Джонни и Артур

Май 1949 В этом месте оставались только Джонни и человек по имени Ланс, охранявший его. Еще здесь ночевал акушер, имени которого Джонни не знал. Очевидно, это делалось специально – имя доктора, готовившегося принять роды, не прозвучало ни разу. Поэтому Джонни называл его просто Акушером, хотя ему все же было любопытно, что это был за человек. Завтракал, обедал и ужинал Акушер где-то в другом месте, а Ланс и Джонни завтракали, обедали и ужинали вместе. В этом состоянии прошло еще три дня, и Джонни совсем извелся, поскольку не понимал, как теперь ему следовало поступить. Он понемногу выходил из дома, и Ланс всегда неотступно следовал за ним, но даже так гулять было интересно. Так можно было попытаться хоть немного отвлечься от происходившего и от мыслей, тянувшихся за ним тяжелым шлейфом. Получалось плохо – он всегда думал о Робби, Артуре, Митчелле, Гае и других людях, наверняка беспокоившихся о нем. Если бы можно было передать им, что он был в относительном порядке, он бы страдал гораздо меньше, но сейчас Джонни не имел никакой связи с внешним миром. Он спросил у Ланса, почему в доме установили двадцать семь кроватей для омег, и тот ответил, что это было распоряжением Хозяина. Такой ответ звучал понятно и правдоподобно. А еще страшно. В цифре двадцать семь не могло быть ошибки – одна кровать предназначалась Джонни, и двадцать шесть других были для тех, кого Гаспар, Рассел и Робби увезли с фермы-борделя. Хозяин хотел их вернуть. Но если он был так уверен, что даже подготовил это место и распорядился установить все двадцать шесть кроватей, то сколько же всего ему было известно? Наверняка он не знал, что многие успели перебраться в Петрию, иначе он заказал бы меньше кроватей. Или он как-то хотел вернуть их из другой страны? В доме были закрыты все двери, но Джонни все равно успевал что-нибудь увидеть, пока ходил по коридору. Особенно легко это удавалось, когда приезжали рабочие, чинившие кровати и мебель, снимавшие плесень со стен и проверявшие все остальное. Когда-то это место выглядело, наверное, неплохо. Конечно, это было опасно – рабочих интересовал внешний вид Джонни, и один из них даже попытался потрогать живот, чтобы убедиться в его подлинности, но тогда ситуацию вовремя спас Ланс, прибежавший на крики. Джонни очень сильно ругался с этим мужчиной, поскольку не собирался позволять каким-то непонятным и подозрительным людям трогать малыша, и его-то голос и привлек внимание Ланса. – Вот сидел бы ты в своей комнате, и проблем бы не было, – хмурился Ланс, закрывая дверь его комнаты. – Эти звери и трахнуть тебя могут из любопытства. Не высовывайся, понятно? Но как можно было сидеть на месте, когда именно во время визитов рабочих и появлялась возможность что-нибудь рассмотреть? Тогда открывались все двери, даже те, которые постоянно были заперты. Джонни хотелось осмотреть помещение, в котором Акушер хотел принимать роды, ему было интересно, где хранились записи и документы, если, конечно, они здесь были. В общежитиях «Одуванчика» имелись специальные шкафы с журналами, в которых велись записи о жильцах. Нечто подобное должно было находиться и здесь. Иногда Джонни видел сны, в которых убегал из дома Филиппа в ту ночь, когда тот его только привез с границы. В этих снах он как-то добирался до дома Гаспара и прятался там, а потом приезжал Робби и забирал его домой. Просыпаясь, Джонни думал, мог ли он действительно сделать это, чтобы не попасть в это странное и грустное место. Наверное, он должен был хотя бы попытаться. Почему он ничего не сделал? Усталость от дороги не была оправданием, он должен был попытаться сделать что-то для своего спасения, а не лежать тюфячком на кровати и ждать своей участи. Может, нужно было напасть на Филиппа прямо в доме, попытаться связать его или запереть где-нибудь? Теперь он почти не испытывал голода или желания отдохнуть, потому что не мог понять, как ему следовало поступить. Он знал, что дата родов приближалась, и знал, что должно произойти в этот день – он не успеет даже услышать плач ребенка, когда его передадут Филиппу, и тогда все будет кончено. Что толку лежать и плакать? Джонни старался обходить дом и выходить дальше, чтобы знать, что было вокруг. Местность была пустынной, и он задавался вопросом, как здесь вообще могли жить люди. Как протекали их дни? Оставалось только доставать Ланса вопросами о том, как тут можно было находиться долгими годами. Они сидели во дворике, наблюдая за заходившим солнцем, когда Ланс, наконец, разговорился. – Ну… я тут начал работать только в последние годы перед тем, как последний омега умер, – признался Ланс. – Это было пять лет назад. Потом я сидел без работы. При мне тут уже и не рожал никто. Просто нужно было приглядывать за ними, а не охранять. Они были… слабы здоровьем. Еще бы – столько рожать. Мой отец тут работал в ту пору, когда еще омег много было. Он не то, чтобы много рассказывал, но иногда делился… говорил, что ребята хорошие были все, но отсюда просто не уйти, да и некуда, если по чести признать. Куда в этой стране они могли податься? Все закрыто. – А как они умерли? – спросил Джонни, только почему-то теперь и начиная окончательно понимать, что это было за место. Почему-то в самом начале он не слушал разговоры, полностью погружаясь в свои мысли и ничего почти не замечая. А ведь нужно было вслушиваться и ловить отголоски того, что роняли знающие люди. Акушер, Филипп, даже сам Ланс – все они знали, что здесь происходило долгими годами. Они знали, что здесь жили омеги – родители тех, кого отправляли на фермы. – От слабости, – сказал Ланс. – Те, кого я застал. Они все были изношены очень, отец говорил, что… ну, по двадцать детей рожать – непросто это. Зубы выпадали сильно, они худели очень. Еще несколько были, они заболели, но никто их не лечил, и вот… так и погасли. Тут могил даже нет, все тела увозили куда-то. – Как их звали? От осознания стыла кровь. Прямо здесь когда-то находились люди, что когда-то дали им жизнь. Прямо здесь, в этом доме! Они беременели, ходили по коридорам точно такой же тяжелой поступью, как и Джонни, они ждали своей участи, как и он – понимая, что не увидят детей, потому что их сразу отнимут. Знали ли они, к чему готовили их малышей? – Те, кого я застал – их звали Эд, Гард и Тони. – Тони? – прижав руку к животу, ужаснулся Джонни. Нет, он ведь и так должен был знать, что Тони был здесь, раз уж Кассиус и Феб попали на ферму. Он должен был быть готов к этому, но сейчас… Тяжелое и болезненное чувство, которое родилось внутри, было связано не с тем, что он услышал нечто неожиданное, а с тем, что Тони, оказывается, прожил так долго. Слишком долго. До него рукой было подать – еще пять лет назад он был жив. Джонни опустил голову и заплакал, закрыв лицо ладонями. Конечно, Ланс удивился такой реакции. – Тони… а как он умер? Что с ним было? Сколько детей он родил? Ты не знаешь? Расскажи, что знаешь, пожалуйста, – попросил Джонни, утираясь рукавом. – Тони умер просто от слабости. Он еще не был старым, просто чувствовал себя все хуже. Он уже давно не рожал к тому времени, но говорят, что когда был моложе, родил, наверное, раз пятнадцать, и даже двойня была. У него кости были совсем хрупкие, и ходил он еле-еле. Его муж умер раньше намного. Говорят, его убили, потому что он слишком буйным был. Как Тони течь перестал, так его и убили. Они были красивыми, говорят, все самые красивые дети от них рождались, поэтому Пола еще терпели – ради потомства. А как стало ясно, что Тони больше не забеременеет, его и убрали. Ты прости, что я тебе беременному такие вещи рассказываю. – Да я же сам спросил, – вздохнул Джонни, еще раз вытирая нос рукавом. – А альфы рождались? Рождались, конечно… только куда они делись. Их ведь не убили? Ланс посмотрел на него почти с ужасом и покачал головой: – Ну, этого я точно не знаю, сюда детей уже не привозили, и отцу об этом уже ничего не было известно, но я вот думаю, что их все же не убивали. Это же совсем идиотство… альфы, конечно, рождались, куда без этого… но я не знаю, что было с детьми. Со всеми детьми. Их куда-то забирали, сюда возвращались после родов уже без детей. Джонни горько улыбнулся. – А знаешь, что с омегами делали? Я тебе расскажу. Я ведь один из них. Что толку было скрывать такие вещи? Ланс, как и любой другой человек, мог узнать правду, и если Джонни был здесь, то почему бы и не раскрыть все это. * Робби приехал утром в понедельник. Все это время Артур почти не спал и очень мало ел, он постоянно сидел у телефона, чтобы успеть ответить, если наблюдатели вдруг позвонят и сообщат что-то полезное. Все они очень боялись, и Артур даже представить не мог, через что приходилось проходить Робби – когда тот явился, он выглядел так, словно к этому моменту должен был уже три или четыре раза умереть. – Ничего не нашли, – сказал он, когда Артур усадил его в столовой. – Конечно, что они там найдут, если все сюда тянется. Я встречусь с Филиппом сегодня же. Просто пусть… пусть Джонни будет жив, и все, мне больше ничего не нужно. Ничего больше мне не нужно. Они обнялись впервые со времени знакомства – Артур прижал Робби покрепче, чувствуя, что сейчас они страдали примерно одинаково сильно, боясь за человека, которого безумно любили. Артур уже давно не плакал, но в эти дни то и дело ловил себя на слезах, и если замечал это, то уже не мог остановиться. Ему было страшно, и он почти не разговаривал, чтобы не произнести вслух чего-нибудь такого, о чем потом пришлось бы сожалеть. Теперь наблюдать приходилось за Филиппом, и за Хозяином следили уже слабее и не круглыми сутками. Артур ждал хоть какой-то возможности двинуться с места, и ему тоже очень хотелось увидеться с Филиппом лично, спросить его, куда он дел Джонни, что он с ним собирался делать. Жив ли малыш, не причинил ли он ему вреда? Все те же вопросы мучили Робби, но ему приходилось еще тяжелее, поскольку Джонни был для него почти всем – он сосредоточил свою жизнь только на нем, только ему отдавал все свои мысли и желания. Теперь он не был похож на себя прежнего, и Артур беспокоился, как бы Робби не заболел. Наблюдатели видели Джонни всего раз, и тогда его живот был еще заметен. Они не успели сделать фото, но их словам можно было верить, поскольку они еще ни разу никого не обманули. Филипп отвез Джонни к себе домой, а потом увез куда-то, и когда он выводил его к машине, они успели заметить и живот, и новую одежду. А ведь дом Филиппа не охранялся. Почему же никто не вошел внутрь и не попытался отбить Джонни? Не наблюдатели, а сам Артур. Почему его там не было, когда Джонни находился в обычном доме, куда можно было проникнуть без особого труда? В этом же городе, в самом обычном доме… можно было просто ворваться и отхлестать этого Филиппа, забрать Джонни и уехать, наплевав на возможные последствия. Потому что все было слишком неожиданно и неудачно. Потому что наблюдатели тоже не сразу поняли, куда и зачем следовало ехать, их было слишком мало, и они растерялись. Когда Филипп обхитрил их по дороге к границе, они не сразу решили наблюдать за его домом – поехали к офису, стали ждать у клуба, в котором он чаще всего проводил время. Домашний адрес Филиппа они выяснили только значительно позже, когда Робби снова вышел на связь – тогда он сообщил, куда нужно было ехать. Потом они приехали, но дом был тихим и с виду казался пустым, а вокруг было слишком много любопытных соседей. Если бы они ворвались в чужой дом, то нажили бы серьезнейшие неприятности – их как минимум выдворили бы из страны. Когда они поняли, что Джонни находился внутри, было уже слишком поздно – Филипп вывел его, чтобы увезти и больше не вернуть обратно. Филипп был слишком хитрым, он очень ловко скрывал свои маршруты, и наблюдателям опять пришлось от него отстать, поскольку он их заметил и стал вести себя подозрительно. Он просто ушел, пока они искали способ восстановить слежку. Артур, Гаспар и Робби надеялись, что Филипп вернет Джонни в дом, но этого так и не произошло. Филипп спрятал его где-то слишком далеко, и даже сам не навещал, видимо, опасаясь того, что в один прекрасный день мог не распознать хвост и не суметь от него избавиться. Артур продолжал винить себя за то, что тратил время и сидел в доме, пока Джонни был совсем рядом. Что мог сделать Робби, которого держали в другой стране? Что мог сделать Рассел, которому нельзя рисковать семьей? Что мог сделать Гаспар, отвечавший за десять человек, оставшихся в общежитии? Из всех, кому можно было довериться, свободным был только Артур, и он ничего не сделал. А ведь он даже умел водить машину! Ради чего он учился, если от этого навыка вообще никакого толку? Просто перевел время впустую. Однако уже вечером в понедельник его отвлекли от этих мыслей – позвонил Алоис. Он воспользовался телефоном, который только недавно провели в общежитие, просто протянув линию от кабинета Гаспара, располагавшегося в небольшом здании недалеко от завода. – Приезжали люди, которые знали, что мы здесь, – сказал Алоис, почти выбив из Артура дух этими словами. – Они искали двадцать шесть человек. Понимаешь? Кто-то ищет нас. Артур и Робби сразу же выехали, чтобы поговорить уже на месте – пришлось оставить Гаспару записку на всякий случай, хотя рабочие с завода наверняка уже как-то сообщили ему о проверке. По словам Алоиса, проверяющие прошлись по всему заводу, поначалу навели там настоящий беспорядок, а потом добрались до общежития. Управляющий заводом долго беседовал с проверяющими, и потом они уехали, но перед этим вытряхнули всех омег из общежития и пересчитали, записав их имена. Когда они добрались до места, все ребята уже немного успокоились, хотя все еще были напуганы и сидели в одной спальне. Гаспар подъехал через несколько минут – его, как Артур и думал, известил управляющий заводом. – Удостоверения рабочих сверили с журналами отдела кадров, всех поименно просмотрели, – сказал управляющий, когда Гаспар и Артур пришли в кабинет. – Хорошо, что я заранее тебя предупредил, – вздохнул Гаспар. – Что это была за проверка, и куда мне звонить, чтобы поднять шум насчет того, что сюда просто вломились без предупреждения? – Трудовой контроль там точно был, поэтому я немедленно выложил списки сотрудников, но там были не только эти люди. Как я понял, кто-то из гражданского контроля тоже присутствовал. Они ведь и пришли, потому что получили анонимный сигнал, что здесь нелегальные рабочие. – А в общежитие они как прошли? – спросил Гаспар. – Ты ведь пытался их остановить? – Нет, не пытался, – пожал плечами управляющий. – Вот хоть уволь, я правду говорю. Потому что это было невозможно, они туда перли так, как будто все знали заранее. Вообще не могу понять, с чего все так ополчились. – А что – расстроились, когда поняли, что людей там не двадцать шесть? – с каким-то злорадством поинтересовался Артур. Управляющий, который все это время косился на него, хотя и отчаянно пытался сосредоточиться на Гаспаре, теперь получил повод посмотреть уже прямо. – Еще как, – сказал он. – Но ведь там их изначально было только человек восемнадцать или девятнадцать, так? Изначально их было двадцать шесть, но управляющий не знал об этом – ему все сообщили, когда была похищена тетрадь Колетт, и в реестр смогли занести настоящие имена. Тогда восемь омег с фермы Фелиции уже были за границей. Хорошая осведомленность проверявших и присутствие гражданского контроля – все это было, конечно, весьма тревожным. Артур уселся на стул и стал думать. Не были ли эти события как-то связаны – похищение Джонни и проверка? Гаспар, наверняка, думал о том же самом, и поэтому даже когда они остались только вдвоем, заговорили далеко не сразу. Для начала помолчали об одном и том же, и только потом почти одновременно сказали: – Давай больше не будем называть его Хозяином. В этой ситуации было не до смеха, но они все равно рассмеялись. – Какой он к черту нам Хозяин, – сказал Гаспар, подходя к Артуру и обнимая его. – Он дерьмо собачье, а не хозяин. Тварина. То, что ищут в точности двадцать шесть человек, это неудивительно. Он же знает, сколько людей с фермы пропало. Но как он до нас добрался? И что теперь делать – нужно же куда-то ребят перевезти… даже не знаю, черт возьми. У них и паспортов нет, удивительно еще, что за это не зацепились. Наверное, тот факт, что имена настоящие сыграл… Артур закрыл глаза, прижимаясь к Гаспару и желая, чтобы все это, наконец хоть как-то закончилось. Чтобы Джонни нашелся, чтобы все ребята были уже в Петрии, и никто не мог их достать. Но разве все закончится только этим? Даже если все ребята будут за границей и в полной безопасности, Гаспар и Рассел так и будут под ударом до последнего, пока основатель приюта не успокоится. Может, этого человека следовало убить? Они посидели еще немного, а потом пошли в общежитие, чтобы поговорить с ребятами – пока что с ними был только Робби, но у него тоже было много вопросов. Вообще Робби не следовало нагружать другими делами, он и без того был слишком слабым прямо сейчас. * Поздно ночью подъехала машина. Джонни сразу же проснулся – он всегда спал вполглаза, поскольку его голова никогда не очищалась настолько, чтобы отпустить его. Дверь в его комнату была закрыта, но он уселся на постели, поправляя рубашку. Здесь ему дали старую одежду, и он подозревал, что она осталась от прежних беременных омег, вынашивавших своих детей. Носить эти вещи было жутко – они словно несли в себе груз разбитых надежд и обманутых ожиданий. Джонни пытался представить, как они чувствовали себя, а потом неожиданно приходил к пониманию, что представлять было не нужно – он и так был на их месте. Запертый и отрезанный от мира. Иногда он думал, что мог бы сбежать и где-нибудь спрятаться. Конечно, прибрежная местность была не очень удобной для этого, но как же ему хотелось скрыться хоть где-нибудь. Ему страшно хотелось уйти до родов, сделать хоть что-то, чтобы защитить своего ребенка. Фары машины погасли, и на несколько секунд восстановилась темнота. Джонни не спешил ложиться, поскольку ему было неспокойно. Кто мог приехать посреди ночи? Он знал, что Ланс был здесь круглосуточно, а Акушер приехал только под вечер, но сейчас он тоже спал своей комнате. Их было трое в этом огромном здании, но так было значительно лучше, чем если бы Джонни сидел все это время один. Его постоянно держали в поле зрения, а на ночь сажали под замок, но в такой пустынной местности это было и не обязательно. Даже если бы Джонни остался один в пустом доме, куда бы он пошел? Когда Филипп вез его в это место, он понял, как сильно оно отличалось от фермы, находившейся рядом с другими хозяйствами, магазинами и деревушками. Здесь было абсолютно пусто. Деться было некуда – даже деревьев было мало. В этой пустоте Джонни просто сошел бы с ума. Свет в его комнате загорелся – он включался и выключался снаружи, так что Джонни не мог управлять освещением, и оставался без электричества уже в девять часов вечера. Теперь шел второй час ночи, а его подняли с постели. Хорошо еще, что он сам уселся – если бы спал, то сейчас страдал бы от боли и недовольства. Дверь открылась, и в комнату вошел крупный мужчина лет шестидесяти. Он был в шляпе и легкой рубашке. Шляпу он потом снял и положил на стол, за которым Джонни ничего не делал, потому что читать здесь было нечего, писать не на чем, а завтракали, обедали и ужина они с Лансом в столовой. – Ну, и как тебе здесь живется? – спросил мужчина. – Нормально же? Прекрасное место, очень живописное. Людям постоянно чего-то не хватает. Джонни молчал и смотрел на него. – Опусти глаза, – скомандовал человек. – Не пялься так на меня. Раздражаешь. Вот и убирался бы тогда отсюда, раз такой раздражительный. Джонни сюда не просился, нечего вести себя так, словно он навязался в это место, а сейчас изводил всех любопытством. Глаза Джонни все-таки опустил, хотя для этого и пришлось стиснуть зубы. – И как твой муж это сделал? Как вы вообще это сделали? Куда дели других омег? Ты ведь в курсе, да? Ты хоть слова-то понимаешь, чего ты сидишь как тупой, как будто даже не слышишь меня? Их было двадцать шесть, слышишь, ты, тварь! А сейчас их там десять. Куда вы дели шестнадцать? – Не знаю. Вы вообще о чем сейчас? – замирая от страха, но держась из последних сил, спросил Джонни. – Не прикидывайся. Я все знаю. Твой муж показал свое лицо везде. Он приезжал ко мне в приют и делал пожертвование, разнюхивал все… надо было уже тогда его прижать. Он был на ферме в ночь, когда омег вывезли. Его легко запомнить, не находишь? А через него легко выйти на его бизнес-партнера – на этого сапожника-деревенщину. И уж оттуда еще проще добраться до его братца стекольщика, женившегося на такой же потаскухе, как и все вы. У этого Артура, наверное, просто какой-то редкий талант в постели, раз его муж втянул во все это дело свою семью, да? Надо же… нужно было мне его себе оставить, наверное, если он такой одаренный. Вечно мне остается всякое дерьмо, которое даже не течет нормально. Ну а ты? Ты тоже хорош, да? – Перестаньте, – прошептал Джонни. – Чего вы хотите? – Отпираться поздно, – расстегивая первую пуговицу рубашки и вздыхая, сказал этот мужчина. – Я уже знаю, где эти омеги. И знаешь, что? Я их заберу. Я сгною этого Гаспара, чтобы он сдох в тюрьме, пока я буду возвращать свою собственность. Он ведь тоже приходил в приют. Он и твой муж приходили почти одновременно – они совсем страха не знали! Вы решили, что можно все это сделать втихаря, а потом просто жить так, как будто ничего не случилось? И если этот Артур так хорош – что ж, проверим. Проверим, что там с ним такого интересного, что он убедил своего мужа сыграть в великого благотворителя. Овдовевший Артур составит тебе тут компанию. Или вы уже не встретитесь… хотя, нет, может, и встретитесь. Когда ты уже разбрюхатишься? В конце мая, да? – Вы отвратительны, – прошипел Джонни. – Вы за все ответите. – Уже давно бы ответил, если бы это было возможно. Но это невозможно. Так не бывает. Ах, чудный богомольный мальчик верит, что каждому воздастся под делам его? Твоему папочке тоже воздалось. Он тебя здесь бросил, Седжон. Он тебя здесь оставил. Мог бы таких еще дорогих экземпляров нарожать, но сбежал, сука. Сбежал… Его потом подстрелили. Я только жалею, что он таких как ты не нарожал напоследок. Строптивый был… только ты вот, единственный от него родился. И какая ирония – ты здесь. Вот как возмездие работает, видишь? Совсем не так, как ты думаешь! – Замолчите, – все-таки поднимая глаза, потребовал Джонни. – Я вас ненавижу. Вы ничтожество, и место вам в аду, если он существует. – Ничего, Филипп тебя приручит, если уж ему так пригрело, что он тебя аж из-за границы привез. Будешь ноги ему целовать, чтобы хоть раз сына увидеть. И стелиться перед ним будешь. Я вообще-то думал, что Фелиции можно верить, но она воспитала отвратительных омег. Что ты, что Артур. С детства вы проблемы мне доставляли. Нужно было тебя и вправду к Колетт отправить. Но ладно. Что уж теперь… Джонни судорожно выдохнул. От присутствия этого человека его тошнило, но он знал, что сможет сдержаться. Тело покрылось холодным липким потом, стало холодно. – Все равно ты расскажешь, как вы это сделали. Я вас всех по одному закрою или сгною. Это же насколько нужно быть идиотами, чтобы совсем не подготовиться и броситься спасать тех, кому уже ничего не надо? Очень хотелось встать и броситься на этого человека с кулаками, расцарапать это самодовольное лицо, сделать так, чтобы он… – Я бы с радостью изрезал ваше лицо, – сказал Джонни, вновь возвращаясь взглядом к этому мужчине. – Так, чтобы шрамы остались на всю жизнь. Но знаете, вам осталось жить всего каких-то жалких десять лет. Вы не будете страдать так, как мне бы хотелось. Человек поднялся со стула, в один шаг приблизился к нему и ударил наотмашь тыльной стороной ладони по лицу. Джонни упал на постель и закрыл руками живот, понимая, что на этом ничего не закончится. Нужно было держать язык за зубами, а не ставить ребенка под удар. Что он за ничтожество, если в который уже раз сам привлекает к себе неприятности? Второй удар пришелся в плечо – человек не бил по животу, видимо, чтобы потом не отчитываться перед Филиппом. – Синяки сойдут, ничего, будешь как новенький, – приговаривал он, размахиваясь и опуская кулак на бедро Джонни. – И не скули мне тут, понял? Удар был таким тяжелым, что Джонни почувствовал, как прогнулись пружины кровати. Джонни не кричал, у него была приличная сноровка в этом деле – его били, когда он был ребенком, потом его колошматил Филипп. Только те месяцы, что он провел с Робби, были чистыми и безопасными. – Хватит уже, – раздался голос со стороны двери. На звук возни пришел Акушер. А может, его позвал Ланс, который точно знал, что в комнату Джонни вошел этот человек. – Ребенка убьете, – пояснил Акушер. – Он сам виноват. Я сюда вообще не за этим пришел, но язык у него на редкость поганый оказался, – пытаясь отдышаться, сказал человек. Джонни лежал на боку и чувствовал, как горело бедро – знакомые ощущения, словно из детства. Плечо тоже ломило, но слабее. Он лежал и думал, что с радостью убил бы это ничтожество, что подняло на него руку.