Джонни и Артур

Май 1949 Учитель Скотт сообщил, что издатель заинтересован в сказках Артура. На это было несколько причин. Во-первых, сказки были написаны очень красиво, хотя и требовали помощи редактора. Во-вторых, сказок было не очень много, что позволяло издать книгу в мягком переплете. В-третьих, издателю, конечно, очень хотелось стать первым, кто опубликует книгу омеги из Аммоса. Еще полгода назад никто и думать не смел, что в Аммосе вообще есть омеги. – Сейчас в политической среде неспокойно, – сказал учитель Скотт, когда они сидели в библиотеке вместе с Робби. – После тех статей, что были опубликованы в газете, люди стали очень интересоваться омегами из Аммоса, и в результате пошли разговоры о том, что альфы и омеги, как оказалось, там остались. Значит, есть смысл вернуть санкции. Конечно, всерьез об этом уже никто не задумывается, но повод для волнений имеется. То есть… теперь есть, чем шантажировать правительство Аммоса, понимаете? Если там есть омеги, и они бегут в другую страну от плохой жизни, значит, притеснения продолжаются, и все добропорядочные страны, вроде, должны вернуть ограничения. На радио то и дело поднимаются разговоры, всем становится интересна эта тема. На этом фоне любопытство растет еще быстрее, и сейчас если издать книгу авторства Артура, ее раскупят в мгновение ока. Они внимательно выслушали его и пообещали спросить разрешения у Артура. Дело становилось совсем уж невероятным. Если бы несколько недель назад кто-то сказал Джонни, что книгу Артура захотят издать, он бы никогда не поверил. А если бы такие новости появились год назад, когда он даже не знал, где был Артур, и умел ли он читать, это показалось бы жутким розыгрышем. – А правильно ли будет пользоваться этим? – сомневаясь, спросил Джонни, когда они возвращались домой. – Я бы хотел, чтобы люди читали сказки Артура не потому, что им любопытно как живут омеги в Аммосе, а потому, что им интересна его работа. Робби, державший его под локоть, объяснил: – Артура никто пока не знает, поэтому его книги не будут покупать просто так. Это как с теми портмоне, которые шьют ребята из общежития – пока люди не знали, что товар действительно качественный, они ничем не интересовались и даже не думали покупать. Сколько нам потребовалось ждать, чтобы дело пошло? Зато сейчас даже те ребята, что перебрались в Петрию, могут шить из кожи и продавать обложки, мешочки и кошельки в нашем магазине. Это все равно, что пытаться сдвинуть тяжелый камень – поначалу нужно приложить много усилий, едва не надорваться. Потом он покатится сам, но это будет далеко не сразу. Со сказками все еще сложнее. Так что я думаю, что идея показать сказки Артура с разумной рекламой – это хорошо. Но конечно, решать будем не мы, и нас, к счастью, никто не торопит. – Для начала нужно подготовиться к экзаменам, а потом уже разбираться с изданием сказок, – согласился Джонни. Приближалась пора последних экзаменов в этом учебном году, и Джонни ездил на ферму с особым чувством, поскольку теперь они подытоживали все, что сумели узнать и изучить за прошедшие месяцы, чтобы потом отправиться в школу и проверить, насколько хорошо была проведена эта работа. Учитель из школы, который был привлечен к работе в «Одуванчике», все еще отказывался приезжать на ферму, поскольку у него было слишком много дел в городе, и Митчелл, Феб и Дин должны были подготовиться сами, а потом просто поехать и сдать экзамены в конце месяца, чтобы получить разрешение на перевод в следующий класс. Джонни, конечно, не мог их в этом оставить. В его школе тоже шла пора подготовки к экзаменам, и он видел, как учитель Скотт справлялся с этим – он повторял весь пройденный материал, внимательно выслушивал все вопросы, по три раза обсуждал каждое упражнение. Сидя на уроках, Джонни очень жалел, что не мог помочь Митчеллу, Фебу и Дину хотя бы разок посидеть на таком уроке. На ферме шла жаркая пора работы, и отрывать их от дел надолго было просто неумно. Беспокоило и другое – доктор рассчитал дату родов, и теперь ездить к нему нужно было каждую неделю. Конечно, Джонни предпочел бы сидеть в это время дома – у него было все меньше сил, и он уже совсем не занимался домашними делами, поскольку Робби нанял для этого человека – к ним приходила женщина, которая наводила порядок, стирала и занималась приготовлением еды. Иногда она оставалась, чтобы поболтать с ним – она воспитывала двух дочерей, и имела хороший опыт, которым делилась с Джонни. – Я знаю, что омеги рожают почти так же, как и мы, разница только в том, что должны делать доктора, – сказала она. – Но самое главное – будь подвижным. Даже если не хочется гулять, все равно выходи хотя бы иногда. Ненадолго. Пусть даже на полчасика. Прогулок хватало – Джонни постоянно куда-то ездил, и Робби очень за него волновался. Комбинезон теперь смотрелся совсем потешно – когда Джонни ловил свое отражение в витринах, ему становилось очень смешно. Он выглядел как настоящий карапуз, который еле-еле передвигался. Комбинезонов теперь было много, и Джонни мог позволить себе выбирать, так что в очередной день, собираясь на ферму, он надел свой любимый темно-синий, без пояса, но с большим карманом впереди – там можно было держать деньги и всякую мелочь. К этому комбинезону полагался бирюзовый беретик, который Робби очень любил – он считал, что в нем Джонни выглядел особенно умилительно. Оставалось дождаться возвращения Робби, чтобы вместе поехать к ребятам, подготовиться к экзаменам и вернуться, и Джонни был в прекрасном настроении. Робби редко опаздывал, а если такое и случалось, то это было нормально, поскольку на ферме их ждали в любом случае. Конечно, срывать сроки было неудобно, потому что у ребят и так было полно работы, но выбирать не приходилось – Робби и сам трудился в магазине. Теперь он даже не заходил в бар, и Рэймонд справлялся сам. Через полчаса Робби позвонил и сказал, что не мог сейчас покинуть магазин. – У меня большая проверка, первая за все время работы магазина, так что сбегать нельзя, – сказал он. – Сегодня придется пропустить занятия на ферме. – Я могу съездить и сам, – сказал Джонни. – Нет, не можешь, – очень строго сказал Робби. – Ты ходишь последний месяц, тебе нельзя сейчас быть одному. – Но я же сижу дома один, – возмутился Джонни. – Нет, – еще раз сказал Робби. – Даже не думай. Если ты сегодня выйдешь сам, вечером мы с тобой очень крупно поссоримся. – Да все будет хорошо! – уже начиная сердиться, сказал Джонни. – Ты не должен злиться из-за этого! Приближаются экзамены, я не могу сейчас их оставить. Это все, что я вообще могу для кого-то сейчас сделать, как я вообще… я не могу думать только о себе. – Вот конкретно сейчас ты как раз думаешь только о себе. Думай о ребенке тоже. Что угодно может случиться по дороге. – Робби… я ведь ездил на ферму много раз. Очень много раз. Что случится? А вечером ты меня заберешь. – Нет. Договориться не удалось, и Джонни знал, что Робби не шутил. Он понимал, что Робби действительно устроит скандал вечером, когда узнает, что он все-таки уехал сам. Скорее всего, он уже приедет на ферму, будучи сердитым и возмущенным, но Джонни правда не мог усидеть на месте. * Оставлять Джонни одного было рискованно, и Робби почти сразу позвонил Рэймонду, чтобы тот забрал Джонни из дома и отвез на ферму, если тому так невтерпеж. В последние дни Робби, бывало, так злился на Джонни, что был готов запереть его в квартире и вообще никуда не выпускать. Он не делал этого только потому, что этим же самым занимался Филипп, на чем и погорел. Джонни нельзя было держать взаперти, он бы не погас от заточения, но при этом точно изменил бы свое отношение ко всему, и в первую очередь, к семейной жизни. Инстинкты обострялись, и Робби с каждым днем испытывал постоянно усиливавшееся желание постоянно быть рядом с Джонни. Это было очень похоже на то, что происходило во время гона, когда он запрещал Джонни закрывать за собой двери, чтобы всегда иметь возможность подойти, посмотреть и прикоснуться. Теперь он регулярно принимал препараты, чтобы заглушать гон, но ощущения все равно были не из приятных – хотелось усадить Джонни рядом и связать, чтобы никуда не убежал. Рэймонд, сразу понявший, что дело было серьезным, даже не стал ни о чем спрашивать и без разговоров отправился к квартире, чтобы забрать Джонни и вместе поехать куда нужно. Он еще не бывал на ферме, и поэтому, как потом признался, даже хотел туда наведаться, чтобы посмотреть, где жил Митчелл. Однако когда он добрался до квартиры, Джонни там уже не было. Убедившись, что квартира была пустой, Рэймонд сразу же позвонил Робби из магазина Тима, и в ответ Робби разразился таким потоком ругательств, что Рэймонд предложил ему немного остыть и только потом действовать. Хорошо еще, комиссия к этому времени успела уехать, иначе бы Робби оштрафовали просто из вредности за неподобающее поведение в присутствии уполномоченных лиц. Верилось с трудом – Джонни решил в одиночку отправиться на ферму, будучи при этом на последнем месяце беременности. О чем он вообще думал? Робби решил, что когда найдет его, то просто шкуру спустит – разумеется, не буквально. Он был действительно зол, и даже не представлял, что мог бы сделать, добравшись до Джонни прямо сейчас. В таком состоянии он закрыл магазин и отправился на станцию, чтобы сесть на поезд. Хорошо еще, что был подходящий рейс, и можно было не переживать. Машину брать он не стал, поскольку живот у Джонни был сейчас просто огромным, и это накладывало большие обязательства – следовало внимательнее относиться к каждой мелочи. Они планировали прокатиться на машине в ближайший месяц только один раз – когда придет время рожать. Тогда тряска уже будет не важна. Пребывая в гневе, но уже немного остыв, Робби приехал на ферму, где его ожидали самые невероятные и пугающие новости – Джонни до фермы не доехал. Его здесь вообще не видели. Он не приезжал и не показывался. Гай, который теперь жил на ферме постоянно, сразу же сказал, что нужно отправиться на поиски и обыскать всю дорогу от дома до станции, заглянуть на почту и спросить, не доходил ли до них омега. От мысли, что он мог пропустить по пути что-то важное, становилось страшно. Весь гнев, державший Робби в течение последнего часа, мигом улетучился – он понял, что, ослепленный своей яростью, мог не увидеть что-то важное по дороге. Что если Джонни упал и нуждался в помощи, а Робби пробежал мимо и не заметил? Нет, это невозможно! Такого просто не может быть. А если ему стало плохо в поезде? Нашлись ли там добрые люди, которые помогли бы ему в такой момент? Поиски не дали никаких результатов – на почте Джонни не видели, по дороге не удалось обнаружить ни одного следа. Зато на станции сообщили, что беременный омега в синем комбинезоне и красивом берете действительно сошел с поезда в соответствовавшее условиям запроса время. Он был в хорошем настроении, по его виду нельзя было сказать, что он плохо себя чувствовал. Значит, Джонни был здесь? Митчелл сразу же отправился на почту, чтобы позвонить в полицию – ближайшее отделение находилось далековато, поэтому время было дорого. Все, кто был на ферме, отправились на поиски. Это продолжалось до поздней ночи – когда приехала полиция, Робби забрали, чтобы опросить и выяснить содержание последнего разговора. Потом его отвезли к квартире, чтобы проверить все вещи и документы – это было необходимо, чтобы исключить возможность побега. Робби твердил, что Джонни никуда не мог сбежать, но полиция просто выполняла свою работу. Ребята искали Джонни по всей округе до поздней ночи, и только на следующий день к ним присоединились полицейские. Робби сообщили, что если бы пропавший омега не был беременным, поиски начались бы значительно позже, но теперь, когда счет шел на часы, к работе приступили почти сразу. Почти сразу? Робби сходил с ума каждую секунду этого ожидания, он метался по дороге, он десятки раз прошел путь от станции до фермы. Ему казалось, что Джонни мог выйти из-за любого поворота – и пусть он прошел этой дорогой так много раз, это ощущение не слабело. Казалось, что сейчас, вот прямо сейчас, когда он будет проходить мимо этих кустов или деревьев, из-за них выйдет Джонни и скажет: «Ну, что ты, дурашка, я ведь просто ненадолго сошел с дороги». Он не совсем помнил, как звонил в Аммос и говорил о случившемся – уже гораздо позднее, ночью какого-то дня – наверное, второго после исчезновения Джонни он говорил об этом с Митчеллом, и тот сказал, что Робби сам сообщил Артуру о том, что Джонни пропал. – Ты сказал, что это дело рук Филиппа, – сказал Митчелл. – Но я не знаю, насколько же нужно быть сумасшедшим, чтобы украсть человека в другой стране. – Если бы меня выпустили из страны, я бы мигом выбил из Филиппа всю правду, – сказал Робби. У еды не было вкуса, и все чувства притупились – казалось, что все силы стеклись в слух и зрение, которые Робби напрягал непрерывно. Он не спал с тех пор, как потерял Джонни, и чувствовал себя так, словно мог протянуть еще столько же или даже больше. – Тебе запретили уезжать из Петрии до конца недели, – напомнил Митчелл. – Но в Аммос могу поехать я. – Нет, мы увезли вас оттуда не для того, чтобы вы возвращались. Джонни не хочет этого, – ответил Робби. – Я ценю твое предложение, но не могу его принять. Когда наступит конец недели, я сам отправлюсь в Аммос. Мне нужно встретиться с Филиппом. Полиция действительно запретила Робби действовать самостоятельно и выезжать за границу, хотя он сразу же рассказал о своих подозрениях насчет Филиппа. Однако вариант с похищением человеком из-за границы не был воспринят всерьез, и в полиции сказали ждать, пока они проработают все другие варианты. Робби должен был оставаться в Петрии еще несколько дней, чтобы быть в пределах досягаемости на случай, если выяснятся какие-то детали или появятся вопросы. Кроме того, за ним также следили, поскольку, как выяснилось, в подобных делах супруг также автоматически считался подозреваемым. * Он обломал ногти, пока пытался вырваться и убежать – было три попытки. По крайней мере, Джонни столько запомнил. Теперь он лежал на боку на заднем сидении машины и осторожно шевелил руками, связанными за спиной. За рулем был высокий мужчина, точно не альфа – Джонни не чувствовал от него совершенно никаких запахов, хотя сейчас стал очень четко различать даже самые легкие нотки, окрашивавшие воздух. Этому мужчине неплохо досталось – Джонни разукрасил его лицо и оставил глубокие царапины на шее. Рядом сидел еще один. Тоже мужчина. Ему Джонни вцепился в глаз. Не совсем в глаз – чуть ниже, во внутреннюю сторону нижнего века. Кажется, даже пошла кровь. Теперь он сидел с повязкой. Он слышал, как они кричали друг другу: «Осторожнее с животом, он сказал, что ребенка нужно сохранить любой ценой!» Но, похоже, сам Джонни был не очень аккуратен, а связанные за спиной руки не позволяли понять, все ли было в порядке с малышом – он даже не мог прикоснуться к животу. Его ударили по голове несколько раз, прежде чем он отключился, и сейчас его немного тошнило. – Как ты там? – к нему повернулся как раз тот, кому он чуть не выколол глаз. – Если я ослепну, заберу глаз у твоего ребенка, понял? Конечно, это были пустые угрозы, да и звучало все так, будто этот человек старался припугнуть какого-то несмышленыша. Джонни закрыл глаза и затаил дыхание. Очень хотелось проснуться, но именно сейчас он как никогда точно понимал, что проснуться от этого кошмара было нельзя. Это было просто невозможно. – Вас Филипп подослал? – спросил он, с трудом шевеля языком. – Мы едем в Аммос? А через границу как перейдем? У меня нет с собой паспорта. – Какой грамотный, – улыбнулся тот, что был за рулем. – Мы знаем путь, по которому переходят без паспорта. И знаешь, в твоем-то положении уже нужно везде ходить с документами и медицинской картой. Не вздумай рожать у меня на заднем сидении, у меня нет пеленок. – В машине я могу родить, – сказал Джонни. – Потому что трясет очень. – Роди уже где-нибудь после границы, – ответил водитель. – Надо было и рот тебе завязать. Но как куколка ты весьма ничего. Если после родов не испортишься, заказчик не пожалеет. Больше говорить не было смысла. Голова лопалась от размышлений и чувств – от злости на себя за свое упрямство, от досады, от страха за Робби и малыша. Экзамен теперь уже не казался таким важным, и все было крошечным и незначительным в сравнении с ребенком и Робби. Джонни зажмурился и сжал зубы. Нет. Все не так. В нормальном мире, в нормальной жизни человеку не нужно выбирать между благополучием семьи и успешно сданными экзаменами, причем даже не своими. Никого не ставят перед таким выбором, это просто глупо. Он поступил неправильно и самолюбиво, но он не заслужил этого – чтобы его, как соломенное чучело схватили и бросили в машину, связав руки. Упрямство, с которым он выехал из дома, чтобы добраться до фермы в одиночку – не такой большой грех, чтобы так за него расплачиваться. – Везите меня к Филиппу, – прижимаясь головой к сидению, вполголоса сказал он. – И развяжите мне руки, потому что я не собираюсь никуда убегать. – А малыш горячий и гордый, – одобрительно кивнул тот, что был за рулем. – Филипп или как там его – он ждет тебя. И я не думаю, что его остановит твой живот, так что готовься к теплой встрече. Он ничего не просил тебе передавать, потому что вы и так встретитесь, но знаешь, я бы на твоем месте вспомнил, что там врач говорил о сексе во время беременности. Вот тогда и поплачешь. Джонни чувствовал, как постепенно внутри поднималась злость на Филиппа, и это чувство было таким сильным и всепоглощающим, что исчез даже страх за себя, и слова о возможном изнасиловании не казались пугающими. За то, что он не дождался Робби и поехал на ферму, можно было назначить другое наказание. Ссора с Робби или выговор от доктора – это было бы разумно, Джонни не стал бы жаловаться, даже если бы ему пришлось выслушать много неприятного. Даже если бы Робби накричал на него, чего он не делал в течение всех последних месяцев – даже это было бы нормальным. Но не то, что происходило сейчас. Наверное, Робби сходил с ума. Чем он занимался? О чем думал? Джонни пытался не думать о нем, потому что прямо сейчас не мог ничего изменить, и было бы куда полезнее обратить свои мысли к чему-то другому. Тяжело было думать о будущем, когда оно зияло неизвестностью, но Джонни решил, что прямо сейчас стоило понять, чему посвятить себя в первую очередь. Связаться с Робби. Связаться хоть каким-то образом и дать знать, что он жив, и малыш, по всей видимости, тоже. Это главное, что нужно сделать сразу после того, как появится хоть какая-то ясность. Потом следует понять, в каких условиях ему предстоит рожать. Договориться о чем-то. Например, о чистой воде – чтобы там, где он будет находиться, была чистая вода. А еще нужно уже поговорить с Филиппом – постараться вытрясти из него правду, которая пусть и бесполезна, но важна настолько, что привела к похищению. Джонни понимал, что уже ничего не мог изменить, но сейчас, прожив в Петрии среди других людей не один месяц, ощутив себя равным каждому, кого видел, он понимал, что имел право знать, почему Филипп держал его взаперти, чего хотел от него. Любви? Смешно. Никакой любви между ними не было. Просто секса? Глупо. Обычный секс нравится людям, но не настолько, чтобы становиться преступником ради этого. А Филипп стал преступником не прямо сейчас, когда подговорил этих людей забрать Джонни – он встал на этот ужасный путь гораздо раньше, когда купил его. Определив для себя порядок целей, Джонни немного успокоился и уснул. Возможно, на его месте любой другой человек боялся бы больше, но его выручало то, что он прекрасно знал, кто стоял за похищением. Он худо-бедно знал Филиппа и хотя не ожидал от него ничего хорошего, по крайней мере, был знаком с тем, что делал этот человек. Джонни знал, насколько тяжелым был его кулак. Ему также было известно, что Филипп действительно мог его изнасиловать. Нет, он не считал побои и насилие пустяками, но сейчас его переполняла злость, и он знал точно, что все, в чем его собирался обвинить Филипп при встрече – все это было полной бессмыслицей. Физическая боль и чувство унижения и использованности – все это было страшным, но ранило не так глубоко, как вина, которую Филипп вкладывал в него, постоянно повторяя, что Джонни сам его вынуждал поступать по-скотски. Сейчас Джонни был уже совсем другим и понимал, как это было трусливо со стороны Филиппа. Сейчас он был уверен, что ни за что не позволит ранить себя этим же самым чувством вновь. В его голове постоянно возникали мысли об Артуре и других ребятах, и Джонни надеялся, что они о его исчезновении ничего не узнают. С другой стороны, Митчелл, Феб и Дин уж точно все понимали, поскольку он пропал как раз по дороге на ферму. А если знают они, то будет знать и Артур. Джонни со своим упрямством успел расстроить всех, кого любил. Нужно было слушаться Робби и сидеть дома. Хотя бы сегодня. Он не помнил, сколько часов занимала дорога до границы, и сейчас, когда не было возможности сверить время, казалось, что эта поездка была бесконечной. Кроме того, его вполне могли везти совершенно другой дорогой, чтобы пересечь границу там, где не было пропускного пункта. Джонни лежал и считал, сколько раз за это время они успели пересечься с другими машинами. Всего пять раз. Дорога была пустынной и тихой. Пить хотелось просто невыносимо, но он ничего не просил. К ночи мужчина, которому он повредил глаз, совсем сник – видимо, рана болела сильнее, чем вначале. В такой ситуации просить воды или чего-либо вообще было просто неразумно. Джонни не просился даже в туалет, хотя это ему тоже было очень нужно. Он очень боялся, что не выдержит и напрудит в штаны, тем более, что к ночи машину стало чаще встряхивать на дороге, и каждый раз, когда он подпрыгивал на сидении, казалось, что его мочевой пузырь просто не выдержит. Поскорее бы все закончилось. Можно было бы высунуться из окна и попросить о помощи – Джонни подумал, что когда услышит звук приближающегося автомобиля, это станет возможным. Однако как только он попытался сесть, водитель сразу же приказал ему вернуться в прежнее положение – ему полагалось лежать, даже если это было жутко неудобно. – Если по твоей вине я ослепну, я реально найду тебя и твоего ублюдка и выну у одного из вас глаз, – пригрозил мужчина, которому теперь приходилось сидеть, прижимая к лицу платок. «Попробуй. Попробуй, тронь моего ребенка хоть пальцем, я тебя на кусочки разрежу», – подумал Джонни. Он был очень зол от собственного бессилия, и это чувство измотало его. К концу пути он опять заснул, и когда его растолкали, он не сразу понял, что машина вообще остановилась. Было очень глупо засыпать в таком положении, когда могло произойти что угодно, но Джонни и сам не понял, как так получилось. «Что же я за родитель такой, что уснул, когда мой ребенок в такой опасности?», – успел подумать он, прежде чем его просто до самого позвоночника пробрал знакомый голос. – Вы что себе позволяете?! Уберите руки от него! Филипп. Джонни приподнялся, уже не чувствуя рук, которые были все еще связаны за спиной. Ломило плечи – он лежал несколько часов в одном положении, потому что не мог перекатиться на живот, а когда пробовал приподняться, на него начинали кричать. Один раз, когда он решил все же посидеть какое-то время, в него бросили тяжелой коробкой с какими-то железками, и он решил больше не злить своих надзирателей, чтобы очередной предмет не попал по животу. Впрочем, теперь эти страхи всего на минуту исчезли, подавленные и поглощенные одним единственным чувством – страхом перед Филиппом. В пути и вдалеке можно было сколько угодно говорить себе, что страха больше нет. На самом деле сейчас Джонни почувствовал такой страх, что почти отупел на несколько секунд – его и без того немые от неудобного положения и неподвижности руки, застыли и заледенели, тело замерло и даже дыхание остановилось. Все его существо противилось происходившему – встрече с Филиппом. До этого Джонни и не подозревал, как сильно он не хотел видеть этого человека вновь. Он ничего не ел с самого обеда, но когда Филипп вытащил его из машины, его немедленно стошнило прямо на асфальт. Джонни согнулся, отворачиваясь и успевая спрятать лицо, и Филипп тут же подхватил его за плечи, чтобы он не упал. Знакомая ладонь гладила его по волосам, пока он справлялся с тошнотой, и от этого становилось только хуже. – Все закончилось, котеночек, ты здесь, и мы будем вместе, – прошептал Филипп, прижимая его к себе и доставая платок. Джонни было нечего ему ответить. Все, что он мог сказать, Филипп уже знал, и толку от этого не было никакого.