Джонни и Артур

Март 1949 Все оказалось правдой, этот человек знал свое дело, и зря Филипп ему не сразу поверил. Хотя выбора у него в целом и не было – на что еще он мог рассчитывать все это время? Его средства были мелкими и неподходящими для работы за рубежом, и он все это время занимался тем, что проверял, какое из них могло бы половчее сработать и дать хотя бы какой-то результат. С самого лета Филипп старался как-то поймать Робби, но в конце концов потерял вообще все нити, и осенью наступил тяжелейший кризис – Робби уволился, и даже эта ненадежная линия, которая хоть как-то связывала его с Джонни, оборвалась. Филипп даже пробовал как-то справиться с этим, ходил на ферму, где, как он помнил, отец оставил Реджи, которого Филипп впервые увидел в пятнадцать. Желание забыть Джонни было таким сильным, что Филипп испробовал почти все средства, но в один из дней, выбирая рубашку для встречи, он увидел ровно сложенные стопкой вещи Джонни, оставшиеся в его доме – он сам убрал их в гардероб, чтобы они не потерялись. Может быть, он и не хотел забывать? И все эти пьяные ночи в борделях самых разных уровней, все эти похождения, встречи и расставания, безумные поездки между городами и даже ампулы со снотворным – все это ничего не стоило? Он хотел забыть Джонни настолько же сильно, насколько стремился его запомнить. Следить за Робби было невозможно, хотя Филипп и выяснил его домашний адрес в Петрии. Он знал, что Джонни ходил в школу, но никогда при этом не бывал в одиночестве – Робби всюду носился за ним, отводил и встречал, водил почти под ручку. Человек, которого Филипп нанял для слежки, сказал, что Джонни невозможно достать, потому что когда рядом нет Робби, тогда есть кто-то другой – бармен из «Отражения», какой-то старик омега, иногда даже другой омега с длинными волосами. Ох, Джонни ходил в школу. Джонни вышел замуж. Джонни носил ребенка. В день, когда Филипп узнал, что Джонни носил ребенка, обернулся самым черным воспоминанием. Новости о свадьбе были не такими удушающими, как новости о беременности. Филипп не мог держать в Петрии шпиона слишком долго, и поэтому о свадьбе узнал только с большим опозданием, но о беременности его уведомил совершенно другой человек. К этому времени долгая зима закончилась, и Филипп пришел к полной уверенности в том, что вернет Джонни, чего бы это ни стоило. Еще в декабре он увидел странную статью в газете, а потом эта чертова газета исчезла. Было непонятно, что с ней произошло, возможно, Филипп просто забыл ее где-то, но сейчас это было и не очень важно – он оформил подписку уже давно, и теперь мог связаться с редакцией, используя контакты из другого номера. Он позвонил в редакцию, но там ему ответили, что автор материала отказывался давать разъяснения. Пришлось пойти на хитрость и сказать, что у него была дополнительная информация, которой он хотел бы поделиться с автором материала. Филипп оставил свои контакты и сказал, что ни на чем не настаивает и просто будет ждать. Так Филипп вышел на журналиста, опубликовавшего статью об омегах, прибывающих в Петрию из Аммоса. Он даже пригласил его в Аммос, оплатив перелет и все издержки. Можно было бы отправиться в Петрию, но Филипп не хотел встречаться с журналистом на чужой территории. В своем доме вести такие разговоры было проще и безопаснее. Все было так, как он задумал – журналист прилетел, не имея ни малейшего представления о том, что за страна ожидала его впереди. Филипп встретился с ним почти сразу же, позволив взять только один день на знакомство с Аммосом. Журналист потратил несколько пленок, фотографируя все подряд, и он был весьма доволен своим визитом. При встрече Филипп не рассказал ему ничего интересного, но поделился тем, что знал. Сказал, что омеги росли в приютах за городом, и что на самом деле их было очень мало. Он солгал, что знал некоторых омег с детства, но потом они исчезли. Он даже назвал имя Джонни, сказав, что потом увидел в газете фото, напомнившее ему о старом знакомом. Журналист внимательно выслушал его – то, что Филиппу казалось незначительным, для него было целым состоянием информации. Этот человек спросил, мог ли он отправиться в приют, на что Филипп ответил, что тот приют теперь закрыт. Потом, размышляя об этой встрече, Филипп пришел к выводу, что они оба получили достаточно информации. Все-таки он встретил журналиста не с пустыми руками и даже выдал ему часть правды. К тому же, журналист поделился с ним контактом человека, рассказавшего о миграции омег из Аммоса. Это было как раз то, что интересовало Филиппа больше всего – он хотел узнать, кому известно об омегах, приезжающих в Петрию отсюда. Каждый из этих омег, пусть даже в газете не было их имен и фотографий, был выходцем с одной из ферм, в этом не могло быть никаких сомнений. Это означало, что они были как-то связаны с Джонни – своим прошлым или будущим. Филипп потратил не меньше двух недель, чтобы добиться ответа от человека, с которым журналист сотрудничал для публикации своего последнего материала. Теперь он, правда, жаловался, что подготовил статью по данным, полученным от Филиппа, но не мог добиться разрешения на публикацию. Это уже совершенно не интересовало Филиппа. Его интересовал альфа, который, как оказалось, был страшно против того, что омеги из Аммоса продолжали прибывать в Петрию. – Я пытался говорить об этом с людьми сверху, но нигде не встретил поддержки, – говорил этот альфа. – Я знаю, как в вашей стране относятся к альфам и омегам, но я все же думаю, что они должны жить у себя. – А вам знаком омега с азиатской внешностью? Его зовут Джонни, но теперь он может представляться и именем Седжон, – сказал Филипп, уже теряя терпение. – Я видел его несколько раз. С него вся эта каша и заварилась, – сказал альфа. – Чего вы хотите от него? – Могу избавить вашу страну хотя бы от него. Возможно, тогда и поток омег прекратится, если уж во всем виноват Джонни, – сказал Филипп. – Правда, обещать ничего не могу. Просто я хочу вернуть его сюда. Понимаете ли, здесь мы были почти что супругами, но потом он сбежал от меня. Дальше разговор пошел проще. Конечно, возможно, не стоило выдавать такие подробности по телефону, но с некоторых пор Филиппу было просто все равно, что происходило с его жизнью. Он хотел только одного – чтобы Джонни вернулся к нему. Альфа пообещал следить за Джонни и сказать, когда можно устроить встречу. Филипп сказал ему, что они с Джонни неважно расстались, и поэтому вряд ли о встрече можно договориться обычным образом. Он намекнул, что хотел бы сделать все неожиданно, чтобы Джонни не мог отказаться. Он также пообещал, что не убьет Джонни, а просто заберет его обратно. – Но ведь он замужем, – возразил альфа. – Его муж не то чтобы большой человек, но все равно он довольно богат, да и постоянно ездит в вашу страну. – Проблему с браком можно решить при помощи развода. На самом деле здесь я не мог жениться на Джонни по определенным причинам, но даже так я считаю себя его единственным супругом. Наверняка этот идиот не вникал в детали законодательства Аммоса и не знал, что в действительности мужчина мог жениться на омеге. Пусть так. Филипп усыновил Джонни, и формально именно это отнимало у него возможность жениться на нем. Если бы не проклятый документ об усыновлении, который никак нельзя было аннулировать и стереть, он бы связал свою жизнь с Джонни уже давно, сделав это, даже если бы от него отказалась мать. А потом стало еще проще. В марте альфа позвонил и сказал, что видел Джонни. – Он носит ребенка. Я видел его в особой одежде, да и живот уже порядочно виден. Вам все еще нужен такой омега? Куда вы его возьмете с грузом? Вот это была новость. Филипп даже не мог представить чего-то такого. Он ведь все еще не был уверен, что Робби был альфой, хотя он и предполагал нечто подобное. Сейчас в этих догадках уже не было смысла, потому что навредить Робби уже не представлялось возможным – он уволился из «Шелка и стали», и деловые линии, ведшие к нему, прервались. Даже если бы Филипп раструбил на всех углах, что Робби был альфой, это уже ничего не могло решить – возможно, поднялась бы легкая волна сплетен, но даже она не докатилась бы до Робби. Тому было абсолютно все равно. Хотел бы и Филипп быть настолько неприкосновенным, чтобы его ничто не трогало. Однако он был сейчас на своем месте, и оно, по чести признать, не особо его привлекало. Оно было сложным и неприятным, и Филипп меньше всего сейчас хотел быть собой – тем, кто не мог оплодотворить Джонни, не мог сделать его своим и привязать к себе. Если бы он только мог сделать это, если бы его чертов член был годен на то, чтобы зародить жизнь внутри Джонни, тогда у них бы не было таких проблем. Тогда Джонни не носил бы ребенка другого человека прямо сейчас. Это было больно. То, чего никогда не могло быть у Филиппа, было у Робби прямо сейчас. Законный брак, ребенок, любовь Джонни, возможность касаться его, смотреть на него, целовать его. Видеть, как растет живот, держать руку на его груди. Почему жизнь так несправедлива? Ему всегда хотелось знать, что он сделал не так. Джонни три года изводил его своими капризами и тайнами, и Филипп терпел все это. Конечно, у них не все и не всегда шло гладко, иногда Филипп переходил черту и поднимал на него руку, но ведь было и хорошее. Ради чего Филипп сдерживался целыми неделями и не делал с ним почти ничего? А если он и позволял себе что-то, этого всегда было недостаточно, но он продолжал отказывать себе и не принуждал Джонни к тому, к чему он не был готов. Разве он не заслужил хотя бы благодарности? Филипп понимал, что был жалок в своих терзаниях и тоскливых мыслях, но он ничего не мог с собой поделать. И тогда, в одну из весенних ночей он пришел к выводу, что беременность Джонни давала ему шанс, которого до этого никогда не было. Что если оставить все в силе и довести дело до конца? Можно украсть Джонни из Петрии, вернуть его сюда, позволить ему родить, а затем отделить от него ребенка, чтобы он рос в другом месте. Нет, не в приюте – просто в другом доме, под надзором хорошей няни. Тогда Джонни никогда не сбежит и никуда не уйдет, он останется здесь ради ребенка. Ради своей крови и плоти он даже разведется с Робби и поклянется в любви, если Филипп этого потребует. * Нейту пришлось несладко – Колетт несколько раз хотела втащить его в дом, и он только чудовищными усилиями уговаривал ее остаться на улице. Конечно, это должно было быть подозрительно, но зато он увидел мальчиков и даже успел их посчитать. Он запомнил некоторых из них, и когда он описывал их внешность словесно, Артур вспоминал малышей, которых оставил на ферме, когда уезжал с Томасом. Потом Нейт и Гаспар уехали в Петрию вместе с тремя последними омегами с фермы Фелиции, а Алоис остался в доме. Алоис попросил дать ему всего один день, чтобы немного отойти от посещения фермы, но Гаспар сказал, что он мог остаться и подольше – до момента, пока он сам вернется из Петрии вместе с Нейтом. Артур понимал боль, которую испытывал Алоис, хотя ему также было ясно, что их переживания, очевидно, были разными по своей сути и причинам. Проводив Гаспара и Нейта, они остались только вдвоем, и тогда Алоис спросил, как долго Артур и Джонни восстанавливались после поездки на свою родную ферму. Артур и до этого знал, что поездка на ферму Колетт далась Алоису непросто, но теперь он подумал, что было бы неплохо разговорить его, чтобы узнать, что там в действительности произошло. Подумалось также, что Гаспар, должно быть, совсем сходил с ума, пока Артур молчал и страдал, не поднимаясь с постели. Алоис хотя бы ходил по дому и разговаривал. – У вас с вашей Няней были другие отношения, – сказал Алоис, сидя в кресле в гостиной. – Но все равно я пока что не могу показаться на глаза ребятам. Там сейчас только те, кто знал Колетт. Кроме Реджи, конечно. Я не хочу, чтобы они спрашивали, что случилось. Артур сидел и молчал, ожидая, когда он продолжит. Сразу после возвращения с фермы он осмотрел Алоиса, помогая ему переодеться и умыться – тогда он заметил, что ничего плохого с Алоисом не произошло, потому что его кожа была ровной, без синяков и царапин. Тетрадь была передана Гаспару, и он в тот же вечер отвез ее к Расселу, чтобы тот отпечатал разрешения на работу для каждого омеги – это было нужно на случай неожиданной проверки. Утром Рассел позвонил и отчитался о том, что все документы были готовы, и Гаспар сразу же забрал их, чтобы внести в списки отдела кадров. Теперь можно было хотя бы немного успокоиться – все проживавшие на территории завода омеги были вписаны своими настоящими именами в реестр работников Гаспара. С этого дня они также могли начать восстанавливать паспорта, потому что полные имена и даты рождения были восстановлены. Но что пришлось сделать Алоису, чтобы достать эту тетрадь? – Я тоже ничего не рассказал Митчеллу и остальным, – сказал Артур, подождав некоторое время. – Но то, что там происходило, знает Джонни. Теперь, правда и Гаспар с Робби тоже. Мне этого достаточно. – А Джонни… он какой? – неожиданно спросил Алоис. – Реджи говорит, что это солнечный ребенок. Разве покупатель его не погасил? Когда-то Артур тоже боялся этого – что Джонни погасят как свечу, растерев фитиль меж пальцами. Он даже говорил об этом Гаспару. Откуда-то он знал, что людям нравится портить хорошее и чистое – им нравится забирать себе и делать это так, чтобы больше никому другому ничего не осталось. Если есть красивый цветок, надо его сорвать или растоптать, потому что так воспоминания о его красоте останутся только у увидевшего его первым, а остальные уже никогда не узнают, каким он был. Филипп, кажется, пробовал не растоптать, а сжевать этот цветок. Но Джонни оказался покрепче, чем любой мог представить, и ничего у Филиппа не получилось. – Покупатель у него не совсем хороший человек, – ответил Артур. – Он, наверное, любил Джонни. Может, и сейчас любит. Если сравнивать с тем, что происходило со мной или с тобой, то этот человек не был чрезмерно жестоким, но лишь одно это не делает его хорошим. – Но чего он хотел? Человек, который купил меня, хотел, чтобы я ублажал его в любое время дня и ночи, но потом, когда я ему наскучил, он просто отправил меня к Сторожу. Я прожил с ним несколько лет. – Тот человек… он хотел, чтобы Джонни видел только его, чтобы жил только им. Не знаю, зачем ему это понадобилось. Не думаю, что он хотел только лишь секса. Он хотел стать для Джонни кем-то особенным. – И стал, получается, только не таким особенным, как хотелось бы, – ухмыльнулся Алоис. – Просто я вчера думал о Джонни и тебе. О вас все говорят, что вы были необычными, и много чего умели и делали такого, что другим было не под силу. Верилось с трудом. Что такого они делали? – Я думаю… тебя я уже знаю, и знаю, насколько ты сильный, – продолжил Алоис, прижимаясь к спинке кресла и закрывая глаза. – Хотелось бы и Джонни когда-то увидеть. Потому что мне кажется, что я не выдержу. Я просто не выдержу. Но ведь вы же как-то выдержали это, когда отняли тетрадь у своей Няни, а я знаю, как сильно вы ее боялись и любили. – Боимся и любим, – улыбнулся Артур. – До сих пор. – Я прошу прощения, но она человек с гнильцой. Только побывав на ферме у Колетт, я понял, что без гнильцы этим делом не заняться – не взять омег выращивать как скот. Я-то все думал, что нам повезло, что Колетт над нами так не издевалась и молитвами не изводила, но она все равно отвратительная. – Можно любить и отвратительного человека, зная при этом, что он такой и ничего не отрицая, – ответил Артур, признаваясь и самому себе в том, что даже если и не прощал Няню, то все равно продолжал питать к ней то чувство, какое дети имеют к родителям. – Джонни сегодня позвонит. Хочешь поговорить с ним? Алоис открыл глаза и посмотрел на него – он точно не ожидал такого предложения. – Хочу, – ответил он. * В назначенный час Джонни уселся рядом с телефоном и принялся набирать знакомый номер. Теперь у него было уже пять разных комбинезонов, и два из них предназначались для дома – в них он мог суетиться по хозяйству, отдыхать и просто выходить во двор, если вдруг хотелось проветриться. Впервые увидев его в комбинезоне, Тим чуть было не выронил коробку с печеньем, которую хотел поставить на прилавок, а потом долго умилялся и ворковал над ним, пока Робби не сказал ему заканчивать с этим. Джонни смущался от любого внимания, потому что теперь каждый встречный видел его живот и знал, что он ждал ребенка. Иногда, когда он сидел на уроке, в животе ощущалось движение, и он опускал лицо, чтобы скрыть свою улыбку. Еще месяц назад он совсем не умел различать эти движения, а только полагал, что в животе ходил воздух, который никак не мог выйти наружу. Если такое случалось в школе, Джонни начинал бояться, что воздух попросится из него, и он не сумеет сдержаться, но потом доктор сказал, что такие ощущения – скорее всего, шевеления малыша. И вот, настал момент, когда они лежали рядом на постели, и Робби держал ладонь на его животе, а Джонни опять беспокоился из-за пузырей воздуха и молился, чтобы ничего не случилось. Робби тогда прижал ладонь к его животу поплотнее, а потом посмотрел на него и сказал, что чувствовал, как пинался малыш. – Точно? – удивился Джонни. – Конечно, – уверенно кивнул Робби. – Он бил ножкой или ручкой как раз напротив моей ладони. В следующий раз они принимали душ, когда Джонни все увидел сам – он вначале почувствовал, а потом и проследил взглядом, как по животу прошла линия движения, будто что-то слегка выпирало изнутри. Он застыл, держа мыло в руках и глядя на собственный живот. Робби тут же обратил на это внимание, после чего движение повторилось – словно специально для него. Это было удивительно – можно было увидеть ребенка даже до его рождения. Джонни казалось, что он прямо видел малыша в этот момент. Теперь такие движения становились привычными, и ощущения менялись – больше не казалось, что внутри скользили пузыри воздуха. Скорее, теперь было похоже, будто в животе что-то плавало. Сейчас Джонни почти привык к этому чувству, но все равно воспринимал это как нечто удивительное, заставлявшее ждать появления ребенка с еще большим нетерпением. Хотелось увидеть его – притронуться к ножкам, толкавшим его изнутри, взять в руки крошечные ладошки, поцеловать в лоб. С каждым следующим днем ощущения приносили с собой все большее осознание, и Джонни все отчетливее понимал, что их с Робби жизнь полностью изменилась. Когда Артур спрашивал его об этом, Джонни все честно выкладывал, умалчивая только о своих сожалениях. Джонни жалел, что Артур этого не чувствует и вряд ли когда-то ощутит. Артур все и так понимал – он каждый раз заверял его, что в его жизни было достаточно прекрасных впечатлений. Такие разговоры были успокаивающими и обнадеживающими, хотелось скорее встретиться с Артуром вновь. Правда, сегодняшний разговор был немного другим. – Сейчас рядом со мной находится Алоис, – сказал Артур сразу после приветствия. – Можно с ним познакомиться? – сразу же спросил Джонни. Он был уверен, что Алоис – удивительный и очень сильный человек, который взял на себя смелость отправиться за тетрадью в одиночку и вообще многое делал для всех ребят, живших с ним. – Конечно, – ответил Артур. – Мы только этого и ждем в течение последнего часа. Трубка перешла в руки Алоиса, и до Джонни долетели первые слова. – Здравствуй, это Алоис. – Здравствуй, меня зовут Джонни. Все зовут меня Джонни, но на самом деле я Седжон. Ты можешь называть меня, как тебе больше нравится. – Тогда и ты можешь называть меня Луисом, если тебе так больше нравится, – ответил Алоис, голос которого звучал серьезно и спокойно. – Артур, ты, кстати, тоже можешь звать меня Луисом. Сзади раздался приглушенный голос Артура: – Спасибо. Я все же буду звать тебя Алоисом. Красивое имя. Джонни был с ним согласен – он тоже собирался обращаться к Алоису, называя именем, данным при рождении. – Джонни, я хотел спросить, – после недолгой паузы начал Алоис. – Ты часто вспоминаешь ферму и все, что там было? Ты простил человека, купившего тебя? Ты простил людей, сломавших твою жизнь? Вопросы были такими неожиданными, что Джонни даже не сразу их понял. Он уселся поудобнее, поправляя подушку под своей спиной. – В последнее время я уже не чувствую злости, – ответил он. – Наверное, потому что в жизни много чего нового появилось, и старые места заполнились. Если их не заполнять, тогда обида будет с тобой вечно. Но было время, когда я очень сильно злился, и думал, что если увижу этих людей хоть еще раз, то все им выскажу. – Я тоже злюсь, – сказал Алоис. – Но думаю, что никогда не хотел бы видеть их. Ни покупателя, ни клиентов с фермы Сторожа, ни Колетт. Если увижу ее хоть раз, то, наверное, убью. – Почему? Чтобы убить, нужна причина. Я вот злюсь, потому что нас обманывали много дней подряд. Каждый день говорили о скверне, и ни разу не передумали, – честно признался Джонни. – Я думаю, что каждый из нас приходит, в конечном счете, к тому, к чему шел долгое время. Они шли к обману и ненависти каждый день, изо дня в день. Именно это они и должны получить. В трубке послышался тихий смех, и Джонни приподнял брови, удивляясь. Что смешного он сейчас сказал? – Пожалуйста, не обижайся, я смеюсь не над твоими словами, а над тем, как они похожи на то, что думаю я, – объяснил Алоис. – Меня и всех остальных тоже каждый день обманывали. Просто дело тут уже даже не в скверне. Точнее, в ней тоже, но теперь меня она уже так не задевает. И Алоис рассказал то, что произошло с ним, когда он оказался на ферме. Джонни не знал, было ли это известно Артуру, но сейчас это было и неважно – история с Феликсом была такой гнусной, что в нее верилось с трудом. Казалось бы, они пережили уже слишком много плохого, и с ними происходили вещи, которые других могли полностью сбить с ног, но даже для них эта правда с Феликсом и Колетт была слишком тяжелой. Именно сейчас, выслушивая Алоиса и стараясь представить все, что тот переживал, Джонни вдруг очень точно осознал, что никогда не поступил бы так, как это сделали Фелиция и Колетт. Он никогда не причинил бы другим детям боль во имя спасения своего ребенка. – В этом мире каждый сам за себя, получается? И пойти можно на любую подлость? – горько смеялся Алоис, заканчивая свой рассказ. – Я боюсь, что стану совершеннейшей мерзостью, как и они. Ощущение, будто эту заразу подхватил, пока говорил с Феликсом. – Ничего ты не подхватил, – улыбнулся Джонни. – Утешайся тем, что ты пойдешь вперед. Со временем, когда ты наполнишь свою жизнь другими, более важными и интересными вещами, Колетт и Феликс станут для тебя не так уж и важны. Ты не забудешь их, но станешь думать, что жизнь можно тратить с большей пользой, нежели сидеть и думать об их подлости. Это будет лучшая месть из всех возможных. Алоис немного помолчал, и Джонни не стал заполнять эту тишину другими словами – ему было интересно, что скажут с той стороны. Может быть, Алоис передаст трубку Артуру или просто попрощается? – Джонни, – наконец, вернулся Алоис, – а ты злючка. – Не без этого, – рассмеялся Джонни. – Я хочу тебя увидеть. – И я хочу увидеть тебя. Мы увидимся, – уверенно сказал Джонни, продолжая широко улыбаться. – А знаешь, чья это заслуга? Твоя. Мы встретимся, потому что ты вернул себе свое имя и дату рождения, у тебя будет паспорт, и ты пересечешь границу. И мы встретимся со всеми вами. * Где-то в Петрии, наслаждаясь весенним солнцем, жил Джонни. Тот самый Джонни, которого Филипп увидел много лет назад, сразу же сказав себе, что этот мальчик принадлежит ему. Джонни носил ребенка и наверняка подбирал ему вещи, присматривал кроватку. Лежал по ночам рядом с Робби, целовал его и говорил слова любви, которых никогда не слышал от него Филипп. Филипп лежал в своей постели, впервые думая об этом почти без боли. Надежда почти все решает и меняет для человека, и он понимал, что теперь мог о многом уже не беспокоиться. Он решил для себя все, и понял, что Джонни, забеременев, вырыл себе могилу своими чудными милыми ладошками. Этот ребенок – знак, которого Филипп ждал несколько месяцев и чуть не упустил из-за своей глупой грусти. Ребенок, которого Филипп не продаст никому другому и не отдаст основателю приюта, хотя тот уже интересовался судьбой малыша. Нет. Нет, все будет иначе. Пусть еще ничего не готово – дверь открыта, и Филипп собирался воспользоваться этим. Остальное было уже не так уж и важно.