Джонни и Артур

Октябрь 1948 Вернувшиеся домой мальчики вели себя совершенно по-разному – Мартин много рассказывал о том, что видел в Петрии, а Морис больше молчал и думал. Артур наблюдал за ними обоими и заметил нечто интересное – улучив минутку, Морис передал Дину перевязанные лентой фотографии, которые успел сделать в Петрии. У них было много сувениров для каждого – они купили Артуру книги по плотницкому делу, привезли Мариссе много заколок и лент для волос, порадовали Розу дорогой тканью для праздничного платья. Гаспару Рассел привез новый кожаный портфель с набором папок, красивый галстук и солнечные очки, которые в Аммосе были редкостью. Такие же очки потом оказались и у Артура – Рассел купил на двоих, но вручать сам не стал, а передал через Гаспара. Таким же образом он передал два пузырька с лекарством, которое нужно принимать во время течки, если обстоятельства не позволяют провести ее естественным образом. Он позаботился даже об этом, понимая, что у Дина первая течка могла начаться в любой момент, да и Артур не всегда имел возможность отвлекать Гаспара от работы на целые сутки. Еще больше было фотографий – их было действительно много. Мальчики показывали улицы Петрии, высокие дома, магазины, трамвайные линии и много всего еще. Рассматривая эти снимки, Артур пытался вообразить, как протекала жизнь Джонни в той стране – как он гулял по этим улицам, заходил в эти самые магазины, выбирал продукты с заставленных разными коробками и баночками полок. Все в Петрии казалось незнакомым, и Артур думал, что разница выглядела для него настолько ярко, потому что он и в Аммосе не особенно выходил на улицу. Рассел похвалил новые портьеры и покрывала, которыми Роза и Марисса украсили гостиную, мальчики с удовольствием съели все, что для них испекли. Находясь в этом доме, Артур понимал, что только сейчас учился тому, как должна была выглядеть семья. Хотя на ферме у них были взрослые, выполнявшие обязанности родителей, там никогда не происходило ничего подобного. Конечно, в доме Рассела случались разные времена – порой он и Роза могли повздорить из-за какой-то чепухи, между мальчиками и Мариссой тоже возникало разное. Но все здесь любили друг друга. Получалось, что на ферме семья была только между омегами. Только они там любили друг друга взаимно и крепко, а между ними и взрослыми такие нити не завязались. Артур ловил себя на том, что мог представить такими же счастливыми Митчелла, Феба, Дина и Джонни – такими радостными, заботливыми и искристыми. Для Няни и Фермера в его голове не находилось даже приблизительных картинок – его воображение отказывалось даже мимолетом рисовать их в подобных образах. Он даже не мог представить их улыбавшимися одновременно. Он и Гаспар должны были переночевать здесь еще один раз, а потом уже вернуться домой, забрав с собой Дина. Теперь Артур меньше тревожился о нем – Дин несколько раз говорил по телефону с Джонни и Морисом, и его страхи уменьшились. Сейчас же, получив свои особые фотографии, Дин сидел в своей комнате и счастливо улыбался. – Посмотри, Морис привез мне фотографии «Одуванчика», – сказал он, показывая Артуру подарок, приехавший из-за границы. – Он сказал, что сейчас Митчелл и Феб все еще находятся там, но потом переедут в другое место, и если он сможет попасть туда раньше меня, то обязательно все сфотографирует и покажет. Эти фотографии, сделанные Морисом на третий день пребывания в Петрии, когда были решены все вопросы с документами Феба, и им было разрешено посетить центр вспомоществования, выглядели обнадеживающе. Морис сфотографировал комнату Феба и Митчелла, вид из их окна и само окно с улицы. Он не обошел вниманием и прачечную, хотя внутрь его не впустили. На фотографиях были разные здания – все с побеленными стенами, чистые и на вид как будто новые. Уже начавшие облетать деревья, широкие незасеянные поля, аккуратно проложенные канавы, маленькие уличные столики с лавочками без спинок. Место, в котором жили Митчелл и Феб, выглядело очень мило и спокойно. – Ты попросил Мориса об этих фото? – спросил Артур, поглаживая плечо Дина. – Да. Я боюсь Мартина, хотя он ничего плохого никогда не делал, просто… из-за меня он не смог выспаться, когда я… заболел. Так что я ни о чем не могу его попросить. А Морис… с ним по-другому. С ним я не боюсь. Мартин тоже был очень добрым, но его взрывной характер и вправду мог немного напугать такого ребенка, каким был Дин. Несмотря на то, что Дин был старше Мартина, он видел меньше людей и не был в себе уверен, да и жил в чужом доме, чувствуя себя всем обязанным. Поэтому он робел перед Мартином и даже побаивался его. С Морисом, унаследовавшим спокойный нрав Рассела, он ощущал себя иначе – мог сравнительно долго с ним говорить, даже о чем-то просить. Это было хорошо. Ночью Артур рассказал об этом Гаспару, попросив не распространяться о том, что Дин чувствовал себя неловко рядом с Мартином. Он делился с ним всем, и только ему доверил новость о беременности Джонни, хотя было бы неплохо поделиться еще с Розой, но об этом они пока не говорили. Гаспар внимательно его выслушал, а потом сказал, что отношения Дина с сыновьями Рассела сложились самым неожиданным образом, поскольку в школе у Мартина было много друзей, а у Мориса наоборот – не очень. Они были совсем разными, хотя внешне имели очевидное сходство. Просто внутреннее состояние настолько сильно отражалось на их лицах, что даже те, кто видел их впервые, сразу же отмечали спокойствие Мориса и веселый нрав Мартина. – Хорошо, что Морис привез ему те фотографии, – сказал Гаспар. – Как чувствует себя Джонни? – Он в порядке, – улыбнулся Артур. – Теперь, когда Митчелл и Феб встретились, он стал жить свободнее, зная, что они не по одному. Ходит в школу, помогает Гаю с его работой. – Робби храбрый малый, – сказал Гаспар. – Завести ребенка сейчас непросто. – Мне кажется, он не совсем нарочно это сделал, – осторожно заметил Артур. – Думаю, он немного и сам боится. – Как тут не бояться? Когда тебе больше пяти лет, ты уже знаешь, что мир – не самое безопасное место. Когда тебе двадцать пять, ты понимаешь, что в мире всегда нужно держать ухо востро. Когда тебе тридцать пять, ты думаешь, что это такое дерьмовое место, в котором лучше не появляться. А когда тебе сорок, и ты открываешь, что в мире есть закоулки настолько грязные, что даже ты со своим опытом никогда не смог бы такого придумать, ты уже абсолютно уверен, что лучше в этом мире вообще не открывать глаза. – Пока в этом мире живешь ты, Рассел и Роза, и вся семья, в нем еще не все так плохо, – сказал Артур, обнимая его. Он с нетерпением ожидал момента, когда они могли бы вернуться к себе домой. В доме Рассела было хорошо, но здесь он не чувствовал, что мог с полностью спокойной душой отдаваться Гаспару и делать все, чего хотел. Все это можно было позволить себе только в их доме, где он сам стирал постельное белье и наводил порядок в спальне, заметая все следы и сохраняя воспоминания. * Связаться с Эриком было сложнее, чем Робби мог себе представить, но он не мог терпеть и ожидать поездки в Аммос в бездействии. Уезжая, Рассел сказал, что Робби мог приехать за пару дней до того, как будут готовы документы Дина, побеседовать с Эриком или как-то свести его с Гаспаром, а потом уехать уже вместе с Дином. Это было бы идеально, но Робби понимал, что быстро такие дела не делались – поиски омеги, выкупленного когда-то отцом Филиппа могли занять куда больше времени. Пока что Гаспар и Рассел брали паузу и не навещали людей, адреса которых успели выяснить – они понимали, что начинать мутить воду было слишком рискованно. Чувство неотложности – самое опасное из всех, какие могут быть в таких делах. Конечно, если речь не идет о похищении человека – тогда счет идет на часы. В остальных случаях время всегда играет против предпринимателя или сыщика, но каждый раз по-разному – оно либо обманчиво коротко, либо настолько эфемерно, что подталкивает к необдуманным решениям. Робби звонил Эрику, но тот сменил офис, и теперь найти его было почти невозможно. Домашнего номера Эрика Робби не знал, и на пару дней впал почти в отчаяние, пока Джонни не спросил, в чем дело. Пришлось все ему рассказать. Посидев немного в кресле, специально установленном для него в кабинете, Джонни спросил, нельзя ли отправить телеграмму Эрику. Поначалу эта мысль показалась абсурдной, но потом Робби понял что некоторый смысл в нем был. Эрик не получал письма доставкой, он забирал их сам, наведываясь в абонентский ящик. Наверняка этот ящик у него не сменился, даже если сам он переехал – слишком сложно было бы менять все контакты и оповещать всех клиентов и партнеров об изменениях. Для этих целей и заводят ящики – чтобы не мучиться с переездами и прочими деталями. Телеграмма, возможно, не могла бы помочь, но вот письмо вполне стоило отправить. Что еще оставалось? Только попробовать. Конечно, шансы были невелики, и письмо без деловых предложений могло быть отсеяно секретарем Эрика, так и не достигнув адресата, но попытаться стоило. Робби написал Эрику короткую записку с просьбой перезвонить и отправил в большом конверте, чтобы придать посланию больше солидности. Однако, к его удивлению, уже через три дня Эрик перезвонил, застав Робби собирающимся в школу – как раз подходило время забрать Джонни с занятий. – Как я понимаю, у меня будут проблемы, – без предисловий начал Эрик. – От твоих просьб мне никогда не выпадает ничего вкусного. – Да, проблемы, – вздохнул Робби. – Ты все еще видишься с Филиппом? – Оставь его в покое, ты и так его ограбил, – с тяжелым вздохом посоветовал Эрик. – Ты знаешь, во что он превратился? Он места себе не находит! – А он не может оставаться относительно нормальным, не пожирая чужую жизнь? Или я должен отдать ему Джонни на съедение, только чтобы он был счастлив? – мгновенно разозлившись, спросил Робби. – Ладно, ты прав, – признал Эрик. – Но не отнимай у него еще больше, ему и так непросто. Дыра, которая осталась в нем с тех пор, как Джонни исчез, все никак не начнет зарастать, я не могу его больше тревожить. Думаешь, мне легко? Ты украл Джонни и сбежал, уволился, и больше не приезжаешь. А я вижу, что с ним происходит, и при этом я знаю точно, что причастен ко всему этому. Да, я вел себя как скотина, когда домогался Джонни и дразнил Филиппа, но тогда я не знал, что в дело вовлечены чувства. – С каких это пор тебя волнуют чужие чувства? – Я думал, что Филипп просто утверждается за счет своего невольника, ясно? – Слово «невольник» не подходит нормальным людям, – заметил Робби. – Так что там с ним происходит? Он запил? – Нет пока, но близок к этому. Когда я думал, что ему плевать на Джонни, и он держит его как красивую куклу рядом, я тоже очень хотел хоть разок попробовать, что это такое – спать с омегой. Ты помнишь это прекрасно. Но сейчас меня прямо совесть мучает. – Тогда вот твоей совести еще пища для размышлений, – совсем не жалея его, ухмыльнулся Робби. – Покойный отец Филиппа тоже когда-то купил омегу. Его зовут Реджинальд. Ему тридцать. Расчудесный предок Филиппа отошел в лучший мир, а омега пропал без вести. Может, умер от голода, а может, его перепродали. А может, держат где-то в подвале. Я хочу найти этого омегу, пока он не умер. Если же он уже мертв, я хочу это знать. Как твоей совести такое угощение? – Ты гад, – процедил Эрик. – Жди звонка, козлина. Конечно, если бы Эрик хотя бы попытался представить себя на месте человека, которого держат взаперти и трахают без спроса, он бы думал иначе. С другой стороны, ему, конечно, было жутко неудобно и обидно от того, что Робби продолжал им манипулировать и давить на него, обнаружив человечность как слабое место – Эрика мучила совесть из-за смерти Кассиуса, и теперь минутное откровение об этом чувстве тащило за собой шлейф из последствий. По каким-то причинам Робби не чувствовал стыда. Он был уверен, что со временем Эрик поймет, что сделал большое дело – помог вызволить Джонни, да и сейчас согласился взяться за сложное дело. * Событий было так много, что Джонни так и не смог найти подходящего времени, чтобы рассказать о своем интересном положении другим. Его беременность оставалась только между ним, Робби и Артуром, и иногда он чувствовал себя неловко. Когда он звонил и говорил с Дином, у него возникало желание поделиться своей радостью, но потом оно быстро испарялось, потому что у младшего и так было достаточно своих волнений. Джонни решил ни о чем не говорить, пока не будут выполнены самые главные дела – пока Дин не приедет в Петрию, а Митчелл и Феб не обоснуются на ферме. Он несколько раз ходил гулять с Гаем, поскольку тому нужно было хотя бы иногда отвлекаться. Робби был против таких прогулок, но Джонни настаивал на том, что должен был встречаться с Гаем наедине. Это было необходимо, чтобы Гай мог выговориться – у него было столько разных открытий, касавшихся Феба. Не рассказывая Робби ничего о родстве Гая и Феба, Джонни чувствовал уже другой груз, однако сейчас он понимал, что раскрывать чужую тайну, которая еще даже не была доказана как истина, было некрасиво. Если бы вдруг выяснилось, что Гай ошибался, он чувствовал бы себя неловко от того, что его переживания известны другим людям. Легче становилось только от того, что Джонни обещал себе избавиться от всех секретов позже. – Феб торопится переехать на ферму вместе с Митчеллом, – улыбаясь, рассказал Гай во время последней из их прогулок. – Хочет заняться работой, которую знает. Здесь ему приходится учиться разбирать мебель, потому что часть жильцов «Одуванчика» работает в комиссионном магазине и занимается переделкой старых вещей. Он очень трудолюбивый, но жутко стесняется, что выполняет меньше всех работы из-за того, что ничего не понимает. Боится что-то сломать, всегда наблюдает за другими. Я говорю ему, что каждый путь начинается с первого шага, но он все равно спешит. На ферме ему будет лучше, потому что за животными он уже присматривал. По крайней мере, он в это верит. В этом был весь Феб – в этой решительности и стремлении не доставлять проблем. – Их совсем скоро переведут. Наверное, послезавтра. Он уже собрал все вещи, – смеялся Гай. Они каждый раз покупали что-нибудь интересное во время прогулок – Гай отводил Джонни в магазин и спрашивал, что могло бы привлечь Феба или понравиться ему, а потом покупал это. Так у Феба и Митчелла появлялись какие-то вещи – фарфоровые котята, маленькие настенные часы. И еда – много вкусной и необычной еды. – Вот делаю это и думаю, что я все-таки не очень хороший человек, – признавался Гай, оплачивая очередную покупку. – Почему я не делал этого для Митчелла? Он ведь тоже во всем этом нуждается. Потому что через Митчелла вряд ли можно было бы дотянуться до Тони. Джонни понимал это, но не спешил ничего говорить, поскольку Гай и так все понимал, просто шутил на очевидные темы. Стараясь как-то порадовать Феба, Гай таким образом словно дарил своему брату то, чего он был лишен. В круговороте дел Джонни постоянно страдал от мысли, что не успевал за событиями – нужно было помнить о многом. И при этом он как будто стоял на месте и совсем ничего не делал, было ощущение отстраненности, словно он просто наблюдал за миром со стороны. Правда, в отношениях с Робби никакой отстраненности быть не могло. Следующий осмотр должен был состояться в конце октября, но Робби как-то вечером позвонил доктору и уточнил дату. Джонни, сидевший с книгой, оторвался от чтения и вопросительно посмотрел на него – Робби сидел за столом в кабинете и невозмутимо глядел на него в ответ, держа трубку у уха. – Еще рано, – просто шевеля губами, сказал Джонни. Робби пожал плечами, а потом сказал уже в трубку: – Да, спасибо, я запомню. Я записал дату. Хорошо. А можно вопрос? Что насчет секса во время беременности? Джонни почувствовал себя так, словно его голову окунули в горячую воду. – Как тебе не стыдно? – все так же беззвучно спросил он, приподнимаясь в своем кресле. – Спасибо. Да, конечно. Конечно, я буду помнить, – как ни в чем не бывало, продолжал говорить Робби, лицо которого стало подозрительно довольным. – Спасибо за понимание. Хорошо, двадцать второго числа мы будем у вас. Всего доброго. Когда трубка вернулась на место, Джонни прижал книгу к лицу, оставив свободными оставались только глаза, и вцепившись взглядом в Робби. – Ты за этим ему позвонил? Чтобы узнать, можно ли заниматься сексом? Робби кивнул: – Конечно. Долго ли можно только целовать и трогать? Сил никаких больше нет. – Тогда… что сказал доктор? – Сказал, что все можно, только желательно не повязывать. Это отличные новости, правда? Джонни издал какой-то неопределенный звук – ему было стыдно из-за услышанного разговора, но вместе с тем он тоже обрадовался. Все эти дни, не зная, как быть во время беременности, они сдерживались и обходились только самыми безопасными прикосновениями. Джонни пытался найти что-то полезное в книгах, но везде были разные мнения – какие-то авторы утверждали, что секс даже полезен, другие говорили, что в первые месяцы лучше воздерживаться от близости. Это было плохо, потому что очень хотелось секса. Иногда желание было настолько сильным, что Джонни был готов даже просить об этом сам, но его останавливал только страх навредить ребенку. Он набирался храбрости и решимости, чтобы во время следующего визита спросить у доктора о сексе, когда Робби будет где-нибудь подальше, но тот разрешил все сомнения сам, причем сделал это так неожиданно и быстро. – Я схожу в ванную, – закрывая книгу и вытягивая край закладки так, чтобы потом было удобнее им воспользоваться, сказал Джонни. Он даже успел подойти к двери, когда Робби поймал его – как-то ему удалось выйти из-за стола, не произведя почти никакого шума. – Ну, уж нет, – горячо целуя его за ухом и спускаясь к шее, сказал Робби. – Никакой ванны или душа. Джонни очень быстро развернулся в его руках и оттолкнулся ногами от пола, почувствовав, что Робби подхватил его под бедрами – так было легче запрыгнуть на него и обнять ногами. Его совсем не смущало собственное бесстыдство, хотя еще минуту назад он еще пытался усовестить Робби, беседовавшего по телефону. Сейчас он больше всего хотел почувствовать Робби, соединиться с ним и никогда от него никуда не уходить, оставшись навечно в его постели. В другое время он стыдился бы этих мыслей, но сейчас ему было все равно, он даже мог бы сказать их вслух, если бы губы не были заняты другим, более важным делом. – Можно не предохраняться, – улыбаясь, сказал Робби. – Хотя мне очень хочется тебя повязать, конечно. Очень хотелось что-нибудь сказать, хоть слово – издать хоть звук, чтобы показать, как ему все нравилось, но Джонни был слишком занят, расстегивая рубашку Робби и воюя с его подтяжками. – Скорее, сделай это со мной сейчас же, – попросил он, когда, наконец, справился с одеждой и прикоснулся к теплым плечам. Чаще всего Джонни молчал об этом, но всякий раз, когда они шли по улице рядом, он немного стеснялся того, что занимал место рядом с таким замечательным человеком. Робби казался ему абсолютно недосягаемым, самым красивым, умным и сильным. Но когда они бывали наедине, чувства менялись – Джонни позволял себе отбросить все лишние мысли и отдаться простой радости от того, что они были вместе. Ему очень нравилось смотреть на Робби во время секса, но сейчас это было сложно, поскольку соскучившийся Робби почти не контролировал себя и прижимал Джонни к себе так, что можно было только обнимать его, положив подбородок на его плечо. Он не понял, когда Робби снял с него брюки и белье – он опомнился, только почувствовав прикосновение пальцев. – Ты уже влажный, – прошептал Робби, не отрываясь от его шеи. – Какое это счастье. И почему-то совсем не было стыдно. Джонни только развел ноги шире, чтобы Робби было удобнее устроиться между ними. Это было восхитительное чувство – создавать вместе этот хрупкий и недолговечный мир, в котором было так много всего, принадлежавшего им обоим. Конечно, как только они разъединятся, этот мир рухнет, но они будут создавать новые столько, сколько захотят. Много раз. Джонни не удержался и застонал, почувствовав внутри себя палец. – Хорошо, но мало, – шепотом сказал он. – Я хочу тебя. – Подожди немного, малыш, я тоже очень хочу, но надо быть осторожнее. Не зная, как еще себя выразить, Джонни принялся целовать шею Робби, иногда касаясь уха и плеча и вкладывая в каждое касание губ все, что не мог сказать. Робби, наверное, тоже не мог подобрать слов – он только и сказал: – Ты такой… Потом он приподнялся, и Джонни, наконец, увидел его лицо. Темные, почти непроглядно черные глаза, смотрели прямо на него, и Джонни почувствовал себя так, словно потерял связь с миром, он даже не ощущал постели, на которой лежал прямо сейчас. Ощущение было сродни сильному головокружению, это было захватывающе и даже немного страшно. Он запрокинул голову, и в следующий момент Робби толкнулся в него, наконец, выполняя это страстное желание, приказывавшее им соединиться. Как и всегда, это было быстро и медленно, сладко и больно, волнующе и успокаивающе – в простом единении, когда они не делали ничего особенного, а просто двигались в унисон, было так много всего, что Джонни опять терялся, даже не пытаясь понять себя и свои переживания. Он вряд ли понимал, что делал сейчас, его голова металась по подушке, и ему казалось, что он умрет, если не кончит в этот момент, но противоположное желание требовало продлить это чувство, и он кусал губы и беспомощно смотрел на Робби, когда ему удавалось сфокусировать взгляд. Робби пропустил руки под его спиной, как любил делать это, приподнял к себе и привел их к завершению сам, позволив Джонни почти повиснуть на нем, держась за шею и постанывая на каждом выдохе. После целого вихря переживаний накатившее облегчение было пустым, но блаженным и мирным, от него мир окрасился бледными пятнами, и из четких очертаний остался только образ Робби, за которого Джонни продолжал держаться, как за последнюю надежду. – Я люблю тебя, – прошептал он, разжимая руки. – Сильнее, чем ты можешь представить. Уже потом, остывая и приходя в себя, Робби лежал рядом с ним, положив руку на его грудь и шепча: – Если бы мои родители были живы, я бы показал им тебя. Сказал бы: «Смотрите, вот мой малыш, мой избранник, я нашел его и отнял у старой жизни, потому что он только мой. Он любит читать и учиться, у него получается все, за что бы он ни взялся. Он смелее всех, кого я встречал. Его улыбка ярче всех звезд, и я надеюсь, она продолжит жить в наших детях». Как я хочу показать им тебя… – Ты расскажешь мне о них потом? – спросил Джонни, накрывая его ладонь своей. – Я очень давно хотел попросить тебя об этом. – Конечно, расскажу, – с улыбкой сказал Робби. * Вечером, пока Джонни еще спал, позвонил Эрик. Робби подошел к телефону – к счастью, в это время он сам уже проснулся и сидел в кабинете за книгой. – Я все выяснил, – сказал Эрик. – Но этот разговор уже не для телефона. Ты вообще любишь использовать телефон для опасных обсуждений, но здесь тема уже совсем неприятная. Боюсь, девушка-телефонистка упадет в обморок от таких бесед. – Я приеду на следующей неделе, – ответил Робби, чувствуя неприятное волнение, близкое к страху. – Реджинальд жив? – Жив, я лично его видел. Это все, что я могу сказать. Остальное давай обсудим уже при встрече. Новости были и тревожными, и хорошими. Если Реджинальд был жив, это открывало дверь для спасения еще одной жизни, но Эрик был явно обеспокоен тем, что узнал, и потому радоваться раньше времени было опасно.