Джонни и Артур

Март 1949 По рекомендации доктора следовало больше ходить пешком, так что Робби теперь водил Джонни на прогулки по парку. Это оказалось полезным не только для тела – так можно было еще и о многом говорить, избегая напряженности. Беседы, которые за столом протекали бы в неловкости, здесь складывались без проблем. – А с чего Гай решил ночевать на ферме? – спросил Робби в одну из таких прогулок. – Потому что переживает за ребят. Джонни чувствовал, что надвигался не самый приятный разговор о том, что произошло в кинотеатре, когда Робби был в Аммосе. Вообще, ничего страшного так и не случилось – Гай и Рэймонд подоспели как раз вовремя, но сейчас Робби был очень нервным и тревожился даже тогда, когда причин на это абсолютно не было. И все же, следовало признаться, что они с Артуром чуть не ввязались в крупные неприятности. Попутно Джонни осторожно выложил то, что знал о предполагаемом родстве Гая и Феба, поскольку только так и можно было объяснить, почему Гай так тревожился и стремился защитить ферму. Тогда Робби, который до этого просто молча слушал его, наконец, хоть как-то отреагировал. – О, я понимаю, – сказал он, немного крепче сжав его руку. – Я и Рассел подумали о том же, когда он сказал, что его брат Тони выбрал имя Феб для ребенка, который родится в феврале. Все очевидно. Наверное, мне стоило как-то его поддержать, но я слишком неловок в таких делах. – Думаю, Гаю гораздо приятнее все делать в молчании, – поделился своими мыслями Джонни. – Ему не хочется обсуждать то, что он делает для Феба. Даже когда мы просто выбираем с ним что-то вкусное для ребят, мы редко касаемся темы родства. Просто… он спрашивает, что могло бы им понравиться, и я говорю, что думаю. Даже если он хочет узнать, что нужно конкретно Фебу, мы никак это особо не отмечаем. – В таком случае, ты меня успокоил, – улыбнулся Робби. – Правда, теперь я понимаю, почему Гай хочет оставаться на ферме. Но что он сможет, если альфа действительно заберется к ребятам или сделает чего похуже? На этот счет у Джонни были свои мысли, которые тоже следовало проговорить вслух. Дело в том, что он не считал, будто Митчелл, Феб и Дин были такими уж беззащитными. Во-первых, у них появились довольно крупные псы, которых они приучали сторожить дом. Во-вторых, они и сами могли себя защитить – теперь, пожив на свободе и понимая свою силу, они во многом смотрели на мир иначе. Каждый из них был твердо намерен сохранить эту счастливую жизнь, не позволяя другим разрушить этот мир, который они построили для себя. – У них есть кнуты и все такое, – добавил Джонни. – Но Гай все равно хочет там присутствовать. Просто чтобы знать самому, что все в порядке. – Кнут – дело хорошее, – засмеялся Робби. – Я видел, как Артур тренировался с кнутом, когда жил у них немного еще в прошлом году. Артур очень сильный, он и по дереву неплохо работает. Вообще-то, если Митчелл, Феб и Дин примерно такие же, бояться нечего. Потом они говорили о том, что учитель Скотт прочитал все сказки и очень высоко оценил их, сказав, что хотел бы показать их одному издателю, с которым был знаком. Джонни хотел поговорить об этом с Артуром в ближайшие дни, но не прямо сейчас, поскольку наступал день поездки на ферму Колетт, и Артур очень сильно переживал. Он привязался к ребятам, жившим теперь в общежитии на заводе Гаспара, и его очень пугало все, что могло причинить им вред. – Все-таки они решили остановиться на том, что Алоис сам проберется на ферму и заберет тетрадь. Теперь он умеет читать, сможет отличить нужное, – кивнул Робби. – Хотя он сказал, что все равно заберет и бухгалтерские тетради тоже, чтобы у Колетт было меньше подозрений. Это довольно жестоко, поскольку счета нуждаются в аккуратном ведении, а она потеряет почти все свои записи. – Зато останется жива, – заметил Джонни. – И у нее не будет уродливых воспоминаний, какие она оставила другим. Джонни очень хотел бы встретиться с другими ребятами с фермы Колетт, но пока что это было невозможно. Его, конечно, никто не отпустил бы в Аммос прямо сейчас, когда там происходили такие сложные и даже опасные события. Он часто задумывался о том, что мог делать слишком мало и почти никак не помогал тем, кто трудился для спасения пострадавших. И все же, он никогда не думал, что ребенок был в чем-то виноват, потому что главная причина запрета на поездки в Аммос заключалась не в интересном положении, а в Филиппе, которого Джонни в последние дни стал бояться сильнее. Ребенок, присутствие которого становилось все более явным с каждым днем, занимал его мысли почти все время, даже если Джонни пытался сосредоточиться на чем-то другом. Это было ощущение, к которому было легко пристраститься – ему всегда было с кем поговорить и порассуждать на разные темы. * Утром Гаспар, превращаясь в водителя для Алоиса и Нейта, подготовил машину и признался Артуру, что очень нервничал. Он был готов ко многому, но самым сложным было то, что он не знал, чего именно можно было бы ожидать. – Если Алоис застрянет больше, чем на полчаса, я пойду в дом за ним, – сказал он, держа Артура за руки и глядя ему в глаза. – Скажу, что я его новый владелец, ехал за ним по пятам, когда он сбежал от меня. Тогда ей придется вернуть Алоиса, но мы останемся без тетради. В таком случае, уже подумаем, что делать дальше. Он говорил это, понимая, что самое сложное сейчас на самом деле выпадало Артуру, которому предстояло сидеть и ждать в полнейшей неизвестности, уповая только на удачливость каждого из трех человек, уезжавших из дома. Гаспар понимал, что Артур очень сильно нервничал каждый раз, когда кто-то покидал дом. С тех пор, как в ребята с фермы переехали в общежитие, Артур стал более эмоционально встречать Гаспара с работы – он начал дольше и крепче обнимать его, целовать и даже помогать ему раздеться полностью, а не только принимать из рук пальто и шляпу. Артур знал, что сейчас Гаспар очень сильно рисковал. – После возвращения из Петрии я начну по мере возможностей следить за Хозяином, – пообещал Гаспар. – Хочется знать, насколько успешен он в своих поисках пропавших людей. В том, что он эти поиски ведет, я не сомневаюсь. Они понимали необходимость этого шага и раньше, но до этого у них просто не было никакой возможности – зимой установить слежку гораздо сложнее, чем весной. Зимой голая природа и снежные покровы не оставляют и шанса остаться незамеченным, если только ты не профессиональный шпион. Весной все гораздо проще – затеряться в толпе под силу даже новичку в этом деле. Артур понимал все, но продолжал бояться. – Когда поедешь в Петрию, пожалуйста, передай Джонни от меня бумагу, – попросил Артур. – Его учитель сказал, что покажет мои сказки какому-то издателю, и им нужно мое письменное разрешение на это. У тебя теперь есть еще одна причина вернуться невредимым. Гаспар обнял его, прижимая к себе и целуя в шею. Артур стиснул его почти настолько же крепко и затаил дыхание. – Я так горжусь тобой, – прошептал Гаспар. – Ты невероятный. * Артур говорил, что тоже успел побывать на ферме, где вырос, и тогда он и Джонни, которого Алоис все еще ни разу не видел, забрали тетрадь, в которой были записаны имена детей, выросших там же во многих поколениях. Точнее, они вынудили их Няню показать тетрадь, чтобы ее можно было переписать. Так значит, вот что чувствовал Артур? Алоис смотрел на пролетавшие за окном поля и думал о том, что не скучал по этим местам, хотя и считал их своим домом. Наверное, потому что всегда понимал, что здесь уже не осталось того, что он любил – все было только в его памяти, а она никогда не подводила. И если хотелось домой, всегда можно было зарыться с головой в свои воспоминания. Нейт, с которым он познакомился буквально вчера, сидел впереди, рядом с Гаспаром и повторял слова, которые должен был сказать. Алоис уже несколько раз предупредил его, чтобы он не переживал, потому что Колетт вообще не была страшной женщиной. Точнее, страшными были ее поступки, но ее саму бояться не получалось. В детстве Алоис частенько ссорился с ней, и ему никогда не было стыдно за то, что он ее расстраивал. Он вспоминал, что рассказывал о своем детстве Реджинальд, и понимал, что всем им еще повезло – они могли спорить с Колетт, иногда позволять себе какие-то вольности. Их не держали в страхе и стыде, они росли почти как обычные дети, но при этом никогда не ходили в школу и с детства привыкали к мысли о скверне. Он смотрел на нервничавшего Нейта, и ему было его жаль. Алоис редко сочувствовал мужчинам, но Нейт казался славным мальчиком, искренне желавшим им помочь. За несколько минут до прибытия Алоис улегся на сидение, чтобы не привлекать внимания. Нейт вышел из машины, простился с Гаспаром, а потом направился к воротам фермы. Его встретила собака – совсем еще маленькая, Алоис ее, конечно же, не знал. Это не было проблемой, договариваться с собаками он умел. К тому же, после всего пережитого собаки пугали его значительно меньше, чем люди, которые действительно могли сделать что-нибудь мерзкое. Гаспар остался в машине и положил обе руки на руль. – Сейчас Нейт войдет и скажет, что он сын человека, который раньше покупал омег, – вполголоса сказал Гаспар. – Попросит показать ему мальчиков. Колетт, возможно, ответит, что подходящих ребят еще нет, поскольку все они еще слишком малы. Нейт заверит ее, что пришел только посмотреть, и может подождать пару лет. Если Колетт захочет оставить его наблюдать за ребятами, а сама соберется пойти в дом, Нейт удержит ее, сказав, что хотел бы послушать, чем примечателен каждый мальчик. Она останется, чтобы дать характеристику каждому ребенку. Это займет некоторое время, пока Нейт будет задавать ей разные вопросы, и ты войдешь в дом, заберешь тетрадь и выйдешь. Вернешься, передашь тетрадь мне и уляжешься опять так же, как лежишь сейчас. Алоис кивнул, а потом добавил вслух, поскольку Гаспар его не видел: – Так вчера и договаривались. – Колетт вышла к калитке, – сообщил Гаспар, и Алоис почувствовал, как сердце пустилось вскачь так, словно хотело выломать клетку ребер и сбежать подальше от этого идиотского тела. – Они беседуют. – Сейчас станет ясно, где мальчики. Если они в доме, она все равно их выведет, наверное. Показывать их в доме слишком неудобно, у них возникнут вопросы, – предположил Алоис. – Однако если она решит показать их в доме, тогда дело дрянь. – Увы, я сейчас не могу этого узнать, – сказал Гаспар. – Она впустила Нейта и закрыла калитку. Теперь мы с тобой будем ждать. – Я хочу выйти и пройти чуть дальше, чтобы посмотреть, что там на земле, – сказал Алоис. – Сейчас уже можно, раз Нейту удалось занять Колетт разговором. Если я увижу ребят там, где обычно пропалывают траву в это время, то смогу зайти домой без сомнений. Можно? Гаспар повернулся к нему и медленно кивнул. – Только будь осторожен. Если не увидишь ребят, вернись сюда, а не старайся пробраться в дом сразу же, – сказал он. – Я знаю, ты почти никого кроме Реджи не слушаешься, но сейчас я отвечаю за твою жизнь. Слышать это было необычно, но Алоис не стал перечить, хотя думал, что за свою жизнь он отвечал сам. Прошло всего несколько минут, но этого хватило, чтобы успокоиться – теперь Алоис словно осознал полностью, что находился в своем старом доме, где знал каждый угол. Здесь многое не менялось годами, и пусть он покинул это место не меньше семи лет назад, все равно дом не мог измениться до неузнаваемости. – Робби и Рассел говорили, что в доме сделан хороший ремонт, – напомнил ему Гаспар. – Может быть, и мебель переставили. – Да, я помню, – сказал Алоис. – Спасибо. Вы сделали для меня больше, чем нужно. Теперь, пожалуйста, не беспокойтесь. Остальное я должен сделать сам. Алоис был уверен, что вынести тетрадь должен был именно он. В общежитии сейчас были и ребята постарше, которые также выросли на ферме Колетт, но он был самым быстрым, физически сильным и при этом достаточно безумным, чтобы пойти на такой риск. Еще живя на прошлой ферме со Сторожем, Алоис позволял себе гораздо больше, чем остальные, из-за чего его порой наказывали – он дерзил Сторожу и клиентам, иногда даже издевался над ними, если был в подходящем для этого состоянии. Однажды он облил клиента очень горячей водой, пока тот спал. Истечение тогда уже почти заканчивалось, но Сторож все равно его продал, и Алоис даже пробовал сопротивляться, но после самых сложных дней сил у него было не очень много. Клиент сказал, что ему даже нравилось, когда парни «пищали». Алоис это хорошо запомнил. Когда клиент заснул, он специально сходил в кухню, подогрел кружку воды и принес в комнату. Это был даже не кипяток, но палец с трудом выдерживал эту воду. Он без раздумий вылил все это на спавшего человека, из-за чего поднялся дикий шум. Да, его наказали ремнем и вилкой, да он перепугал остальных ребят. Но ведь было же весело? Ох, еще как весело. Вообще Алоис иногда задавался вопросом, почему они не могли держать Сторожа в страхе. Не убивать его, как Реджинальд и некоторые старшие убили того мерзавца, а просто колотить его хотя бы иногда. Так, чтобы Хозяин ничего не знал. Бить как-то так, чтобы не было заметно – чтобы синяки оставались под одеждой. Это не избавило бы их от обязанности подчиняться клиентам, потому что деваться все равно было некуда – с фермы не сбежать. Но хотя бы можно было отыгрываться на ком-то. На Стороже, наверное, не грешно было бы делать это. Что они бы потеряли? Да ничего. Сторож все равно отдавал их разному сброду, да и сам издевался иногда. Наверное, Сторож чувствовал опасность, поэтому и наказывал хитро – Алоиса он потыкал вилкой, только когда других не было рядом. Ну и пусть, зато Алоис потом припугнул его вилкой побольше, сделав вид, что воткнет ему ее в глаз. Это тоже было весело, хотя Алоис даже сейчас не был уверен, что точно шутил в тот момент. Теперь, когда он обходил старые знакомые места, он также не чувствовал никакого страха. Алоис был в том самом возрасте, когда человек только начинает чувствовать свою силу. Он не сомневался, что если его поймают, то сделают что-нибудь очень неприятное, но ведь он и сам был опасен. Он вообще никогда не был безобидным, а сейчас ему было достаточно какого-то одного небольшого повода, чтобы сорваться и сделать что-нибудь совсем безумное. Например, наорать на Колетт, обвинить ее во лжи и во всем, что она с ними делала. Схватить ее за плечи и встряхнуть так, чтобы ее волосы рассыпались к чертям, чтобы стучали зубы. «Только троньте меня, и я уже не буду сдерживаться», – думал он, обходя старый заброшенный сарай, в котором теперь хранился всякий хлам. Колетт самой было бы лучше никогда больше его не видеть. Может быть, она почувствовала это – Алоис увидел, что она действительно была за пределами дома вместе с Нейтом. Они сидели на двух стульях, принесенных из дома, пока ребята работали на старых и расползшихся с зимы грядках. Все было так, как Алоис и думал. Лучше и не придумаешь. Значит, можно было вернуться домой. А Нейт оказался не дураком, вроде бы, он все сделал правильно. Алоис мысленно отметил, что нужно было поблагодарить его потом. Время было дорого, так что Алоис немедленно направился к дому. Он помнил, что входная дверь никогда не запиралась на ключ в течение дня, поскольку воров тут никто не боялся. Так было и сейчас. И хотя дом действительно отремонтировали, внутри он оставался знакомым. Пусть тут была новая побелка, кое-где даже незнакомая мебель, это все равно был тот же самый дом. Алоис даже испытал некоторое сожаление от того, что, скорее всего, находился здесь в последний раз. Впрочем, это было минутное чувство, которое быстро исчезло. Он прошел к гостиной, стараясь не особо шуметь по дороге – рассказы о сыне Колетт были убедительными, и пусть его могло и не быть в доме прямо сейчас, все равно стоило поостеречься. По пути Алоис не обращал внимания на вещи и обстановку, стараясь не отвлекаться, поскольку сейчас тетрадь была главной целью. Хотелось закончить это дело поскорее, потому что попутно возникали совершенно нелепые мысли. Например, Алоис не мог не думать о том, что другие дети сейчас были совсем рядом – дети, которые до сих пор ничего не знали, головы которых дурили всякой ерундой о скверне. Их растили как агнцев на заклание, выражаясь языком, которым изъяснялись иногда омеги с фермы Фелиции. Интересно, что это за Фелиция? Какая она из себя? Тетради Колетт оказались там же, где они лежали обычно. Хорошо, что здесь ничего не изменилось. В это даже верилось с трудом – в то, что все так просто получилось. Впрочем, ничего еще не получилось – когда Алоис достал тетради и принялся их листать, со стороны двери послышался шорох. Значит, не так уж ему сегодня и везло. Что ж, это было ожидаемо. Алоис повернулся к двери, уже готовясь дать отпор тому, кто решил ему помешать, и встретился взглядом с человеком, которого помнил. Это был один из мальчиков, который рос вместе с ними на этой же ферме. Он тоже исчез, когда ему было примерно шестнадцать, но теперь он был, наверное, примерно ровесником Реджинальда или чуть младше. Наверное, он был примерно как Толли. – Феликс? – припоминая его имя, тихо спросил Алоис. – А ты что здесь делаешь? – Сложно задать вопрос глупее, потому что это я сейчас должен узнать, что здесь делаешь ты, – произнес Феликс, засовывая руки в карманы. – Тебя не могли вернуть прямо сюда, потому что ты исчез много лет назад, а сюда возвращают только совсем молодых мальчиков, почти не пострадавших и еще ничего не понявших, – сказал Алоис, складывая стопку из трех тетрадей и зажимая ее в руке. – Если бы тебя вернул покупатель, ты был бы с нами. Но ты здесь. Как так получилось? Феликс пожал плечами. – А ты как сюда вернулся? Тебя тоже вернули? Ни с кем так и не ужился, получается? – спросил он. – Я вернулся за тетрадью, в которой записаны имена всех, кого вырастила эта женщина, которую мы называли Няней, – сказал Алоис, давая первый ответ в этой беседе. До этого момента они только и делали, что задавали вопросы. – И что ты будешь делать с этими именами? – спросил Феликс. Алоис редко вспоминал о Феликсе все это время, почему-то он совсем о нем не беспокоился. Когда он жил в этом доме, Феликс находился здесь так же, как и другие ребята, но сейчас… сейчас Алоис чувствовал что-то неприятное. Вся эта история просто дурно пахла. – А ты что – сын Колетт? – выбрав самый безумный вариант из всех возможных, спросил Алоис. Он совсем не ожидал, что лицо Феликса изменится – что его глаза расширятся почти от страха, а кожа побледнеет. Вопрос не был страшным сам по себе, но вот ответ на него мог сейчас вызвать самые невероятные мысли и поступки. – Ты ее сын, да? – теперь уже серьезнее предположил Алоис. – Ты ее родной ребенок? И ты рос здесь вместе с нами?! Стесняться уже было нечего, его и так поймали, и Алоис, глядя на лицо Феликса, в котором чувство вины смешивалось с каким-то непонятным страхом, уже не мог остановиться – ему хотелось закричать. – Я же помню тебя, ты всюду был с нами, ты даже слушал все эти ее россказни про скверну, – делая шаг вперед и приближаясь к Феликсу, сказал он. – Ты же с Анатолем дружил, помнишь его? Анатоля, если я правильно все посчитал, должны были продать через год после меня… Ты видел, как его продали? Ты уже здесь был тогда? – Нет, этого я не видел, – ответил Феликс. – Меня здесь тогда не было. – Слушай, ты хотя бы попытайся соврать что ли, – делая еще один шаг к нему, усмехнулся Алоис. – А то совсем уж грустно получается. – Соврать? Ты мне сейчас предлагаешь сказать, что я не сын Колетт? – Феликс вздохнул. – Но если я так скажу, то мне придется выдумать что-то взамен, а я пока что еще не придумал ничего подходящего. Мне будет сложно с этим. Алоис сжал тетради еще сильнее, так что пальцы впились в бумагу. Он помнил Феликса, но только сейчас начал понимать, почему не беспокоился о нем. Алоис плохо знал Феликса, потому что тем мальчиком, три раза уезжавшим в город и продававшим молоко, был как раз он. – Так ты… ты в город к отцу ездил? – спросил Алоис, подходя еще ближе, теперь уже почти вплотную. – В чем еще вы нас обманули? – В город я ездил в школу, – ответил Феликс. – В школу, значит? Ты умел читать и писать… В это было так трудно поверить, что Алоис даже отошел от Феликса и уселся на пол. Он не хотел пользоваться стульями и креслами, потому что все в этом доме неожиданно показалось ему грязным. Все было покрыто чертовым обманом. Конечно, Феликс умел читать и писать. Конечно, как Колетт могла лишить грамотности своего сына? – И ты жил с нами все это время. Ты тоже думал, что болен скверной? – Нет, – покачал головой Феликс. – Нет, я так не думал. – Ты выслушивал эту дрянь вместе с нами, – напомни Алоис. – Тебе эта дрянь тоже заливалась в уши. – Мама оставляла меня перед сном и объясняла, что я не болен скверной. Пришлось сделать очень глубокий вдох, как учил его Реджинальд. Казалось, что он начал сходить с ума. С чего бы это? Но происходившее сейчас было уж очень сложно представить и понять, Алоис ведь даже пошутил вначале, когда спросил, не был ли Феликс сыном Колетт – настолько это казалось невероятным. А теперь он узнавал подробности, которые делали историю еще хуже. Нужно было бы закончить эти разговоры и просто уйти отсюда, ведь Нейт и так отвлекал Колетт всеми возможными способами, но Феликс стоял у самой двери и загораживал выход из комнаты. Он был крупнее Алоиса, и хотя ничего угрожающего в его позе или взгляде не было, вряд ли он позволил бы Алоису просто так выйти отсюда. – А ты знал, что и мы не больны? – спросил Алоис. – До шестнадцати лет нет, – ответил Феликс. – Но потом мне все объяснили. – В шестнадцать ты исчез так же, как и другие, – вспомнил Алоис. – Куда ты делся, если тебя не продавали? – Поехал учиться. Ты собираешься заканчивать свой допрос? – Если ты не выпустишь меня с этой тетрадью, я останусь здесь и дождусь Колетт, а потом разнесу этот дом к чертям вместе с вами, – перекладывая тетради в другую руку, сказал Алоис. – Вы не давали нам жить, вы растили нас так, чтобы мы никогда не жили. Ты понятия не имеешь, через что каждый из нас прошел, и к чему вы готовите маленьких детей даже прямо сейчас. Если бы ты мог кого-то пожалеть, то пожалел бы давно, поэтому я даже не жду, что ты поймешь хоть что-то из сказанного сейчас, я просто хочу, чтобы ты знал – злости и ненависти во мне хватает, и у меня есть причины их чувствовать. Вы мне должны. Лично мне. Вы должны мне те годы жизни, которые у меня отняты, потому что вы приложили к этому руку. Вы должны мне те деньги, что на мне заработали. Я не прошу этого у вас. Я прошу только отдать мне тетрадь. – Эта тетрадь стоит дороговато, – вздохнул Феликс. – Как же мы поступим? – Ты меня выпустишь вместе с ней. – Прости, не могу, – пожал плечами Феликс. – Убьешь меня? – спросил Алоис. – Нет. Просто я отниму у тебя тетрадь, Луис, – сказал Феликс. – Мы оба знаем, что я сильнее. От имени «Луис», которым его называли только самые близкие люди, Алоис почти отшатнулся. Он все еще не поднимался с пола, и теперь ощутил, что сил у него было действительно не так уж и много. Вообще не хотелось никуда двигаться, хотя сейчас он как никогда понимал, что следовало торопиться. Нужно было убираться как можно скорее. – Без тетради я не уйду, тебе придется убить меня. – Пожалуйста, не заставляй меня делать что-то такое. – Ты и твоя мать – вы уже сделали много чего такого, – ухмыльнулся Алоис. – Вы врали нам ежедневно. А ведь могли бы и не делать этого. Что случилось бы, если бы она сказала, что ты ее родной сын? Разве мы бы не поняли этого? Ты рос бы среди нас как ее сын, никто бы тебе и слова не сказал! – И ходил бы в школу явно, как и все остальные дети? И вы не стали бы меня ненавидеть за то, что я не болею скверной, а вы болеете? Вопросы были разумными, и в чем-то Феликс был прав, но от этого не становилось легче и желание понять и простить все это не появлялось. Алоис предпочел бы вообще никогда не узнавать такую правду. – Мне все равно, – опуская голову, сказал Алоис. – Мне уже все равно, что ты скажешь. Эта тетрадь нужна прямо сейчас, и если я уже держу ее в руках, то точно не отпущу. Ты никак ее у меня не отнимешь, я скорее убью тебя, чем уступлю. – А зачем вам эта тетрадь? – спросил Феликс. – Документы, – тихо ответил Алоис. – Нам нужны документы. Чтобы уехать из этой страны. Что ты сделаешь? Пойдешь и обо всем расскажешь? Феликс уселся рядом с ним на пол. Как долго длился их разговор? Минуту или час? Алоис так устал, что уже не мог ничего толком понять. – Ты ведь помнишь Анатоля? – прошептал Алоис. – Его с нами нет, но я надеюсь, что он жив. Если найдется, то эта тетрадь и ему поможет. Она не вернет то, что вы у нас отняли, но хотя бы даст надежду на то, что мы сможем жить лучше. Если ты думаешь, что для меня это не очень важно, то… Продолжать смысла не было – Алоис и так думал, что не говорил с Феликсом, а просто топтался на месте, повторяя одно и то же. – Вам эта тетрадь только для документов? – уточнил еще раз Феликс. – Если вы не собираетесь вредить моей матери, то я могу отдать тебе эту тетрадь. Ты дашь мне слово, что не используешь ее для того, чтобы обвинить мою мать в чем-то? – Чтобы обвинить Колетт, достаточно увидеть тебя, а не эту тетрадь, – ответил Алоис. – Не знаю, как ты вообще можешь чего-то у меня требовать, но я дам тебе это слово. Эта тетрадь послужит благу, а не чьему-то несчастью. – Тогда забери ее, – сказал Феликс. – Я не буду уверять тебя в том, что у меня тоже есть совесть, но мне просто хочется сделать что-нибудь. Думаю, тетрадь – это меньшее, что я могу. И если ты встретишь когда-нибудь Анатоля, то помоги ему уехать. Помоги ему начать жить. Я вспоминаю его каждый день. – А с этими детьми что? – вздохнул Алоис, говоря о тех, кто жил на ферме сейчас. – У тебя разве нет желания их отпустить или как-то спасти? – Как именно? Что я могу сделать для них? Я благодарен за то, что уже не должен их обманывать, и они знают, что я живу здесь как сын хозяйки. – Ясно. Алоис поднялся с пола и двинулся к выходу из комнаты. Он не оборачивался и шел вперед, зная, что Феликс его не остановит. Вероятно, Феликс был тем самым человеком, которому было проще делать что-то своим бездействием, как бы противоречиво это не звучало. Он лгал своим бездействием, не переча матери. Он помог Алоису своим бездействием, просто отпустив прямо сейчас вместе с тетрадью.