бы сделали такой вид. Очень хотелось, чтобы Гаспар сказал хоть что-нибудь за него, но Артур знал, что этого не произойдет. В тот раз он сам вышел к Лили в переднюю и сам стал с ней говорить. На этот раз он тоже должен был взять на себя такую смелость. К тому же, разговор был именно к нему, поскольку перед Гаспаром она чувствовала значительно менее тяжкую вину. – Вы верили, что Томас не мог поступить плохо, – сказал Артур, подбирая не лживые, но при этом и не обвиняющие слова. – Верить в лучшее не грех. Видеть в любимом человеке хорошее и не верить плохому о нем – это верность. Хорошее качество. – Я поступила просто гнусно, – сказала Лили. – Даже если бы тебя и Томаса связывали добровольные отношения, разве я сама не предпочитала все это время считать себя выше этого? И сама же, едва увидев фото, бросилась разоблачать и сучить ногами, как испорченный ребенок. Если ты когда-то меня простишь, я бы хотела увидеться с тобой снова. – Мы можем встретиться в любое время, когда вы будете не заняты. Сам я все время нахожусь в доме из-за своего положения – в этой стране для меня многие вещи недоступны. Я не занимаюсь ничем важным, поэтому буду рад видеть вас в любое время. – А я могу составить вам компанию? – спросил Нейт, которого Артур заметил только сейчас. – Прошу прощения за вторжение. Я не знал, как вас отвлечь, а подслушивать дальше уже неудобно. С его приходом Артур и Гаспар вздохнули с облегчением. Лили, похоже, тоже была рада его видеть – может быть, даже больше, чем они. * Помня о своих первых днях в другой стране, Джонни решил прийти к Митчеллу пораньше. Он плохо спал, когда только поселился в этой квартире, даже если очень сильно уставал. Все было незнакомым, в груди постоянно было тесно, мозг не переставал работать даже во сне. Может быть, так было из-за того, что запах Робби пропитывал здесь все предметы. А может быть, из-за того, что жизнь так быстро направилась в другую сторону. У Митчелла все произошло так же быстро, как и у него – он тоже не успел подготовиться к переезду, и был вынужден оставить Феба и Дина в доме Рассела. Полагая, что Митчелл уже не спал, Джонни оказался прав – тот уже сложил все постельные принадлежности и сидел на диване, боясь выйти в ванную или туалет, чтобы не разбудить хозяина. Квартира была маленькой, в ней нельзя было ходить где вздумается – по крайней мере, так думал Митчелл. Джонни проводил его в ванную, а потом спросил, не был ли он голоден, но Митчелл сказал, что лучше им, наверное, подождать Робби. – Сегодня я должен буду отправиться в школу, – сказал Джонни. – Поэтому сначала вы с Робби побудете здесь. Может быть, ты будешь один, потому что Робби еще должен навестить свой бар. Когда я вернусь, мы вместе отправимся в «Одуванчик», и вы познакомитесь с Гаем. Митчелл кивнул. – До этого я и не представлял, как много всего ты сделал, – улыбнулся он. – Ты жил в этой квартире совсем один? В чужой стране, в незнакомом доме… учился всему сам? Джонни кивнул. – Это было проще, чем ты думаешь. Если бы ты оказался в таком месте один, тоже бы справился. Робби дал мне много денег, и Рэймонд не оставлял меня в одиночестве. Другим людям приходится тяжелее. У меня тут сразу же была крыша над головой, да еще и такая замечательная. Хороший человек, на которого можно положиться. Еда и все нужное для жизни. Мне не было тяжело. Митчелл взял его за руку и, мягко улыбаясь, сказал: – Ты всегда был таким, Джонни. Ты любил все новое – узнавать, запоминать, рассказывать. Тебе все было интересно – как назывались все цветы в поле, как назывались все вещи, как они получались. Ты пугал Фермера своими вопросами так, что он не знал, где бы ему спрятаться от тебя, и начинал нервничать. – Не помню такого, – смущаясь, сказал Джонни. – Совсем не помню. Словно не обо мне говоришь. – А я о вас много разного помню. – Жаль, о тебе нам никто такого не расскажет. А я хотел бы знать. Митчелл обнял его обеими руками, и Джонни почувствовал, как зашлось сердце – дышать стало нечем, но он хотел продлить это чувство. – Вы и так много помните, – прошептал Митчелл. – Больше, чем кто-либо. Они успели расцепиться, когда в гостиную вошел Робби. Он был только что из постели – успел переодеться, и только-то. Застав их за разговором, он пожелал им хорошего дня, а потом ушел умываться. Пора было готовить завтрак. Все теперь казалось новым. Когда Джонни в последний раз зажигал плиту в кухне, он еще не знал, что Артур нашелся, и Дин был на подходе. Он ожидал встречи с Митчеллом, но даже мечтать не смел, что они так скоро смогут оказаться в этой квартире вместе. Сколько же всего предстоит сделать? Показать Митчеллу трамваи, сводить его в библиотеку, накормить едой, о которой в Аммосе ничего даже не слышали, показать ему кафе, где еда совсем не главное – там приятно просто находиться. Познакомить его с Гаем, с Рэймондом. От планов и желаний теперь разрывалась голова, и Джонни бросал на Митчелла украдкой беглые взгляды, предвкушая все эти приятные дела. Хорошо бы когда-то и Артуру показать все это. Всем, всем, кто был этого лишен. Здесь можно ходить по магазинам, платить деньги и не бояться, что кого-то за это арестуют. Здесь можно просто идти по улице. Джонни не раз видел беременных омег – они шли даже без сопровождения, просто по одиночке, держа в руках какую-нибудь еду или легкие бумажные пакеты. Они не стеснялись своего положения, а гордились им. Никто ничего им не говорил, а ведь все понимали, что они омеги. После всех этих размышлений поход в школу был все еще волнующим, но уже не таким знаменательным, как это могло бы быть раньше. Джонни с удовольствием приступил к занятиям, и господин Скотт отметил, что он вернулся даже раньше, чем его ожидали. Недолгое отсутствие не стало проблемой, потому что Джонни в отличие от многих присутствовавших умел бегло читать, хотя на чистописании пришлось попотеть. Робби ждал его у ворот, когда он выходил из школы. Увидев его, Джонни ощутил беспокойство, потому что не понимал, зачем Робби вообще пришел. – Только маленьких детей встречают из школы матери и отцы, – проворчал он, когда они встретились. – Я не твой отец, это верно, – ответил Робби, взяв его за руку. – Учитель Скотт тебя не провожал через всю школу? – Нет, – борясь с желанием отнять у него свою руку, ответил Джонни. – Так ты из-за него пришел? – Иногда я понимаю Филиппа, – вздохнул Робби. – Не оправдываю, а просто понимаю. Мне все кажется, что тебя кто-то украдет. – Мы же в Петрии, – удивился Джонни. – Кому я здесь нужен? Здесь кругом полно омег, только в один класс со мной уже больше десяти ходит. – Ничего ты не понимаешь, – махнул рукой Робби. – Митчелл ждет нас в кафе, тут рядышком. Давай пообедаем, а потом решим, куда идти. Можем вернуться домой, а можем поехать к Гаю и Клэр. Все зависит от тебя. У тебя еще остались силы? Ты только с дороги, уже успел сходить в школу, так еще и уроков, наверное, назадавали. Да? – Нет, заданий нет. Только прочитать кое-что, но это для меня не задание. Робби засмеялся. Они шли по освещенной солнцем теплой и широкой улице, и ни от кого не прятались. Можно было чувствовать себя свободно, не боясь посторонних людей, рассматривать свое отражение в витринах, улыбаться и разговаривать. Нужно было просто идти за Робби, потому что только он знал, где их ждал Митчелл. Все было так хорошо, что казалось, будто он спал. Сидевший у большого окна Митчелл явно чувствовал себя неважно – он все пытался помочь официантке, смущая ее этим. Робби сказал ему, чтобы не мешал человеку выполнять свою работу, и только тогда Митчелл успокоился. – Привыкай к этому, – сказал Робби. – Наверное, это тяжело, но надо привыкнуть. У каждого своя работа. Когда ты начнешь работать, тебе никто помогать не станет. – Ну и пусть, – пожал плечами Митчелл. – Просто здесь такие порядки. Веди себя вежливо, не забывай благодарить и хорошо платить, и этого достаточно, – посоветовал Робби, бросая короткий взгляд на Джонни и давая тем самым понять, что к нему эти слова тоже относились. – Тебе Тим что-то рассказал? – нахмурился Джонни. – Да, – нисколько не смущаясь, признался Робби. – Он сказал, что ты когда-то порывался помочь ему разложить продукты на полках. – Не было такого. – Джонни, наверное, просто не помнит, – сказал Митчелл, широко улыбаясь. Джонни посмотрел на него и почувствовал тепло и желание рассмеяться. Митчелл редко шутил даже в детстве – он всегда был добр к ним, но редко смеялся над чем-то и еще реже забавлялся. Может быть, и ему в этой стране стало получше? Желание показать Петрию всем другим ребятам становилось все крепче, и Джонни старался отвлекаться от этих мыслей, чтобы получать радость от настоящего – от того, что имел сейчас, ведь этого было так много. Ни к чему разжигать в себе жадность, крадущую настоящие чувства. В хороводе этих размышлений он не сразу понял, что для Гая все это тоже должно было стать полной неожиданностью – эта мысль пришла только значительно позднее, когда они уже направлялись к «Одуванчику». Он осторожно сказал об этом Робби, на что тот ответил, что Гай не будет сердиться или нервничать, потому что центр вспомоществования должен работать и быть открытым для всех, а самого Гая ни к чему не обязывают. Во всяком случае, самые серьезные дела у них были к Клэр, поскольку от нее зависели условия проживания и разрешения на переезд Митчелла. Однако самыми успокаивающими оказались слова, которыми Робби пообещал не отправлять Митчелла в «Одуванчик» сразу же – он сказал, что еще как минимум пару дней Митчелл поживет с ними, но вообще они оба понимали, что лучше бы дольше. Люди обращали внимание на Митчелла – когда они ехали в поезде, несколько девушек и молодых мужчин или альф смотрели на него чуть дольше, чем следовало. Понимал ли Митчелл, что привлекал людей своей внешностью? Джонни надеялся, что он не смущался от этого внимания, хотя даже ему самому было немного неловко. Неудивительно, что в «Одуванчике» Митчелл также быстро оказался под прицелом множества любопытных и внимательных глаз. – Я уже думаю, не опасно ли направлять сюда целую группу омег с такой выдающейся внешностью, – пробормотал Робби, когда они проходили по территории центра. – Митчелл еще в хорошем возрасте, а Феб и Дин совсем еще дети. И все-таки для начала стоило поговорить с Клэр. Она была занята разговором с каким-то мужчиной и не смогла их принять сразу же. Еще бы, они ведь заявились без предупреждения. Им предложили подождать, и Джонни решил, что можно было поискать Гая – просто показаться ему на глаза, а потом пригласить на прогулку вечером, когда они оба будут свободны. Робби, конечно, увязался за ним, а оставлять Митчелла сейчас одного Джонни не хотел, так что пришлось идти втроем. Они спросили у дворника, не знал ли он человека по имени Гай, и им ответили, что такой омега работал в прачечной распорядителем – следил за тем, чтобы белье сортировали и раскладывали правильно. Им даже показали дорогу до прачечной, чтобы они не блуждали по территории и не отвлекали людей от работы. Поблагодарив за помощь, они остановились у отдельного маленького здания, где, судя по звукам, кипела работа. Робби оставил их на улице, а сам направился внутрь. – Веревки длиннее, чем на ферме, – сказал Митчелл, рассматривая протянутые за зданием линии, закрепленные на металлических стойках. Они были действительно длинными, так что посередине их подперли какой-то деревянной рогатиной, чтобы они не сильно провисали под весом мокрого белья. – Не представляю, сколько здесь живет людей, – кивая, сказал Джонни. – Но, кажется, здесь стирают только постельное. – И сколько утюгов нужно, чтобы все это отгладить? – улыбнулся Митчелл. – А может, они не наглаживают белье, – предположил Джонни. – Еще как наглаживают, – ответил вышедший из здания Гай. – Рад видеть тебя, Джонни, – с открытой улыбкой, сказал он. – Меня зовут Гай, – добавил он, посмотрев на Митчелла. – Я Митчелл. – Вечером можем встретиться и поговорить еще, – сказал Гай, пожав Митчеллу руку. – Все вместе. Работа заканчивается в шестом часу, так что я буду совершенно свободен весь вечер. Впрочем, можно встретиться и в любой другой день. – Можно завтра? – спросил Робби. – Сегодня уж больно много впечатлений для одного дня. Митчелл приехал в Петрию только вчера. Гай еще раз посмотрел на Митчелла. – Добро пожаловать, – кивнул он ему. – Надеюсь, в этой стране тебе понравится. Джонни также надеялся на это всем сердцем.