Джонни и Артур

Ноябрь 1948 Проснувшись и открыв глаза, Джонни столкнулся с почти ночной темнотой. Робби рядом с ним уже не спал, это чувствовалось по дыханию. – Доброе утро, мой законный муж, – прошептал Робби. – Доброе утро, – кивнул Джонни, начиная смеяться. На самом деле законными супругами они должны были стать только сегодня, но ощущения были совершенно другими. Казалось, что они уже поженились. Может быть, в словах Артура и был некоторый смысл, но гордиться Джонни все равно было нечем. Он только вчера вечером вспомнил о том, как во время чтений Библии Няня иногда говорила, что спать вместе и рождать детей могут только поженившиеся мужчина и женщина. Тогда же она утверждала, что женщине без мужа беременеть нельзя. Джонни даже не думал об этом – он делил постель с Робби по доброй воле, даже забеременел, но о свадьбе задумался не потому, что устыдился греха, а просто почувствовав, что ребенку нужно родиться в настоящем браке, чтобы не нести клеймо позора. О том, что он своим распутством прогневил Господа, Джонни вообще не задумывался. А вот Артур был совершенно другим – они с Гаспаром даже будучи женатыми, долгое время не имели физической близости. На другое Артур по своей воле бы точно не пошел. – О чем ты думаешь? – спросил Робби. – О том, что я очень плохой христианин, – ответил Джонни. – Хороший христианин – не всегда хороший человек. И плохой христианин – не обязательно плохой человек. Иногда плохой христианин может быть хорошим человеком. Джонни повернулся набок и уткнулся лбом в его плечо. За ночь комната успевала остыть, хотя отопление работало как обычно – просто ветер был сильнее, он вытягивал тепло через щели в окнах, которые никак нельзя было закрыть, пусть даже рамы и были сравнительно новыми. В этом прохладном утреннем воздухе было особенно приятно прижаться к Робби и почувствовать себя за семью стенами. Разговоры с ним всегда были удивительными. Робби редко видел в жизни нечто непреодолимое. «Я хочу пойти в школу, но это невозможно». «Я хочу повидать мир, но это невозможно». «Я хочу жить как все, но это невозможно». Джонни постоянно мечтал, не надеясь на то, что это к чему-то приведет. «Почему? Кто тебе запретит?» Робби ничего себе не запрещал, и в первую очередь – хотеть. Он жил так, словно в этом мире было возможно все, просто нужно было найти правильный путь к осуществлению желаний. Он не закрывал перед собой никакие двери сам, он всегда стремился их открывать. Именно так он нашел телефонный номер Джонни, так он узнал достаточно, чтобы встретиться с Гаспаром, так он вывез Джонни за границу и отправил его в школу. Все, что казалось Джонни невероятным и далеким, для Робби могло быть просто далеким, но вполне вероятным и даже достижимым. – Сейчас подходящий момент попросить тебя рассказать о родителях? – спросил Джонни. – Ты всегда можешь мне отказать. – На самом деле момент прекрасный, – ответил Робби. – Но отказать я тебе все равно не могу, причем почти всегда. У меня нет большой и острой трагической истории. Они умерли, заразившись скарлатиной во время отпуска. Сейчас это кажется диким, и я до сих пор иногда не верю, что такое может быть. С тех пор меня пугает долгое пребывание где-то вдали от города, если там нельзя сразу обратиться к врачу. Правда, пугает не до такой степени, чтобы совсем отказаться от походов или поездок. Просто… мои родители отдыхали в маленьком городке, где жили в арендованном домике, куда часто прибегал играть ребенок владельцев. От него они и заразились. Долго не могли поверить, что это произошло. Помню, как звонил им и спрашивал, все ли в порядке, и они говорили, что там пустяки, просто небольшая простуда, просто… оказалось, все это было далеко не просто. Может быть, им не хотелось ехать в клинику из той глуши, а может, они действительно чувствовали себя хорошо, пока не пошла острая стадия. – А ребенок? – спросил Джонни, холодея от этого рассказа. Несмотря на заверения Робби, он был поистине трагическим, и они оба понимали это. – Тот, что заразил их? – Он выжил, – сказал Робби. – Его родители потом навещали меня. Они чувствовали себя виноватыми за то, что не уследили за ним, и он, будучи больным, бегал играть в доме, где жили отдыхающие. Скрывать не буду, я злился на них, и на их ребенка, и на весь мир. Я слишком долго злился на всех, меня спасла только работа. Если честно, я избалованный сын, и привык, чтобы мои достижения вызывали родительскую гордость, так что на некоторое время у меня даже пропало желание чем-то заниматься. Как будто я работал только ради родительской похвалы. Это глупо, но я говорю как есть, потому что ты связываешь со мной свою жизнь, и скрывать уже нечего. – Спасибо, – поблагодарил Джонни, обнимая его. – Я не смогу заменить тебе их, но я тоже горжусь тем, что ты делаешь. Теперь я буду говорить тебе о том, как горжусь тобой. – За пару лет я научился работать ради собственного удовлетворения, но возможность показывать свои успехи тебе делает меня счастливым, – сказал Робби. – Теперь, если это не помешает, я мог бы выслушать то, что ты не говорил о Фелиции и Альберте. Еще позавчера, когда Джонни сидел с Артуром в номере отеля, все это казалось нереальным – они говорили о Фермере и Няне, и Джонни почти верил, что никому другому не сможет рассказать о том, что они узнали. Теперь же ему почему-то хотелось поделиться с Робби – выложить ему все о несчастном Стефане, о смелости Артура, об упреках Няни, о том, как об их детскую преданность вытерли ноги. Он говорил об этом, чувствуя себя довольно странно – временами казалось, что он рассказывал не о себе и только описывал увиденное издалека, но на некоторых словах его резко нагоняла боль, и он продолжал уже сквозь слезы. Рассказывая Робби обо всем, он только сейчас и понял, что больше всего боялся родить такого же несчастного и слабого ребенка как Стефан, боялся подвергнуть его опасности. Слезы подступали и на моментах, касавшихся Артура, которому пришлось пойти на грубость и бросить обвинения в лицо Няне, которую он до сих пор очень сильно любил. – В той кухне всегда происходили неприятности, – сказал Джонни уже после всего. – Но сколько помню из детства, всегда страх разгонял Фермер. А в тот раз это сделала Няня. Фермер ее успокоил. У меня было воспоминание об этой кухне – с ним она и связалась на много лет. Воспоминание о вечере, когда Артур и я впервые уже вместо старших вмешались в ссору между Няней и пьяным Фермером. Тогда я очень боялся умереть или того, что умрет Артур. Я думал, что это воспоминание испортило все, что было связано с кухней, я его ненавидел, но сейчас я уверен, что лучше бы оно так и оставалось самым ярким. Потому что то, чем его заместила Няня… это гораздо хуже. – Ты уже давно не живешь в том доме, и у тебя будет много других воспоминаний, – пообещал ему Робби. – Кухня и то, что в ней произошло, возможно, никогда не померкнет. Но другие впечатления будут гораздо ярче, и они станут главными в твоей жизни, а не то, что принесло такую боль. Лучшее начало свадебного дня было сложно представить. Его можно было бы наполнить суетой и праздностью, но Джонни и Робби поделились воспоминаниями и сокровенными мыслями, сделав это время незабываемым. Этим стоило гордиться. Поводы для гордости возникали в совершенно неожиданных местах. Например, Рассел, увидев Джонни, тут же обратил внимание на его туфли. – Боже, Джонни выходит замуж в моей обуви, – широко улыбаясь, сказал он. – Морис, ты можешь это сфотографировать? Джонни подумал, что если бы ноги могли съеживаться от смущения, то они непременно сделали бы это. Возможно, они и съежились, просто из-за туфель этого было не видно. Между тем Морис невозмутимо поднес фотоаппарат к лицу и сделал снимок. Это было очень странно, но Джонни подумал, что в этот день им предстоит пережить слишком многое, чтобы отвлекаться и задерживаться на таких коротких моментах. Артур и Гаспар провожали их до самой мэрии, но там им пришлось остаться во дворе, поскольку иностранным гражданам без специального приглашения не разрешалось входить в здание. Дальше Джонни и Робби пошли уже вместе с Рэймондом и Гаем, в присутствии которых должны были подписать какие-то документы. Джонни не очень хорошо понимал, что именно происходило, он просто машинально следовал тому, что говорил ему Робби, но когда им протянули что-то отдаленно напоминавшее паспорт, только состоявшее из одной корочки, Джонни будто проснулся. Золотистая обложка приятно блеснула, когда Робби открыл эту корочку, показывая ему аккуратно выведенные строки с их именами и записью о заключении брака. Они совсем забыли о кольцах, которые Рэймонд держал при себе все это время, и только в машине вспомнили о них. Рэймонд, который очень волновался, искренне раскаивался в том, что не напомнил им об этом важном ритуале. – Зато в присутствии Артура, – взяв Джонни за руку и надевая кольцо на его палец, сказал Робби. – Так ведь даже лучше? Джонни распрямил пальцы и осмотрел свою ладонь. Ощущение было непривычным, словно появилось что-то лишнее, но выглядело красиво. – Да, – согласился он. Когда он надел кольцо на палец Робби, они уже подъезжали к ресторану. Все происходило слишком быстро, Джонни даже не успел как следует рассмотреть улицу за окнами машины. В их огромном автомобиле еще даже оставалось место, на котором стояла коробка с конфетами и какой-то бутылкой, но Джонни совсем не хотелось есть. – Я тоже привыкал к кольцу примерно две недели, – сказал Артур. – Но сейчас ношу, не снимая, и оно совсем не мешает. В нем будет застревать мыло, но ты научишься с этим справляться. Эти слова были совсем не теми, что мог бы сказать брат или друг в столь знаменательный момент, но от них Джонни стало спокойнее, и он даже почувствовал, как опустились плечи. Правда, в небольшой комнате, где их ожидали другие, Джонни опять растерялся – их встречали с громкими поздравлениями и даже аплодисментами, и он почувствовал себя неловко. Что он такого сделал? Когда он смотрел, как проходил конкурс по домоводству, он понимал, что люди аплодировали участникам за старания. А в чем заключалась их с Робби заслуга сейчас? Потом смущение отступило – все расселись за столом, и можно было немного отвлечься. Джонни очень проголодался, но не мог есть от волнения, и Робби попросил принести густой молочный коктейль, чтобы он выпил хотя бы его. Может быть, Джонни не понимал торжественности момента, потому что и прежде никуда не собирался уходить от Робби. В их жизни ничего не могло измениться – они уже жили вместе, спали рядом каждую ночь и даже собирались родить ребенка. Свадьба ни к чему их не побуждала. Конечно, теперь измена могла привести к самым большим неприятностям, но Джонни и до этого просто не представлял, как мог бы пойти на предательство. В его голове не было мыслей о других мужчинах или альфах, ему было все равно, если они говорили приятные слова и отмечали его красоту. Робби всегда оставался единственным. * Наверное, странное ощущение пустоты, которое всего на мгновение нагнало и сбило с толку Робби, было бы еще острее, если бы он женился на ком-то другом, но даже сейчас оно было очень сильным, хотя и недолгим. Почти все гости на их свадьбе были родственниками Джонни. Робби никогда не чувствовал себя одиноким, и осознание появилось только теперь – ему было почти что не с кем поделиться радостью от самых лучших событий жизни. С ним был только Рэймонд, и это тоже было немало, но Робби вдруг понял, что имел очень мало знакомых, которым мог бы довериться. Его окружали другие люди в компании «Шелк и сталь», но они исчезли, едва ему стоило потерять рабочее место. У него не осталось близких отношений с приятелями из университета, хотя если они встречались где-то, то были рады друг друга видеть. Робби ни с кем не дружил по-настоящему и не заводил близких связей. А Джонни, которого он впервые встретил, когда тот был потерянным и совершенно беззащитным, теперь имел огромную семью. Это радовало. Робби вдруг подумал, что теперь мог не беспокоиться так, как это было раньше. Теперь семья Джонни постепенно перебиралась в Петрию, и если бы им пришлось разлучиться, Джонни не остался бы в одиночестве. Так было гораздо лучше. Мысли об этом не покидали Робби и даже гораздо позже, когда они отправились на ферму – им разрешили провести там целый вечер большой шумной компанией. Доктор сказал, что поездка на автомобиле не повредит Джонни, только если ехать не очень быстро. Клэр из «Одуванчика» передала им небольшой подарок и пожелала счастья, заодно сказав, что на ферму все равно никто не хотел отправляться, и потому они были абсолютно свободны – кроме Митчелла, Феба и Дина там не было никого. Дом на ферме хоть и был сравнительно небольшим, все равно в нем было гораздо больше места, чем в квартире у Робби, в которую он предпочел бы вернуться сразу после празднования. Его останавливало только то, что Джонни вряд ли без скрипа согласился бы уединиться с ним так скоро и провести наедине весь остаток дня и всю ночь. Приходилось как-то мириться с необходимостью делить его внимание с другими людьми. На ферму они ехали уже в одной машине с Расселом и Розой – они даже посоветовались с доктором, и он сказал, что если двигаться средней скоростью, то от нескольких поездок ничего не случится. К тому же, он напомнил, что вредны были не сами поездки на машине, а тряска, которая возникала в процессе. Поскольку дорога до фермы была гладкой и пустой, по ней вполне можно было проехаться разок. Сейчас, пользуясь случаем, Робби спросил, можно ли прокалывать уши беременным, поскольку Роза могла дать дельный совет. – Я слышала, что уши очень чувствительны, потому что в них находятся разные жизненно важные точки, – сказала Роза. – Но ни разу не слышала, чтобы кому-то стало плохо от прокалывания мочек во время беременности. Просто нужно сделать это осторожно и желательно не в центре мочки. Хотя опыта у меня в этом мало. Ты хочешь подарить Джонни серьги? – Да, – признался Робби. – Такие, чтобы хорошо смотрелись с обручальным кольцом. – С этим кольцом будут хороши любые серьги, – улыбнулась Роза. – С самим проколом проблем обычно нет, но вот привыкать к серьгам во взрослом возрасте непросто. Мне тоже первые серьги Рассел подарил. Это было очень здорово, потому что я всю жизнь о них мечтала, но не могла себе этого позволить, а моя мать считала, что это лишнее. Но когда муж подарил мне первую пару, я была так рада, что уже на следующий день помчалась искать того, кто бы помог мне их надеть. Рассел отвез меня к своей тете – к той самой, что работала в городской администрации. Она проколола мои уши толстой иглой. Я была так счастлива, просто не могу описать. Она продолжала мечтательно улыбаться, описывая воспоминания. – Правда, на следующее же утро начались проблемы, – смеялась она дальше. – Я обнаружила, что надевать и снимать вещи через голову стало очень сложно, потому что они цеплялись за серьги. Вытирая лицо полотенцем, я тоже их задевала. А уж как интересно стало мыть уши – это отдельная песня. Поэтому когда родилась Марисса, мы прокололи ей ушки в годик, чтобы она привыкла к серьгам с малых лет и не помнила ничего неудобного. Но знаешь… я вспоминаю о днях, когда мои уши только заживали, как о прекрасном времени. Всякая, даже небольшая боль доставляла еще и радость – она напоминала о том, что мечта сбылась. Так что я любила все эти моменты, даже когда нельзя было спать на боку, хотя я только так и засыпаю. Робби подумал, что даже если Джонни не захочет носить серьги, нужно просто купить их. Пусть лежат как память, если уж на то пошло. * Роза выглядела действительно счастливой, и Джонни, наблюдая за ней, думал о том, как повезло Расселу встретить эту женщину – она многое знала и умела, почти никогда не отчаивалась и была открыта для общения. Робби говорил, что в будущем она планировала вернуться к работе, поскольку ей нравилась акушерская практика, и она мечтала когда-нибудь принимать роды сама, а не только ассистировать. На ферме они разошлись по разным комнатам, которые Митчелл, Феб и Дин заранее убрали и подготовили. Впрочем, в доме и без того всегда было чисто. Когда Джонни увидел домик впервые, он выглядел иначе – тоже вполне прилично, но не так замечательно, как сейчас. Митчелл сделал небольшой ремонт еще до приезда Феба, а потом они вместе кое-что переставили, добавили или сколотили сами. Иногда, оставаясь в этом доме один, пока Феб, Митчелл и Дин работали с животными, Джонни чувствовал себя так, словно его вернули в детство – в лучшую его версию, в которой не было пьяных скандалов и постоянных побоев. Не было бесконечных молитв и наказаний, ожидания чего-то неприятного и чувства собственной вины, не покидавшего их никогда. О том же самом подумал Артур, как только оказался внутри дома. Джонни просто услышал его мысли. – А можно… можно мне будет остаться здесь, когда уедет Гаспар? – спросил Артур у Митчелла, когда они остались одни. – Если ты этого хочешь, – кивнул Митчелл. Ноябрьский вечер был холодным, и в доме было еще студено, хотя Феб и включил печку перед тем, как отправиться в город. Эта печка отапливала сразу три комнаты, и в одной из них теперь можно было просто рассесться по кроватям и поговорить о своем. В этой комнате обычно спали Митчелл и Феб. – И я буду спать с кем-то, а не один, – обрадовался Дин, который теперь обнимал Джонни сзади, прижавшись к его спине. Сидеть, придерживая рукой его запястья на своей груди и слушать его размеренное дыхание, было очень приятно. Джонни еще раз с удовольствием отметил, как вырос Дин. Хорошо, что они взрослели одновременно, и в детстве у них также были такие моменты – он помнил, как малыш Дин точно так же обнимал его со спины перед сном. Тогда его ручки были покороче, но и спина у Джонни была потоньше, так что все получалось примерно так, как сейчас. – Я думал, ты поживешь с нами, – сказал Джонни, посмотрев на Артура. – Так я и хотел поступить, – улыбнулся Артур. – Но сегодня я посмотрел на Робби и подумал, что он совсем меня возненавидит. Вначале хотел остаться в гостинице с Розой и детьми, потому что они немного задержатся. Но сейчас, оказавшись здесь, понял, что хочу побыть в этом доме. Так я еще и на твоих уроках смогу посидеть. У Джонни вспыхнули щеки от мысли, что Артур мог услышать, как он проводил свое подобие уроков. Он едва привык к тому, что иногда на этих непонятных и неполноценных лекциях присутствовал Гай, а теперь ему предстояло мириться еще и с присутствием Артура. – Пока я здесь, буду следить за тобой, – добавил Артур, глядя на него. – Чтобы ты не вздумал поднимать тяжести или делать что-нибудь еще. День проходил, словно во сне, и чем дальше шло время, тем сложнее было Джонни поверить, что все происходило по-настоящему. Вечером они отправились разогревать ужин – Митчелл и Феб приготовили на всех заранее, поскольку знали, что гости останутся на всю ночь. Как оказалось, Робби успел дать им денег за неделю до свадьбы, чтобы они купили побольше еды. Дом был маленьким, и Джонни сомневался, что в нем уместятся все омеги из Аммоса, о которых говорил Артур. Впрочем, Гай еще вчера сказал, что на ферму вряд ли направят много людей. Скорее всего, новых омег оставят в главном центре, а на ферму они будут приезжать только на работу, да и то, если захотят. Он объяснил это тем, что другим людям предлагали ездить на ферму работать, но никого не отправляли туда жить. Когда все расселись за столом в кухне, Джонни показалось, что именно сейчас и наступил настоящий праздник. В его жизни никогда не было праздников – ни дней рождения, ни Рождества, ни даже Пасхи, хотя все эти даты отмечались молитвами и приготовлением особого ужина, но даже тогда никто из них почти ничему не радовался. И все же, откуда-то он знал, что обед в ресторане походил на празднование гораздо меньше, чем этот тихий ужин на ферме. Мест было мало, и Морису с Дином пришлось сесть чуть подальше, держа тарелки в руках. Это было не очень удобно, но они заверили всех, что не возражали. По крайней мере, им точно не было скучно. За ужином они делились разными историями, планами и желаниями. Там же Робби сказал, что ожидал вторую партию обуви – первую раскупили всего за несколько дней, и если бы он не оставил эти ботиночки для Джонни, то к сегодняшнему дню им пришлось бы покупать что-то другое. – Настоящая кожа и резина – это очень хорошее сочетание. Как оказалось, в Петрии достаточно людей ценят качество, – сказал Робби. – Так что я неожиданно получил небольшую прибыль, и теперь рассчитываю на следующий груз. Это его сообщение стало поводом для многочисленных шуток – Роза и Рассел предполагали, что местным покупателям просто было в диковинку видеть обувь без тонких украшений, выполненную в самых скромных цветах. Они прошлись по улицам города и успели заметить, что мода в Петрии была совершенно иной – она была ярче, смелее и разнообразнее. После ужина Рассел с семьей должен был вернуться в гостиницу, но поскольку Робби отдавал им свою машину, проблем с этим не предвиделось. Гай и Рэймонд отправлялись домой на другом автомобиле. На ферме оставались только Гаспар, Артур, Робби и Джонни. У них была еще пара часов до сна, и можно было просто посидеть вместе. Он просил Артура рассказать, как прошел день его свадьбы, и услышанная история порадовала его – в том, что в доме Рассела свадьба прошла без проблем, сомневаться не приходилось. Устав от бесконечности свадебного дня, Джонни почти засыпал на ходу, когда Митчелл отвел их в отдельную комнату, где Робби, наконец, обнял его и крепко поцеловал. Сколько он держался? На последнем осмотре доктор сказал, что беременность повлияла и на Робби – теперь он хотел проводить с Джонни больше времени, больше о нем беспокоился. Это нормально в парах, где возникают сильные чувства. Сегодня был день их свадьбы, а они провели наедине всего несколько минут. Пора было исправить это, отдав Робби все, что ему полагалось, и что Джонни очень хотел подарить. Еще несколько месяцев назад Джонни очень смущался от мысли, что они могли бы заняться сексом, когда в той же квартире спал Митчелл. Теперь его вообще ничего не смущало. – Спасибо за то, что ты так терпелив со мной, – прошептал он, расстегивая рубашку на Робби и прикладывая ладони к его груди. – Ты так много делаешь для меня. Гораздо больше, чем представляешь. – Я просто… я боюсь напомнить тебе Филиппа, – сказал Робби. – Хочу, чтобы у нас все было по-другому. От этих слов Джонни почти застыл. Он вспомнил, как чуть было не сказал ужасное, когда они спорили на верхнем этаже «Отражения». Сейчас, прочитав достаточно литературы, он понимал, что те мысли даже не вполне принадлежали ему – они были порождением взбесившихся гормонов, беспокойства и меняющегося тела, но за них все равно было стыдно. Джонни обнял Робби, позволяя ему отнести себя в постель и отгоняя все злые мысли. В сущности ничего не изменилось – они и до этого заботились друг о другие и даже не думали о других альфах, омегах, мужчинах и женщинах. Но когда Робби поцеловал его руку, а затем провел губами по поблескивавшему ободку кольца, Джонни почувствовал, что его сердце забилось чаще.