Джонни и Артур

Декабрь 1948 Джонни еще никогда не видел полного дня на ферме, и теперь с большим интересом наблюдал за тем, как ребята трудились, выполняя свою обычную работу. Оставшись в доме один, Джонни протер пыль и принялся готовить обед, чтобы было не стыдно встретить их после работы. Никакой тошноты, о которой говорил доктор, он не чувствовал даже сейчас, хотя иногда ему хотелось какой-нибудь еды, и с этим возникали проблемы. Однажды он так захотел тушеной капусты, что чувствовал ее вкус все время, пока был в школе. Этот вкус так застрял на языке, что когда Робби довез его до кафе, в котором подавали такую простую еду, Джонни уже почувствовал, словно наелся, и теперь больше вообще не мог смотреть на капусту в каком бы то ни было виде. Стараясь скоротать время, он сходил к Фебу и Дину в скотники, помог набрать в ведра корма, помыл лопаты и вилы, вымел проходы между клетками с курами – он хорошо потрудился, и даже вспотел, хотя было довольно холодно. Увидев, что он собрался снять шапку, Митчелл перепугался и отправил его домой, запретив работать и вообще что-нибудь делать – он сказал, чтобы Джонни отдыхал и читал книги. В доме Джонни улегся в гостиной на диване и принялся читать книжку, которую оставил ему Артур. Она была написана от руки круглым аккуратным почерком, и Гай вчера без проблем прочел ее всю – все семь сказок, которые Артур решился им показать. Эти сказки были просто потрясающими, Джонни был уверен, что никогда не читал ничего подобного. Может быть, так казалось, потому что эти сказки были написаны Артуром, а может, так было из-за того, что они были написаны чистым воображением – Артур ведь не старался никому подражать и с самого детства брал все сюжеты только из своей прекрасной головы. В школьной библиотеке были печатные машинки для тех, кто умел ими пользоваться – так они могли скорее перепечатывать тексты книг, которые нельзя забирать домой. Джонни подумал, что должен был воспользоваться одной из таких машинок, чтобы перепечатать сказки Артура в отдельную книжку, сшить страницы и сделать обложку. Хотелось, чтобы сборник этих чудесных сказок сохранился не только в тетради, но обрел подобие книжной формы. – Эй, малыш, – приложив ладонь к животу, прошептал Джонни. – Когда ты родишься, я прочитаю тебе эти сказки шепотом на ушко, а не как сейчас. Твой дядя – прекрасный писатель. Полежав еще немного, он сложил все свои принесенные вчера книги в портфель и проверил остальные вещи. Незаметно подходило время обеда, и Джонни отправился в кухню, чтобы подготовить все к возвращению ребят. Он думал о Робби, о том, как встретит его уже в ближайшее время. Он не мог оставить Артура в Петрии ради себя одного – он видел, что Артур буквально сходил с ума, не имея возможности увидеться с Гаспаром. Уезжая, Робби пообещал вернуться через пару дней после операции с фермой, и Джонни не мог даже представить ситуацию, в которой он бы встретился с мужем, а Артур продолжал бы страдать от тоски. И все же, следуя своему плану, Гаспар вряд ли приехал бы так рано и забрал его – он, скорее всего, безумно скучая сам, продолжал бы только звонить и писать, чтобы никак не навлечь опасность на Артура. Джонни понимал, что опасения Гаспара были реальными – уж слишком дерзким был план вывоза стольких омег за один раз. Он знал, что каждый, кто будет связан с этим делом, уже не сможет жить в безопасности, а Артур уже показал свое лицо Сторожу, но как можно было запретить ему видеться с Гаспаром и делить все эти опасности с ним? Артур хотел всего этого – хотел подвергаться опасности, если его муж делал то же самое. Тем более что Гаспар никогда не взялся бы за это дело и не втянул во все это своего брата и старшего племянника, если бы не встреча с Артуром. Держать при таких условиях Артура вдали от мужа было просто бесчеловечно. Вчера он понял, что должен был воспользоваться моментом и отпустить Артура, потому что он чувствовал, как разрывалось сердце его брата, наблюдавшего за Розой и ее детьми, собиравшимися в путь. Артур молчал, но в его взгляде было столько боли от невозможности поехать с ними, что Джонни попросил Розу взять его с собой. Он не мог поступить иначе, он бы возненавидел себя, если бы не сделал этого. И вот теперь он был на ферме с Митчеллом, Дином и Фебом, он умирал от тоски по Робби и жил только надеждой на скорую встречу с ним. Сразу же после обеда он побежал на почту, откуда позвонил в аммоский дом Артура, надеясь поговорить с Робби, но трубку взял Гаспар. Он сказал, что Артур благополучно вернулся домой, а Робби остался с ребятами. Теперь Гаспар говорил осторожно, не произнося слово «омега» и «ферма», но он умел доносить мысли понятно, и Джонни почувствовал себя спокойнее. Хотелось вернуться в квартиру, но Джонни помнил, как плохо ему там спалось, когда Робби не было рядом, и решил остаться здесь. Он хотел дождаться весточки от Робби – сходить на почту еще раз вечером или завтра утром, и только потом поехать в квартиру. Вечером они решили не ходить на почту, поскольку было слишком холодно и темно. Джонни, уставший от постоянных беспокойств, дремал в кресле под тихую музыку – у них появился проигрыватель, и Гай привозил разные пластинки. С закрытыми глазами в уме появлялись самые невероятные картинки, в которых прошлое смешивалось с настоящим. Джонни, который не спал и не бодрствовал, словно видел себя со стороны – он лежал в кресле в гостиной на старой ферме, а рядом были все ребята, с которыми он вырос, но почему-то среди них был и Робби, сидевший рядом с проигрывателем и менявший пластинки. Живот у Джонни был будто бы уже большим, и он поглаживал его, мысленно прося ребенка внимательнее слушать музыку, поскольку она была прекрасной. В гостиной появлялись и другие лица – те, кого он никогда не видел, но откуда-то он знал, что это были омеги, спасенные с той фермы. Среди них был и Реджинальд, которого он видел взрослым, да и Алоис, с которым никогда не был знаком лично. Они беседовали о своем, и гул их голосов смешивался в единый нестройный хор, и Джонни хмурился, потому что они мешали ребенку слушать музыку. Звуки и картинки смазывались, в комнате было слишком много людей, они заслоняли от него Робби, и в какой-то момент этот хоровод лиц закружился так быстро, что Джонни уже ничего не мог разобрать – то, чего было слишком много, вдруг обратилось в ничто без формы и очертаний. В этой пустоте он ощутил прикосновение к своему животу, опустил взгляд и сразу же отшатнулся – внизу у его ног сидел Филипп, прижимавшийся щекой к малышу, пусть еще и не родившемуся. – Это мой ребенок, и ты мой, и всегда будешь моим, – шептал Филипп, и Джонни чувствовал себя странно, словно этот человек обращался к нему не как к живому существу, а как к статуе, которую недавно купил за большие деньги. – Ты всегда будешь моим. Филипп скользнул ладонью по его бедру, опустился ниже, подхватил ногу под коленом и поднял его к себе, покрывая поцелуями. Джонни хотел закричать, но не мог выдавить из себя ни звука. – Никто вас у меня не отнимет, – говорил Филипп. – Я все исправлю, Джонни, только признай, что ты мой. Мой котеночек самый красивый в мире. Стало душно, Джонни почувствовал ладонь Филиппа на своей ступне, он хотел стряхнуть ее, но мог лишь беспомощно наблюдать за тем, как знакомые губы прижимались к лодыжке, скользили к подъему, перебирались к пальцам. Это слишком походило на то, что происходило еще в то время, когда Джонни жил с ним, от этого становилось тошно. Он сделал очень глубокий вдох и все-таки закричал, и в следующий момент почувствовал теплую руку на своем плече. – Джонни, проснись, – шептал Митчелл, склонившись над ним. – Ты чуть не выпал из кресла. Будь осторожнее, пожалуйста. – Я хочу все-таки позвонить Робби, но почта уже закрылась, – пожаловался Джонни. – Это все потому, что я ему не позвонил. – Ты из кресла чуть не упал, потому что не позвонил? – улыбаясь, уточнил Митчелл. – Все хорошо, Джонни, ты в безопасности. Пока ты спал, приехал Гай. Он будет с нами сегодня. – Спасибо тебе, – все еще переводя дыхание после кошмара, сказал Джонни. Вчерашняя бессонная ночь догоняла его сейчас, и он опять провалился в сон, едва добравшись до постели. Он даже не встретил Гая по дороге, и чувствовал себя просто ужасно, потому что не поздоровался с ним. Однако сон был сильнее, и Джонни, который бездумно израсходовал остатки своих сил днем, пока возился в скотниках и суетился по дому, теперь просто не мог ему сопротивляться. Последние его мысли тянулись к возвращению в квартиру – он думал поехать уже завтра, чтобы иметь возможность звонить, когда угодно. * Робби добрался до фермы в темноте – даже не стал заезжать в квартиру, потому что был уверен, что Джонни там не было. Вряд ли Митчелл отпустил бы его в одиночестве куда-то прямо сейчас, почти сразу после такого напряженного времени. Едва самолет совершил посадку, Робби без раздумий взял такси и отправился к ферме. Все его мысли и чувства были заняты только скорой встречей с Джонни. Шел восьмой час утра, когда он добрался до фермы – расплатившись с таксистом почти последними деньгами, он помчался к калитке и, не тратя время на колокольчик, просто перемахнул через низкий заборчик, оказываясь во дворе. Дом был еще темным, но в кухне горел свет – наверное, кто-то из ребят готовил завтрак. Зимой день на ферме начинался немного позже, поскольку работа была только с животными, которых успевали покормить первыми. Стучать не пришлось, дверь открылась сама – на пороге был Гай, который просто похлопал его по плечу и пропустил внутрь без лишних слов. Робби разулся, оставив мокрые от выпавшего ночью снега ботинки, и пошел к кухне. Уже сейчас было понятно, что Митчелл, Дин и Феб занимались животными, а завтрак взял на себя Джонни. Если бы было иначе, Гай бы обязательно сказал об этом, а так он деликатно остался в прихожей, и потом вообще куда-то исчез, видимо, не желая их смущать и портить встречу. Джонни стоял у плиты и вылавливал яйцо пашот. Робби остановился в дверях, любуясь им. Можно было выдохнуть. – На себя я сам приготовлю, – сказал он, когда Джонни отошел от кастрюли с кипятком. Взгляд, который до этого был сосредоточенным и серьезным, мигом изменился, наполнившись радостью и удивлением – Джонни повернулся к нему, а потом побежал, огибая стол и расставленные стулья. Робби протянул к нему руки и подхватил по полпути, прижимая к себе и зарываясь носом в его шею и плечо, скрытое теплым джемпером. – Мой малыш, – шептал он, перехватывая его так, чтобы было удобнее держать его крепко, приподнимая к себе. – Я скучал по вам, Джонни. – А малышом ты сейчас назвал меня или нашего ребенка? – пробубнил Джонни, обнимая его за шею. – Тебя. Джонни засмеялся, прижимаясь к нему теснее – он почти повис на нем, и Робби находил это чувство самым прекрасным из всех возможных. Он подхватил Джонни под бедрами и усадил на себя, двигаясь по коридору и находя свободную дверь. Оставалось надеяться, что за ней не прятался Гай, который дал им возможность побыть наедине. К счастью, внутри было совсем пусто, и Робби без сомнений уложил Джонни на кровать, даже не заботясь о том, что комната могла принадлежать кому-то из мальчиков. Руки сами пробрались под джемпер, и он почти зарычал от облегчения – его семья была здесь, его муж был здесь, под его ладонями, под ним самим, он никуда не мог деться или сбежать. Их ничто не разделяло. Наконец-то. – Носишь колечко постоянно, даже когда готовишь завтрак, – улыбаясь, сказал Робби, переплетая пальцы. – Когда приедем домой, берегись. Сейчас я ничего с тобой делать не стану, потому что мы оба голодны, но в квартире уже не буду сдерживаться. – Поцелуй меня, – попросил Джонни, глядя на него смело и прямо. – Поцелуй, пожалуйста, я так хочу этого. Мне снился Филипп, и я умывался и тер ноги мочалкой, но чувство такое липкое, никак не пройдет. – Он целовал твои ножки? – спросил Робби, опускаясь к его коленям и целуя их через теплые шерстяные штаны. – Ты что?! – опомнившись и поняв, куда он направился, вскинулся Джонни. – Я просил целовать не туда! – Ты прав, – улыбнулся Робби, поднимаясь и подхватывая его голову под затылком, чтобы впиться самым неосторожным и глубоким поцелуем. Хотя бы в поцелуях можно было не сдерживаться. Джонни в его руках напрягся почти струной, но Робби знал, что это был хороший знак – ему нравилось происходившее, он находил это удивительным и приятным. Джонни без возражений впустил его глубже, приоткрыв рот и даже встречая его коротким и легким касанием языка. Несмотря на свой горячий темперамент, Джонни всегда был очень нежен в ласках и поцелуях – он мог вынести все, что Робби делал с ним, и чаще всего ему это даже нравилось, но в том, что он делал сам, всегда было больше нежности, чем страсти. – Твои ножки я расцелую, когда мы будем дома, – пообещал Робби. – Там нам никто не помешает. Нужно было взять себя в руки – судя по звукам, ребята вернулись в дом, и теперь умывались, чтобы приступить к завтраку. – Мне осталось сварить еще три яйца, – всполошился Джонни, выползая из-под него. – Я сделаю это, не спеши, – прошептал Робби, целуя его еще раз. – Я все сделаю, только подари мне еще один поцелуй. Они успели поцеловаться даже не один раз – далеко не один раз – а потом поднялись с постели, и Робби направился к кухне, а Джонни принялся заметать следы преступлений и поправлять покрывало на постели. Через минуту он тоже появился в кухне, и Робби к этому моменту успел только долить холодной воды в кастрюлю – пока они отмечали встречу, прежний кипяток почти выпарился. – Расскажи мне о них, – попросил Джонни. – Какие они? Все ли здоровы? Робби разбил яйцо в небольшую чашку и поставил рядом с плитой – он не умел разбивать яйца быстро, и поэтому делал это заранее, если готовил пашот. – Их двадцать шесть, они здоровы и уже более или менее спокойны, – сказал он. – Они удивительные. Такие дружные, почти как вы. Роза вчера обняла каждого по очереди, и когда они уезжали домой, она уже знала многих по именам. Гаспар подсчитал, что с фермы, на которой росли вы, там девять человек. Значит, у нас есть их имена, и они смогут выправить документы. Что делать с остальными – большой вопрос. Нам нужны их полные имена и даты рождения, без этого паспорта никак не восстановить. – У той Колетт есть своя тетрадь? – спросил Джонни. – Я тоже об этом подумал, – кивнул Робби. – Но я не знаю, как можно эту тетрадь достать. Над этим сейчас мы все и будем думать в ближайшее время. Это вопрос первостепенной важности. * Единственным членом семьи, ничего не знавшим о произошедшем, была Марисса – она даже представить не могла, в чем участвовал ее старший брат, и кто теперь проживал в общежитии рядом с заводом ее дяди. Было решено ничего ей не говорить, поскольку неизбежно последовали бы вопросы, ответы на которые могли ранить ребенка. Мартин и Морис при этом все отлично знали, от них не утаивалось ничего, но ездить в общежитие им все же запрещалось. Даже Розе разрешалось навещать ребят не чаще раза в неделю, хотя ее присутствие там было почти необходимым – она учила их шить кожаные портмоне, которые Рассел продавал как дополнительные товары, изготавливавшиеся из остатков кожи. Идея с ручной работой появилась благодаря тому, что некоторые ребята умели работать с кожей – они грамотно обращались с шилом, умели делать ровные строчки швов и обрабатывать края. Конечно, их навыков было не совсем достаточно, и научить их всему необходимому было сложно, учитывая, что свободных инструментов не хватало – можно было бы купить сразу двадцать шесть наборов, но у Рассела не было уверенности, что все мальчики могли справиться с такой работой, а тратить лишние деньги они больше не могли. Дело шло к праздникам, но подходящего настроения не было ни у кого. Артур навещал общежитие чаще, поскольку как супруг владельца завода мог приезжать когда угодно, но он старался не злоупотреблять этой свободой. Правда, даже так ему приходилось ждать Гаспара, поскольку водить машину он еще не умел. Морис предлагал ему научиться, и Артур подумывал согласиться, поскольку считал навык вождения очень полезным. Сейчас ему приходилось отвлекать мужа от работы и ездить в общежитие вместе с ним. Гаспар уверял его, что и так несколько раз в неделю навещал завод, но Артур знал, что прежде его мужу не приходилось заезжать домой, чтобы отправиться в это место. Со многим приходилось мириться, но зато встречи с Реджинальдом и остальными ребятами того стоили – Артур находил их воодушевляющими и приятными. В один из таких дней он застал Реджинальда за уборкой – не имея возможности выходить на улицу в светлое время, омеги чаще всего занимались какой-нибудь относительно тихой работой. Они страшно хотели приносить хоть какую-то пользу, поскольку не привыкли жить в бездействии, но сейчас им чаще всего просто нечем было заняться. Артур учил их читать и писать, и сейчас понимал, почему Джонни чувствовал себя неловко и считал, что это почти обман – учить кого-то, имея при этом самые скромные знания. Ему было сложно оставлять задания и потом проверять, насколько правильно они были выполнены, но по-другому не получалось. Гаспар наотрез отказался брать эти обязанности на себя, хотя именно он научил Артура читать, когда тот еще ничего не знал. Впрочем, были вещи и сложнее. Нужно было объяснять, что такое течка, и почему она имеет мало общего с истечением, о котором им говорили с детства. Нужно было как-то втолковать им, что они не были больны и просто отличались от обычных мальчиков своей природой. Их было слишком много, и относились они к этой правде по-разному. Кто-то верил, кто-то нет. Реджинальд предпочел поверить, когда узнал, что Джонни ждал ребенка. Он даже спросил, можно ли было взглянуть на него, и тогда Артур ответил, что попросит фото, когда будет виден живот. – Скоро будет год с тех пор, как я встретился с Гаспаром, – сказал Артур, помогая Реджинальду вернуть стулья на место после того, как пол был помыт. – Кажется, полжизни прошло. Столько всего случилось. – Ты ведь тоже не сразу поверил? – спросил Реджинальд. – Всему этому об альфах и омегах? – Не сразу. – Мне тут Толли сказал на днях, что… прости, это может тебя обидеть, вы ведь столько сделали, чтобы нас вызволить, а я тут такие вещи собираюсь рассказать, – заранее извинился Реджи. – Но Толли сказал, что теперь боится, что альф сюда водить начнут. – Так нет тут альф, чтобы их водить, – вздохнул Артур. – Я вот не знаю, куда они делись. Хочется верить, что их тут не убили. Просто, пока Гаспар и Робби искали всех нас, ни одного упоминания об альфах не встретили. А ведь могли бы. К тому же, ты лучше передай Толли, что даже если бы альфы здесь были, никто бы их сюда не приводил. Сюда из альф только Робби войти может. – Робби удивительный человек, – улыбнулся Реджи. – Такой необычный, я таких и не видел, можно сказать. – Он совсем другой, – согласился Артур. – Джонни тоже всегда об этом говорит. Он не побоялся найти Джонни в этой стране, как-то все о документах ему объяснил, а потом и вовсе увез. Как я понял, все очень быстро произошло. – К чему была такая спешка? – удивился Реджи. – Покупатель Джонни решил его вернуть? – У Джонни была немного другая проблема, – признался Артур. – Его покупатель наоборот уж очень к нему привязался. Совсем. Как будто заболел чем-то. Он и до сих пор, когда Рассел его видит, выглядит неважно. Джонни с ним непросто приходилось. – Каких только людей не бывает, – покачал головой Реджи. – Это правда. С вашими документами тоже скоро вопросы решатся. Твой паспорт будет готов первым. Но ты ведь не хочешь ехать один, я прав? Артур посмотрел на Реджинальда прямо и смело, понимая, что сейчас они говорили о более важных вещах – о настоящем и ближайшем будущем. – Я понимаю, что чем меньше здесь будет людей, тем лучше, – кивнул Реджи, – но уехать сейчас не смогу. Не могу оставить их здесь, не зная, что происходит. Младших можно доверить Алоису, он сильный и почти ничего не боится, но я не могу этот груз только на его плечах оставить. Они оба уже знали, что только девять человек из двадцати шести могли получить документы до конца зимы. Об остальных было известно слишком мало – только имена и приблизительные годы рождения. Рассел уже несколько раз пытался отправить такие данные как опору для поиска, но ему всегда отвечали, что так ничего найти не смогут. Хотя могли бы, наверное, если бы захотели – омег было очень мало, и если бы они только пожелали, то используя пол, как один из параметров поиска, могли бы найти всех до единого. Однако им раз за разом отвечали отрицательно, и никто пока что понятия не имел, что с этим можно было сделать. – Когда уедут те восемь, что росли на одной ферме с нами, здесь останется восемнадцать человек, – сказал Реджи. – Все еще очень много. Если бы был способ как-то узнать полные имена всех ребят, я бы сделал что угодно, чтобы закончить все это поскорее. Ты сказал, что вам известны полные имена и даты рождения омег, выросших с нами на одной ферме. Может быть, можно узнать и имена тех, кто рос у Колетт? Они не договаривались об этом с Гаспаром предварительно, но Артур был уверен, что мог рассказать о тетрадях, имевшихся у каждой из двух Нянь. Он до сих пор не сделал этого только потому, что этот разговор был связан с самыми неприятными воспоминаниями, но теперь, казалось, подошло подходящее время. – У Няни есть тетрадь, в которую вписаны имена всех омег, воспитывавшихся на ферме, – сказал Артур. – В прошлый раз я и Джонни забрали у нее эту тетрадь на время, чтобы переписать все. – Вы навещали ферму? – удивился Реджинальд. – Да, – кивнул Артур. – Мы тогда с Няней сильно повздорили. Она рассказала нам о том, почему решила сделать свой дом приютом. У нее был тяжелобольной сын, которому требовались деньги не для лечения, а просто, чтобы оставаться живым. И ради него она делала это с нами. И я, вместо того, чтобы посочувствовать ей, наговорил ужасных вещей. Я обвинил ее в смерти Касси, хотя не она его убила, а покупатель. Но тогда мне до смерти нужна была эта тетрадь, и хотя мне стыдно за сделанное, я все равно не жалею. По-другому она был тетрадь никогда не отдала. – У нее был тяжелобольной сын, и поэтому она внушала нам, что мы тоже тяжелобольные? – нахмурившись, спросил Реджи. – Чтобы самой было не так обидно? Она здоровых людей заставила верить, что они больны, а потом продала тем, кто использовал их вместо туалета, чтобы сливать то, что в теле лишнее накопилось. У меня, знаешь ли, нет к ней сострадания. Я бы и ударил кого-нибудь из них или даже обоих по очереди. Тебе еще стыдно, подумать только. Артур вздохнул. – Стыдно, – согласился он. – Я ведь очень ее люблю. Другой матери все равно нет. – А могла бы быть, мы ведь откуда-то родом, – сказал Реджи. – Я сейчас все чаще об этом думаю. Думаю, ты если кому-то и обязан, то не ей. – Я знаю. Просто тяжело очень. Мы, конечно, все, что у нее забирали – кров, еду, одежду… все это мы отрабатывали на ферме. Я знаю это. Безвозмездно мы только сами друг другу все отдавали. Митчелл… наверное, если считать кого-то родителем, то его. Но как избавиться от того, что тебе с детства годами в голову вколачивали? – Сделать выводы, – сказал Реджинальд. – Я и Алоис много об этом думали. До правды не додумались, конечно, и за все эти годы так и не поняли, что мы на самом деле здоровы, а истечение – это не наказание. Но мы о многом думали, и прежде всего о том, что не заслужили этого. Что никто из нас не заслужил этого – жить как скот. Алоис говорил, что коров и коз тоже держат до определенного времени, а потом забивают. Как нас прямо. – Алоис ведь жил на той ферме у Колетт, – задумчиво сказал Артур. – Интересно она также хорошо, как и наша Няня, скрывала эту тетрадь? – Я не знаю, но могу спросить. Этот разговор не для всех? – уточнил Реджинальд. – Мне показалось, что ты не хочешь, чтобы я говорил о тетрадях остальным. Но могу я рассказать Алоису? – Вы с ним очень дружны, и к тому же, он за многое отвечает, – кивнул Артур. – И ты прав, о тетрадях другим ребятам лучше не рассказывать. Боюсь, как бы кто-нибудь не решил сбежать и добраться до фермы Колетт, чтобы раздобыть тетрадь. Это очень опасно. Ему просто хотелось знать, насколько хорошо Колетт скрывала свою тетрадь с записями. Можно ли было как-то выкрасть ее? Если Колетт была чуть менее аккуратной по сравнению с Фелицией, то надежда была. Можно было бы отправиться на ферму и как-то постараться отвлечь хозяйку. Артур понимал, что это было очень рискованно, но еще опаснее было сидеть и ничего не делать. Омегам было просто необходимо перебраться в Петрию, а без документов этого сделать было нельзя. Однако его опасения о том, что другие омеги могли попытаться пробраться на ферму, оправдались и в случае с Алоисом – как только Реджинальд позвал его и в общих чертах изложил суть вопроса, тот очень спокойно сказал, что зимой тетрадь никак не выкрасть. – Я ее никогда не видел, – признался Алоис, – хотя наша Няня была не такой уж и осторожной. У нас там был мальчик, который три раза в неделю увозил молоко в город и целый день там пропадал, а потом возвращался, и ей было все равно. Вот вы говорите, что не знали имени своей Няни до определенного момента. А я лет с шести знал, что ее звали Колетт, и она никогда этого не скрывала. Я видел у нее несколько тетрадей, и может быть, среди них была та, о которой мы говорим, но я просто не обратил на это внимания, потому что не умел ни читать, ни писать. Сейчас рассуждать об этом уже бесполезно, но я думаю… нет толку мучиться. Если есть тетрадь, в которой записаны все имена, что нам так нужны, надо просто забрать ее. Омеги с фермы Колетт отличались от тех, что были воспитаны Фелицией. Артур замечал это в поведении, даже в их лексиконе – они говорили иначе, меньше боялись, реже извинялись и смотрели на мир иначе. Колетт не была такой уж истово верующей, у нее не было пьяницы мужа, и детям на ее ферме жилось свободнее. – Сейчас, пока еще зима, сделать это невозможно, потому что сам понимаешь, работы мало, все сидят дома, – вполне серьезно и даже спокойно, продолжил Алоис. – Но весной, когда придет время делать прополку, Колетт обычно выходит и смотрит за тем, как работают дети. У нас там много земли, и работать нужно быстро, так что она не разрешает отлынивать. И в такие дни она уходит со всеми и заходит тоже со всеми. И можно эту тетрадь просто украсть, если бы только знать, какая она из себя. Я мог бы даже пробраться домой, я там все прекрасно знаю. Слушая его рассуждения, Артур почему-то успокаивался, хотя сейчас в самую пору было забеспокоиться. – Я расскажу Гаспару об этом, – сказал он, поднимаясь со стула. – Может быть, все и удастся сделать так, как ты говоришь. Он просто попытался представить себя на месте Алоиса. Если бы он знал, что мог как-то помочь спасшим его людям, он бы точно не смог сидеть на месте и просто ждать, пока другие рискнут своей безопасностью и принесут эту чертову тетрадь.