Джонни и Артур

Ноябрь 1948 С Реджинальдом было намного проще – он помог Артуру выбраться в окно и показал, как можно было добраться до дороги, чтобы сообщить Гаспару, что он в порядке. Они шли рядом через поле и беседовали, но Реджинальд ни о чем не спрашивал. Было бы разумнее начать беседовать о том, как проходили их жизни, чем они были заняты, что с ними случилось, но вместо этого они вспоминали жизнь на ферме – то, что было знакомо им обоим. – Одна из соседок постоянно повторяла мне: «Вы должны носить свою Няню на руках, она приняла чужих сирот как своих собственных, она о вас заботится. Какая у вас замечательная Няня. Другие сироты мечтали бы жить на такой ферме». Встретить бы мне эту соседку сейчас, – смеялся Реджинальд. – А тогда я ей верил. Все говорили нам, что мы настоящие счастливцы. – Нам этого уже не говорили, – вспоминал Артур. – С нами вообще уже не очень-то и общались. Даже взрослые. – Ты и Джонни – вы были такими милыми, когда вас привезли. Вся ферма сбежалась поглазеть, – продолжал Реджинальд. – Особенно на Джонни. Он всем улыбался, а Митчелла сразу обнял, как родного. Когда он появился, на ферме как будто солнца прибавилось. Даже цветы красивее стали. Такой малыш был замечательный. И лицом, конечно, очень отличался – красивый, но нездешний такой. Ты с ним рядом был совсем другим – беленький, голубоглазый, тихий. Когда я взял тебя на руки, ты расплакался от страха, все хотел на пол слезть поскорее. – Что-то стыдно слушать про такое, – заметил Артур, посмеиваясь. – А для меня эти воспоминания – как единственные сладости, которые в жизни остались, – сказал Реджинальд. – Про малышей вспоминать. Феба тоже помню. Он был совсем маленьким, все время плакал. Я вас часто вспоминал, для меня же вы самые младшие. Думал, как вы могли жить с тем, что с нами происходило. Когда меня продали, я не сразу все понял, но со временем дошло. – Мне многое нужно тебе рассказать, – тихо произнес Артур. – Сейчас мы встретимся с Гаспаром, а потом вернемся и поговорим. Гаспар действительно ждал их на дороге, у самого края тропинки, ведшей к дому. Он успел замерзнуть, хотя специально тепло оделся, чтобы ждать Артура, но холод ноябрьской ночи и осенняя сырость пробрались даже под зимнее пальто. Его руки были совсем холодными, когда Артур взял их в свои ладони. – Это мой муж Гаспар, – сказал он Реджинальду. – Я просто хотел сказать ему, чтобы вернулся в машину и не боялся за меня. Реджинальд поклонился Гаспару, но ничего не сказал. Гаспар просто поприветствовал его, а потом сразу же спросил, не было ли чего-то опасного на ферме, и легко ли Артура впустили. – Впускают всех желающих, – негромко сказал Реджинальд. – Нами уже не дорожат. От этих слов Артур пришел в настоящий ужас – они звучали так просто, но в них было так много боли, попираемой чужой жадностью. Ребят на ферме не считали даже мусором – к ним пускали кого угодно, заставляя проводить течки с теми, кто мог запросто их обидеть и унизить. – Мы должны вернуться, а ты пока побудь в машине, – попросил Артур Гаспара. – Я вернусь прямо к ней. Гаспар согласился почти сразу же, видимо, поняв, что дела у Артура шли неплохо. Он спросил у Реджинальда, сколько омег проживало на ферме, и какого они были возраста. Реджинальд ответил без колебаний, словно это было для него обычным делом. Оказалось, что на ферме проживало двадцать шесть омег. В доме было десять комнат, так что они жили по трое, и еще некоторые помещения оставались для клиентов и самого Сторожа. Потом Артур настоял на том, чтобы Гаспар ушел к машине при нем, и только потеряв его из виду, он согласился вернуться в дом. Было ощущение, что все это происходило не с ним, будто он видел какой-то странный сон. Может быть, так было из-за Реджинальда, лицо которого было очень легко узнать – детские воспоминания о нем соединились с настоящим, и Артур с удивлением обнаружил, что между ними почти не было разницы. Может быть, все было из-за смешения самых разных чувств – грусти, боли, возмущения и гнева. Когда они возвращались, Артур спросил, сколько ребят сбежало, а потом было найдено мертвыми. – Трое, – сказал Реджинальд. – Откуда ты знаешь о них? – Не так давно с тобой говорил один человек. Я не знаю, назвал ли он тебе свое имя. Он был пьян и приехал с другом, который здесь частенько бывает. Их хотели отправить к одному парню, у которого было истечение – он был только один, а клиентов двое. И ты вызвался принять второго человека. – Помню, – кивнул Реджинальд. – Ты его знаешь? – Нет. Будущий муж Джонни знает его. Он все рассказал. Что вспомнил, конечно. – Там умерли три человека. – Их не убили? Не было похоже, что убили? Следы на телах могли остаться, например, – предположил Артур. – Они просто замерзли, – ответил Реджи. – Боялись попросить помощи, наверное. Куда отсюда сбежишь? Ничего у нас нет, даже одежды своей нет. Они ушли зимой, а потом их принесли в назидание. Всем показали. Малыши несколько дней не спали после этого, до сих пор по ночам иногда кошмарами страдают. – Малыши? – удивился Артур. Дом был уже совсем близко, и свет из окон доставал до лица Реджинальда, что позволило Артуру заметить его улыбку – теплую и почти мечтательную. – Самые младшие. Я их так называю. Но если бы их убили, нам бы так и сказали. Хозяин когда-то убил одного, я его не видел. Говорят, он был одним из первых, кого сюда привели. Одним из первых, кого вообще вернули. Так значит, предположение о том, что сюда возвращали омег, надоевших хозяевам, было верным. – Кто такой Хозяин? – спросил Артур. – Не знаю. Просто он приезжает к Сторожу. Наверное, забирает у него деньги или делает что-то еще. Я не говорил с ним никогда, хотя иногда он вызывает меня или еще кого-то из старших. Он не любит быть с теми, у кого слабое истечение, поэтому я почти ничего не помню о том времени, которое провожу с ним. Артур сжал зубы. Захотелось обнять Реджинальда, но тот вряд ли нуждался в утешении прямо сейчас. – О том убитом нам рассказывают постоянно. Тоже в назидание. Что Хозяин может любого из нас прикончить, и ничего с ним не случится. – А тот, кого вы сами убили – тот тоже был Сторожем? – Да. Он просто к одному из малышей уж больно жесток был, – сказал Реджинальд, подводя его к окну, из которого они вылезли до этого. – Изводил его даже без истечения. Постоянно. В поле, в доме, где угодно его мучил. Я и три старших его… убили в общем. Решили, что нужно это сделать, потому что смотреть на это уже сил не было. – Тот малыш сейчас жив? – спросил Артур, открывая окно и хватаясь за край, чтобы подтянуться и влезть внутрь. – Нет, – ответил Реджи. – Хозяин наказал всех нас за то, что произошло. Приехал с людьми, запер в подвале. Мы могли бы сбежать, но к тому времени уже успели увидеть, что произошло с теми, кто сбежал зимой. Это тоже было зимой. Мы решили остаться. Могли бы и Хозяина убить, но он успел уехать, а потом вернулся слишком быстро. С ним были люди, которые… ну, отколотили некоторых, других просто припугнули. Всех закрыли в подвале. В туалет не выпускали, еды не было, воздуха тоже не хватало. Малыш Абель думал, что все это из-за него. Он не убил себя, но очень сильно заболел, и когда нас выпустили, он был уже совсем слабым. Умер на следующий день. Они были уже в комнате, когда Реджинальд рассказывал это, и Артур видел, как дрожала его нижняя губа, как он сжимал пальцы и опускал ресницы. – Мне жаль, что мы не нашли вас раньше, – сказал он. – Если бы мы пришли раньше, вам не пришлось бы становиться убийцами. Реджинальд вздохнул и утер нос рукавом. – Убить-то можно человека, а тот Сторож был даже не животным. Мне кузнечиков даже жальче, чем его. Я бы и еще раз убил. И уже не вилами бы заколол, а как-то так, чтобы сильнее помучился. Няня нас растила добрыми христианами, но я совсем ожесточился, и ничего внутри уже не болит и не трепещет, когда говорю такое. Нужно бы стыдиться, как думаешь? – Нет, – твердо ответил Артур. – Не нужно. Вот как мы поступим, Реджи. Скажи мне, у скольких ребят приближается истечение? Они могут уйти со мной сегодня же. Остальных мы заберем позже. – То есть как? – не понял Реджинальд. Они оба сидели на кровати, и Артур уже снял свое пальто, потому что в комнате было тепло. – Есть две машины. В одной я и Гаспар – там еще три человека поместятся. Еще дальше есть другая машина – там один человек, значит, на ней можно увезти еще четырех. Мы можем сегодня же забрать семерых, у кого приближается истечение, чтобы им не пришлось унижаться с клиентами в ближайшее время. А потом мы заберем всех вас. Приедем с другими машинами. Через две недели, если считать с сегодняшнего дня. Будет уже декабрь. Меня с Гаспаром не будет, но ведь ты же его видел? Узнать сможешь? Реджинальд задумался. Он сидел глубоко на кровати, прислонившись спиной к стене, на нем все еще было его тонкое залатанное пальто. – Ты сейчас правду говоришь? – спросил он. – Нас очень много, Артур. – Я знаю, – кивнул Артур. – Но ведь это хорошо, не правда ли? – На какой же машине вы можете увезти нас? – Гаспар знает, что делать. – И вы всех заберете? А куда мы денемся? Как нам кормиться, когда нас так много? – Об этом уже Джонни позаботится. В той стране, где он живет сейчас, есть место, где можно найти дом и работу. Митчелл, Феб и Дин сейчас там. Они будут рады, если приедете вы. Чем больше людей можно спасти, тем больше радости. Реджинальд даже рассмеялся, и Артур его не судил – наверняка его слова звучали невероятно. Нужно было дать ему немного времени, чтобы привык к тому, что происходило – не полностью, хотя бы сколько-то. Теперь, когда Гаспар был в машине, Артур мог позволить себе немного расслабиться. – Ты и Джонни… нужно было ожидать этого, – отсмеявшись, сказал Реджинальд. – Не обижайся, Артур, я не со зла смеюсь. Просто вы всегда были другими. Вы всегда отличались. Что-то было в вас особенное, но может быть, это сейчас мне легко говорить, когда все так обернулось, а тогда я в вас по-настоящему ничего не видел. Хотя то, как вы любили друг друга – это видели все. – А разве любовь – не самая большая сила? – спросил Артур, улыбаясь. – Она все и сдвинула с места. – Я думаю, что даже если у нас и есть течные, то сегодня мы их никуда не отправим, – сказал Реджи. – Было бы очень приятно сегодня же избавить их от страданий, но я не могу этого позволить себе. Их начнут искать, а если не найдут живыми или мертвыми, то что-нибудь устроят. Хозяин, хоть и не дорожит нами, но следит все равно. Пусть все будет, как было. Пусть ребята вообще пока что не знают, что им теперь можно надеяться на свободу. Единственное, о чем я хотел бы попросить – не мог бы ты оставить нам это лекарство, о котором говорил Луис. Он сказал, что оно облегчило истечение. Через две недели кто-то обязательно будет страдать с истечением, и нам нужно бы как-то с этим справиться. Я смогу вывести из дома людей, скручивающихся от боли и лезущих на шеи другим ребятам, но это будет тяжело. Лекарство облегчило бы нам путь. Артур согласился, подумав, что мог бы догадаться и сам. Он немедленно вынул пузырек из кармана и отдал его. Все-таки Реджинальд был старше и находился в доме, который считал своим. Для него сегодня вечером тоже происходили странные вещи, но все же он переживал гораздо меньше, чем Артур. – Расскажи, как там Митчелл, – попросил Реджинальд, спрятав пузырек в карман своего пальто. – Вот уж кто точно отличался от других. Он говорил, что если у малышей нет отца или матери, то он станет им родителем, а ведь ему было лет двенадцать. Я думал, что он шутил или просто хорохорился, но он и вправду был для вас родителем. Даже не отцом или матерью – не по отдельности. И отцом, и матерью. Вместе. До него на ферме не было такого. А после? Ты ведь помладше, должен помнить. – После было, – ответил Артур. – Митчелл научил нас всему. Он сейчас в Петрии, там же, где Джонни. Они живут на другой ферме – он, Феб и Дин. У них там большое хозяйство, и следить за ним тяжело, но они рады и этому. Думаю, через две недели у них прибавится помощников. – Артур, ты должен понимать, что мы – уже не те чистые дети, которыми знали друг друга на ферме у Няни, – серьезно сказал Реджи. – Когда нас бросили сюда, мы были уже запятнаны похотью и истечениями, мы пережили все это и уже знали многое. Когда кто-то особенно страдает от нечистой болезни, я или кто-то другой может помочь ему. Мы делаем это друг для друга. Скорее всего, мы попадем в ад. – А разве те места, где мы находились после фермы, и даже это самое место – это уже не ад? – улыбнулся Артур. – Я больше не знаю, чему можно верить. Наверное, тому, что нужно делать добро тем, кого любишь и не делать зла тем, кого ненавидишь. Реджи поднял на него заинтересованный взгляд, и Артур вполне спокойно его выдержал. – А ты что… умеешь ненавидеть? – осторожно спросил Реджи. – Умею, – без гордости, но и не стыдясь этого ответа, сказал Артур. – И очень сильно. * Усталость накатила уже в самолете, где Гаспар и Артур оказались уже через три часа после того, как визит на ферму подошел к концу. Билеты были куплены на утро, и в другое время они оба могли бы переживать и бояться, но теперь они оставили за спиной слишком сложные события, чтобы думать о чем-то еще. Гаспар прекрасно понимал, что имел ограниченный запас прочности, поскольку уже неоднократно проверил себя и знал, как обманчивыми бывают чувства. Зная о приближении знаменательного события, он брал себя в руки, а пережив его и успешно справившись, падал, как подкошенный. С Артуром случилось приблизительно то же самое, и поэтому Гаспар еще держался – он не мог позволить себе уснуть прямо в самолете, поскольку должен был присматривать за мужем. Робби и Джонни должны были пожениться послезавтра, и у Гаспара не было с собой даже приличного подарка. Артур подготовил для них небольшой домик из дерева, для которого сам сшил крошечные шторы – сам вставил стекла в окошки, сам раскрасил рамы и дверцы, вывел узоры на фризе, расчертил крышу и покрыл все лаком. Он очень преуспевал в плотницком деле, и Гаспар всегда отмечал, как легко у него все выходило – и трюки с кнутом, и написание сказок, и работа по дереву. С собой у них был всего один чемодан с бельем и подарок Артура. Робби держал для них номер в гостинице, но Гаспар понимал, что Джонни вряд ли будет рад отпускать Артура каждый раз. Поэтому Робби снимал номер на две семьи, хотя они с Гаспаром и шутили о том, что жить будут в этом номере вдвоем, а Артур и Джонни обоснуются в квартире и никого не будут к себе пускать. Никакой суеты Робби не хотел – он просто заказал столик в отдельной комнате в ресторане. Ему не хотелось ни приготовлений, ни лишнего шума. Его решение было понятным, ведь Гаспар и сам отказался от торжества, когда они с Артуром связали себя узами брака. Это казалось логичным решением, и даже сейчас Гаспар ни о чем не жалел. У Джонни и Робби было гораздо больше гостей – они, конечно же, пригласили Гая и Рэймонда, а присутствие Митчелла, Феба и Дина даже не обсуждалось. Во время последнего разговора Робби сказал, что Джонни до сих пор не особенно понимал, что выходил замуж. Он продолжал считать, что это был просто повод собраться всем вместе, а потому даже отказался от особой одежды и больше ждал встречи с Артуром, чем обретения законного статуса. Тогда Гаспар спросил, не обижало ли это Робби, на что тот ответил, что его больше беспокоила беспечность Джонни в отношении своего деликатного положения. Как оказалось, Джонни не чувствовал ни тошноты, ни слабости, он продолжал учиться, постоянно ездил на трамвае, готовил еду и помогал на ферме. Из-за этого они с Робби иногда ссорились, но Роза говорила, что такое случается постоянно, и было бы гораздо хуже, если бы Робби было наплевать на то, чем занимался Джонни. Рассел и Роза с детьми должны были вылететь чуть позже – теперь они могли попробовать передвигаться самолетом, поскольку всем было любопытно, что это были за ощущения. Сам Гаспар ничего приятного в полете не находил, поскольку если бы летел один, еще мог бы успокоиться, но теперь, когда с ним был Артур, он с трудом держался и не вскакивал в панике всякий раз, когда салон начинало трясти. В воздухе он ощущал себя беспомощным и разбитым, и это казалось самым ужасным – он ничем тут не мог управлять. Какой смысл хватать Артура или закрывать его собой, если они полетят к чертям с такой высоты? Состояние было одним из самых неприятных, какие ему приходилось переживать – целый час Гаспар умирал от желания заснуть без возможности закрыть глаза хотя бы на пару секунд. И дело было не в том, что кто-то мешал или торопил его – он сам не мог себе этого позволить. Из-за этого все картинки перед глазами становились ненастоящими, и даже лицо мирно спавшего Артура вписалось в его память как нечто увиденное в кино, а не в реальности. Гаспар держал его за руку и иногда убирал выбившиеся из косы пряди волос, падавшие на лицо, но Артур ничего не чувствовал. Он совсем не беспокоился. Ложку дегтя добавляло и то, что Гаспар не мог взять с ними Нейта – уж слишком поспешным и неудобным получался отлет, и в таких условиях брать на себя ответственность за чужого ребенка было просто неразумно. Когда объявили приземление, Артур медленно открыл глаза – Гаспар даже улыбнулся, радуясь, что не придется его будить. Потом им пришлось спускаться по крутым и неудобным ступеням, идти почти строем с другими пассажирами, показывать документы, забирать багаж по номеркам и искать глазами Робби. Тот ждал их у ворот аэропорта. Рядом с ним, конечно же, был Джонни. * Рассказать о своей беременности и предстоящей свадьбе Джонни решился только за неделю до назначенной даты бракосочетания. Робби предлагал ему сделать это вместе, но Джонни не представлял, как мог бы выложить подобное перед Митчеллом, Фебом, Дином и Гаем в его присутствии. Это было неудобно, он бы сгорел от стыда, если бы ему пришлось такое делать. Поэтому он просто попросил всех остаться после урока, позвал Гая и, жалея о том, что сам создал такую едва ли не торжественную обстановку, сказать, что скоро он и Робби сочетают браком, потому что у них будет ребенок. Если бы не Гай, обнявший его почти в ту же секунду, Джонни точно расплакался бы от своей беспомощности и неловкости. Он все чаще плакал и совершенно себя не узнавал, его ежечасно расстраивали всякие пустяки, он боялся каких-то совершенно абсурдных вещей и иногда вел себя ужасно. Митчелл успокаивал его и говорил, что он никогда не вел себя плохо, но Джонни мучился от угрызений совести, просыпавшихся всякий раз, когда он вспоминал, как говорил какие-то резкие слова или капризничал. После объятий Гая все остальное смешалось и расплылось одним пестрым пятном, и только на следующий день Джонни смог собрать себя, чтобы как следует побеседовать с Фебом и Дином – у них было много вопросов. Они спросили, сможет ли он переехать к ним на ферму, если Робби вдруг станет плохо с ним обращаться. К тому же, оба признались, что только сейчас и начинали по-настоящему верить тому, что не болели скверной – раз уж Джонни удалось забеременеть, значит, в истечениях и вправду не было ничего страшного. Точнее, от них была польза, а не сплошной вред, и ничего стыдного в ней также не было. – Он ведь не обижал тебя? – спросил Феб, взяв Джонни за руку. – Ты ведь не через боль этого ребенка зачал? Джонни сжал его руку и даже нашел вторую ладонь, чтобы взять обе и притянуть к себе. – Я люблю его, – сказал он. – И все, что было и есть между нами – мое желание. – Пусть так будет всегда, – улыбаясь, прошептал Феб. – Няня говорила, что ты злой и непослушный, но я всегда знал, какой ты добрый. Пусть тот, кто ранил тебя, никогда больше к тебе не прикоснется. Что можно было ответить? Джонни обнял его, расцеловывая щеки и нос, раскачиваясь и шепча слова благодарности и любви. Потом настала очередь Дина – он почему-то плакал, и Джонни вспомнил, как когда-то давно Фермер говорил, что Артур обнимал Митчелла и плакал от доброты. Дин сейчас, наверное, тоже плакал от этого. Они все чаще просто беседовали – на следующий день на ферму привезли много крупы и зерна, и они весь вечер рассыпали все это по небольшим мешкам, чтобы было удобнее хранить и передавать, когда потребуется. За этим однообразным занятием разговоры велись удобнее и веселее. Робби и Гай остались в доме, а Джонни, Феб, Дин и Митчелл сидели в одной из пристроек и просто болтали, заполняя, зашивая и раскладывая мешочки с едой. – Я еще не ощущаю, что во мне живет человек, – признался Джонни. – Но иногда я понимаю, что уже не могу делать все так, как раньше. Что теперь я должен быть осторожен, чтобы не провиниться перед ребенком. Хочу, чтобы он был счастливым и здоровым. Он снова вспоминал о Няне – о том, что она сделала ради своего ребенка. Мысли об этом все чаще появлялись в его голове, но он все еще не мог рассказать обо всем Робби. Даже с Артуром они еще не возвращались к тому, что было сделано и сказано в кухне дома, где прошло их детство. Говорить об этом было страшно и больно, и даже оставаясь наедине с собой, Джонни не произносил ни слова вслух, но зато мог размышлять об этом бесконечно. Иногда он беседовал с ребенком, положив ладонь на живот. – Где ты хочешь расти? С кем ты хочешь жить? Я хочу стать человеком, с которым ты захочешь расти, от которого с радостью примешь любовь. Я хочу, чтобы и Робби был для тебя таким человеком. Чем ты хочешь заниматься? Рисовать или писать сказки? Обещаю, сделаю все, что в моих силах, чтобы ты жил свободно и занимался тем, чем хочешь. Разговоры получались очень странными – ребенок, конечно же, не отвечал, но иногда Джонни казалось, что он понимал некоторые вещи. Возможно, это были просто рассуждения с собой, которые помогали в любых случаях. Джонни еще в детстве понял, что простой бубнеж не приносит пользы, но если начать всерьез рассуждать или просто рассказывать самому себе о трудностях или неприятностях, можно много чего понять. Наверное, сейчас происходило то же самое. – Если бы ты очень нуждался в помощи, и я ради тебя причинил другому человеку вред… ты гордился бы мной? Сказал бы: «Вот, это мой родитель, ради меня он пошел на бесчеловечность, так сильно он меня любит»… или ты сказал бы: «Я не хочу быть счастливым, если ради этого умерли или пострадали другие»? Джонни также пытался понять, что делал бы сам, окажись на месте такого ребенка, ради которого пустили под гору жизни десятков других детей. Сейчас трудно было судить, поскольку он оказался одним из этих десятков, и конечно, на поверхности ему было легко сказать, что он бы не принял такого блага. Но что если бы он оказался на другой стороне? Он думал об этом постоянно. Эти мысли продолжались, разбираться в них было бесполезно, но отвлечься тоже не удавалось. Джонни пытался перебить их чтением книг о детях – об их здоровье, характере, безопасности и привычках. Мысли пробивались и через строки, фотографии и таблицы. Они выступали на школьной доске, складывались в слова из букв, которые он выводил для Митчелла, Феба и Дина. И вот, наступил день, когда ими можно было поделиться с Артуром. Этому предшествовала теплая встреча, во время которой Джонни очень волновался – он и Робби наблюдали за приземлением издалека, и он очень боялся, потому что впервые видел самолет. Было много шума, суеты и разных возгласов – за посадкой смотрели и другие люди, также ожидавшие своих друзей и родных. В животе огромного воздушного корабля был Артур со своим мужем. Это было невероятно. Джонни старался рассмотреть его среди людей, спускавшихся по лестнице, но не сумел ничего увидеть, и только потом, когда Гаспар и Артур показались у ворот, он с радостью вцепился в рукав Робби, шепча: – Они здесь. И можно было, наконец, схватить и прижать к себе Артура, шепча: «Тебя обнимают два человека». Потом Робби повез их в гостиницу, где можно было улечься в одну постель с Артуром. В последнее время Джонни спал почти при каждой удобной возможности – стоило оказаться в постели, как его тут же клонило в сон. Доктор говорил, что это нормально, и ему еще повезло – другие омеги страдали от тошноты и дурного расположения духа. У Джонни тоже случались плохие времена, но сейчас его беспокоила сонливость – он никогда не любил подолгу спать и вообще был очень непоседливым человеком, которому вечно нужно было что-то делать. Оказавшись в номере, они с Артуром улеглись на кровати и опять уснули. Перед этим Джонни вспомнил, как Робби спросил его, точно ли он понимал, кто станет его мужем. «Я очень ревнив, – сказал он тогда. – Душевно и мысленно я хочу быть для тебя первым, пусть и не единственным. Я хочу с тобой близости, но не только секса. Ты ведь понимаешь? Хочу делить с тобой все». Но как можно было делить с Робби все, если некоторые вещи у него были только с Артуром? Такой степени откровенности у Джонни не было ни с кем, и, наверное, когда-то это нужно было исправить. Проспав два часа, они пообедали вместе с Робби и Гаспаром, а потом вернулись в номер. Артур все еще был вялым после дороги, и Джонни не торопил его – просто молчал и смотрел. Он очень соскучился, и хотя сейчас это чувство не было таким безнадежным, как раньше, все равно оно оставалось мучительным. Артур стал еще красивее, и Джонни смотрел на него с гордостью родного брата, понимая, что он становился счастливее и спокойнее, и именно это придавало его облику вес и завершенность. – Ты все еще злишься? – спросил Артур, усевшись в кресло. – Да, – кивнул Джонни. – Свою боль мне забыть было бы легче. – Мне уже не так больно, – улыбнулся Артур, расплетая косу. Сразу после прибытия он был таким уставшим, что улегся, не позаботившись о волосах, и за обедом его коса была пушистой и смешной. – Меня беспокоит другое. Не украла ли она мою веру. Я и так в Господе усомнился… ненадолго, но было такое. А сейчас иногда думаю, что если она лгала о скверне, то могла лгать и обо всем остальном. Когда мне было тяжело, только за Господа я и держался, потому что ему доверял тебя и всех других братьев. Так было хоть на каплю спокойнее – можно было кому-то могучему вас доверить. Но сейчас я думаю, не делал ли этого же самого ты для меня? – Делал, – ответил Джонни, начиная понимать, к чему клонил Артур. – А ведь Господь не позаботился. Если он могуч, то почему он не проявил милости к нам? Может быть, лучше вовсе никакого бога не иметь, чем такого – холодного и глухого. Может быть, лучше, верить, что его нет. Этого Джонни очень боялся. Он знал, что вера Артура была очень сильна. Возможно, он проявлял ее не так горячо как Касси, но все равно старался во всем поступать правильно. Еще ребенком Джонни понял, что Артур боялся не разгневать Господа, а разочаровать его. Сейчас он понимал, что во многом именно это и позволило Няне так глубоко посадить в него чувство вины, которое побуждало его унижаться и брать на себя боль, даже когда это было не нужно – он считал себя обязанным, он стремился делать даже больше положенного, лишь бы никого не разочаровать. И все же, утратить веру для него было бы очень непросто. Артур жил не только верой, но также любовью, творчеством, собственной силой, но все же, держаться ему было проще, имея все это. Убери что-то одно, и станет значительно тяжелее. – Ты тоже изменился, – сказал Артур, опуская взгляд. – Но не как я. Я думал, почему, даже узнав правду, даже прожив в боли с нелюбимым человеком так много времени, даже поняв, что с нами делали, ты почти не изменился, а со мной то же самое сделало невозможное – я стал почти совсем другим человеком. – Не стал, – ответил Джонни. – Ты очень изменился, но ты все равно Артур. – Пусть так, – грустно улыбаясь, согласился Артур. – Просто я думал, почему я настолько озлобился, а с тобой этого совершенно не произошло. – Не думаю, что ты озлобился. Так можно было бы сказать, если бы ты только и делал, что злился, но в тебе так много всего другого. Просто мы оба узнали чуть больше, и не можем остаться прежними. Я ведь тоже чувствую больше злости, – признался Джонни. – Это со стороны кажется, что я не изменился. На самом деле во мне тоже много такого появилось, что раньше приходилось сдерживать. Даже не приходилось – хотелось сдерживать. Артур еще раз улыбнулся, только теперь тепло и мягко. – Я думаю, это потому, что ты даже когда мы были маленькими, всегда разбирался во всем сам. Даже когда Няня запретила мне рассказывать сказки. Я поверил ей и считал себя плохим. А ты захотел разобраться сам и решил, что сказки – это хорошо. И так было со всем. И даже теперь ты сам определяешь для себя, что правильно, а что нет. Ты не потерял то, что давала Няня, потому что ты изначально не все у нее забирал и строил свое собственное. Поэтому и с другими на ферме, бывало, ссорился и даже дрался. Видел свою правду и не отступал от нее. Я видел только ту правду, которую мне показывали. Теперь очень обидно получается, что я позволил ей вложить мне чужие глаза, чтобы смотреть на мир. Мне теперь свои собственные глаза воспитывать очень неудобно. Но хочется сделать это – чтобы своими глазами смотреть. Его слова были несправедливы – Артур опять корил себя за то, чего не делал, за то, чего в нем не было. Джонни не сомневался, что Артур всегда смотрел на мир собственными глазами – теми самыми, без которых невозможно придумать сказку или сколотить домик из дощечек. Когда они на днях говорили об этом с Митчеллом, тот сказал, что Артур был красив не только лицом и телом – красота переполняла его изнутри настолько, что он уже не мог ее удерживать и выплескивал в мир чудесными сказками и вещами, над которыми трудился. Как можно делать это, глядя на мир не своим взглядом? – А что ты говорил о Реджинальде? – чуть позже спросил Джонни, возвращаясь к их разговору. – Я вспомнил его отчетливее. Он казался мне таким огромным, я его даже побаивался. – По тебе не было заметно, – засмеялся Артур. – Реджинальд живет на ферме. На другой. Робби рассказал тебе о ней. Когда ему было шестнадцать, отец Филиппа купил его, а перед смертью отправил на ферму. Филипп был не единственным негодяем в своей семье. От этой мысли стало горько. Какие еще мерзавцы коптят небо, не принося никакой пользы? Сколько их еще? Вспомнился день, когда его свели с Филиппом. Няня обещала ему, что он мог вернуться на ферму к остальным. Не о той ли ферме она говорила? Может быть, она имела в виду ферму, на которой оказался Реджинальд, которого просто вернули? Судя по всему, у Артура тоже были какие-то грустные мысли, но он держал их при себе. – Мне кажется, ты что-то недоговорил, – недовольно сказал Джонни. – Остальное расскажу после свадьбы, – ответил Артур. – Тебя не проведешь. Они поговорили еще немного, а потом Джонни и Робби вернулись в квартиру. Робби еще по дороге рассказал ему, что после свадьбы Артур останется с ними, а Гаспар вернется в Аммос. Это было странно, совсем не этого Джонни ожидал. Он был рад, что Артур оставался с ними, но его беспокоило то, что Гаспара не будет рядом. Что там задумывалось в Аммосе? Артур и Гаспар не были похожи на супругов, готовых просто так, без особых причин расстаться на долгое время.