Джонни и Артур

Май 1949 И как же теперь было жить со всем этим? С вдруг открывшейся судьбой Антониуса, с правдой о собственном родителе, пытавшемся вырваться на свободу, но так до нее и не добежавшем. С угрозами этого мерзавца, утверждавшего, что он мог закрыть Гаспара в тюрьме. А вдруг и вправду мог? Что можно было с этим сделать? Джонни сидел на кушетке сразу после осмотра и смотрел на Акушера – тот делал записи в толстом журнале. – А этот журнал – там вы про всех беременных пишете? – спросил Джонни, поправляя широкую рубашку. – Конечно, в нашем деле важен порядок, – ответил Акушер. – Жаропонижающее тебе сейчас опасно, поэтому я даже не знаю… все-таки попробуем перетерпеть, да? Это не по болезни жар, просто от синяков. Бедро и вправду было черным – у этого мерзваца оказалась тяжелая рука. Плечо и голова болели не так сильно, бедру больше досталось, но сейчас Джонни не особенно волновало даже это. – А то, что этот человек рассказал о моем отце – правда? – спросил Джонни, заканчивая поправлять рубашку. Акушер снял очки и сложил дужки, поставив руки на стол. – К сожалению, если он сказал, что твой отец уже мертв, то это правда. Я не слышал всего вашего разговора, если бы я пришел раньше, тебя бы не ударили, но Седжон, ты ведь понимаешь, что поступил неправильно? Ты не должен был злить человека, от которого зависишь. – И что с моим отцом? Каким он был? – Ты на него похож, – вздохнул Акушер. – Очень его напоминаешь. Он был иностранцем, его тут просто заперли. Ну, украли, наверное. Как тебя сейчас. Омегам иностранцам тогда лучше было не приезжать, но он приехал сюда, потому что был журналистом. В общем, что-то он тут разнюхивал, пока не сцапали. У нас тут очень не хватало омег уже тогда, и Основатель приказал его сюда отправить на оплодотворение. Ты не представляешь, что он тут устроил. С ума сходил буквально, он тут подговаривал людей на побег, пока не понял, что они скорее умрут, чем сбегут. Ну, или сбегут и умрут. Отсюда только на машине пять часов, а поезда вообще не ходят. Из всего, что есть рядом, только старый маяк, но тогда там жил только один старик вдовец. Тут все ждали его течки, пока не поняли, что он, оказывается, уже беременным к нам попал. Повезло. И вот, родился ты – чистый азиат, без примесей. Если бы со здешним альфой скрестили, то родился бы разбавленный, но тут вот как… правда, он, как тебя отняли, поднял переполох, начал почти о стены головой биться. Редкий же экземпляр был, понимаешь? Основатель сказал его оставить во что бы то ни стало – от смешения кровей красивые дети рождаются. Повезли его чинить, штопать – он пока буянил, порезался сильно. И по дороге он сбежал. А потом Основатель его как-то сам отстрелил уже на улице. Не знаю, как это было. С каждым его словом становилось все противнее, росло ощущение собственной беспомощности – сейчас уже ничего нельзя было изменить. – А где это все происходило? Не здесь же? – продолжил Джонни, справившись с отвращением. – Ну, нет, конечно. В Карлоте родильный дом был тогда большой, я там работал. И омег привозили ко мне туда, чтобы там роды принимать. Там все было – и анестезия, и столы все, какие надо. Иногда даже студентов водили, чтобы они смотрели, как там омеги рожали. Ну, для полноты образования. Нужно же им хоть иметь представление. Потом, правда, лавочка прикрылась. Здешние омеги стали стареть, рожали уже редко, а новых завезти было уже неоткуда – в нашей стране все уже попрятались и вымерли, а с заграничными беда, как с твоим папашей. Персонал тоже весь уже постарел. Отец Ланса к тому времени уже с ударом слег, другие охранники и складовщики тоже сдали сильно. В общем, хиреть начало это место, и Основатель решил, что последний родится, и все, на том заканчиваем. Омеги тут уже при Лансе доживали. Он, бедняга, даже не понимал, с чего они такие тут как сумасшедшие. – А альфы где? – спросил Джонни, предполагая, что альфы сейчас еще могли бы оставаться в живых. Им не приходилось рожать, делиться всем из своего организма, каждый раз переживать шок от разлуки с детьми. Кто спорит, им тоже приходилось несладко, но все же омегам, казалось, было сложнее. – А их убирали же прямо при рождении, – не совсем правильно ответил Акушер. Он даже не заметил, что сказал то, о чем его не спрашивали, но Джонни, которого эти слова почти пригвоздили к месту, не спешил его останавливать. Пока что он не мог выговорить ни слова. Акушер продолжал: – В первом поколении пробовали альф растить, но с ними тяжело слишком. Короче, их убрали. Покупателей на них не найти, а когда гон начинается, они не такие кроткие, как омеги – не просят и не страдают, а ломятся прочь и громят все, что под руку попадется. – Убрали – убили? – уточнил Джонни, уже почти ничего не чувствуя. Улыбка, появившаяся на лице Акушера, сама по себе была хорошим ответом, но он все же добавил словами: – Конечно. Без боли, не бойся мальчик. Просто один укол. Джонни судорожно вдохнул ртом, а потом поднялся с кушетки и пошел прочь из кабинета. Зачем этот Акушер так прямо ему обо всем рассказал? Ему совсем не было страшно или он считал Джонни уже живым трупом и ничего не боялся? – Эй, ты куда? Сейчас, погоди, я тетрадь оставлю, и потом тебя обмерю, – позвал его Акушер. В столике, за которым он работал, не было нижних ящиков, этот стол вообще не был письменным. В этом доме не было ничего удобного для работы, поскольку здесь держали простых кукол, предназначенных для рождения детей. Охранники особо научной работой не увлекались, а омегам все это было нельзя. Хранить тетради Акушеру было негде, так что он унес свой журнальчик в другую комнату – в нее можно было попасть только из процедурной, в которой проходили осмотры. Почти в такой же комнатке медсестра брала у Джонни анализы, когда они впервые были на осмотре в Петрии. Остановившийся в дверях Джонни успел заметить стеллаж с разными папками, стоявший в той маленькой комнатке, в которой Акушер оставил тетрадь. Что это были за записи или журналы? А может, это были газеты? В любом случае, раз уж их здесь хранили, какая-то информация там имелась. Джонни послушно позволил себя обмерить, а потом ушел прочь, чувствуя себя так, словно его только что убили. Вот и вся страшная правда – и нет никаких таинств или интриг. Ничего интересного. Их убили. Маленьких альф убивали. Выбрасывали, словно мусор, а потом отправляли несчастных омег беременеть дальше – следующая попытка, а потом еще следующая, пока не родится омежка. Чтобы можно было продать. * Поддаться желанию просто пойти и выбить из Филиппа информацию вместе со всей засевшей в нем дурью было очень просто, но Робби уже достаточно пришел в себя, чтобы не искать легких путей. Он проспал целую ночь в общежитии вместе с оставшимися в Аммосе ребятами, чтобы привести себя в порядок – сейчас каждая минута, проведенная в этом месте, напоминала о том, как важно быть осторожным. Филипп свое еще получит, это от него никуда не денется. Еще когда он учился в школе бизнеса, один из профессоров говорил, что в любой ситуации и профессии, вне зависимости от внешних условий и собственных потребностей нужно мыслить продуктивно. Жалость к себе продуктивна? Самобичевание полезно? Злость принесет что-то хорошее? Отчаяние поможет найти Джонни? Нет. Это было очень сложно, но Робби решил мыслить продуктивно и переламывал свои чувства почти всю ночь, стараясь заглушить ощущение вины и собственной бесполезности. Сейчас самое главное – не пугать Филиппа, чтобы он не вытворил чего похуже и не вздумал убить Джонни от безысходности. Важно сделать все, чтобы не ситуация не усугубилась. Действовать следовало осторожно, и Робби думал, как он мог бы справиться со всем, что на них навалилось. Где и как Джонни сможет родить? Об этом следовало поговорить с Розой – она все-таки работала медсестрой при акушере, имела соответствующее образование, а во время поездки в Петрию она все же беседовала с профессионалами из родильных домов, поскольку хотела вернуться к работе, когда Марисса станет постарше. Нужно было заняться чем-то более созидающим, чем просто сидеть и точить кулаки в ожидании удобного случая и в надежде врезать Филиппу несколько раз. На следующее утро Робби поехал к Расселу, у которого они должны были встретиться с Гаспаром. Следовало решить, что делать прямо сейчас – куда отвезти оставшихся ребят из общежития, чтобы их не доставали. Если уж это место нашли, значит, нужно было найти более подходящий вариант. Все-таки они неплохо пожили в этом общежитии. Сейчас их стало в два с половиной раза меньше, им подходило и менее впечатляющее жилье. Можно было поселить их в небольшом загородном домике или где-то еще, чтобы хватило на десять человек. Первым делом они обсудили именно это – куда переселить ребят из общежития. Все варианты с личной недвижимостью исключались – сейчас все, что принадлежало Гаспару и Расселу могло быть под ударом. Если уж добрались до завода, то могут запустить руки куда угодно. Вообще ситуация казалась безвыходной, потому что арендовать или купить домик за городом так, чтобы не привлечь внимания, как оказалось, тоже было тяжело. – Больше всего меня интересует, откуда они узнали о том, что омеги скрываются на заводе, – сказал Рассел. – Я вчера думал об этом до поздней ночи. Сейчас вообще всем есть, о чем подумать. Просто… по словам управляющего разыскиваемых ребят вообще не обозначили как пропавших? Они даже не сказали, что искали тех, кто сбежал из приюта или что-то в этом духе? Как они вообще все объяснили? Гаспар, который выглядел так, словно вот-вот упадет, ответил: – Нет. Сказали, что к ним поступила информация, будто у меня на заводе проживают нелегальные рабочие в количестве двадцати шести человек. Они даже не обозначили их пол. Управляющий принес им записи из отдела кадров, всех проверили, обошли и перетрясли весь завод, хотя у них с собой не было даже полиции. Вломились в общежитие, нашли там десять человек, всех заставили показать удостоверения рабочих. Сверились по именам со своим списком и с тем, что принес управляющий. Спросили, где остальные люди, им ответили, что их там никогда не было. Запросили паспорта, но Алоис и Реджинальд вовремя нашлись и ответили, что все паспорта были потеряны во время переезда, и теперь они собирались оформлять запрос по утере. Им сказали не тянуть с этим делом, а потом ушли. Очень странно, что не стали копать глубже. – Я бы подумал, что это кто-то из твоих рабочих донес, – сказал Робби, устраиваясь в кресле. – Но они сразу выдали точную цифру. От людей на заводе вряд ли укрылось, что в общежитии есть люди, но мы вывезли первых трех омег очень рано, так что вряд ли их могли посчитать прямо в этом исходном количестве. Поэтому, я считаю, что тут сомнений быть не может – это чертов Хозяин постарался. – Нет-нет, это не хозяин, это Дерьмо собачье, – поправил его Гаспар. – Мы с Артуром договорились называть его именно так. В ситуации, разумеется, не было вообще ничего смешного, но Робби не удержался и даже усмехнулся. Лицо как-то странно дернулось – мышцы будто совершенно отвыкли от этих движений. Он не улыбался с тех самых пор, как был похищен Джонни. – В общем, если мы следим за ним, то почему бы ему не следить за нами, – пожал плечами Рассел. – Кстати, вчера наблюдатели, которые приглядывают Дерьмом собачьим, сказали, что он куда-то уезжал и вернулся только сегодня утром. По времени похоже, что ездил к границе, но они успели засечь, что он выехал вообще на другую дорогу. Она ведет в противоположную от границы сторону. Интересно, да? Куда это он ночью сорвался. – Сейчас интересно вообще все, что с ним связано, – согласился Гаспар. – Проблема в том, что та дорога, по которой он ехал – она слишком пустынная. Там не последишь особо. Когда едешь по пустой дороге, и за тобой несколько часов висит другой автомобиль, поневоле начнешь нервничать. Так что проследить не удалось, только понять, на какое шоссе он вышел. – И то нормально, – кивнул Робби. Артур, который сидел все это время с ними, даже не шевелился – он был подавлен почти настолько же, насколько и сам Робби. Сейчас его мысли тоже были заняты Джонни, но, к сожалению, о нем говорить было бесполезно – ничего нового за вчерашний день не произошло. – Ты хотел встретиться с Филиппом? – спросил Рассел. – Я вчера передал Эрику, что ты уже здесь, чтобы он подумал, как можно вас свести или хотя бы… ну что-то полезное устроить. Эрик сказал, что позвонит тебе сам, и я дал ему номер Гаспара. Он, конечно, понимает ситуацию, поэтому особо не отпирался, хотя просьба, конечно, не самая приятная. Так что если он позвонит, не пугайся. – Ты рассказал ему, что Джонни похитили? – удивился Робби. Нет, в этом не было большой тайны – в Петрии, например, о похищении Джонни знали все, даже те, кто не был к этому делу причастен. Просто это было неожиданно и совсем не похоже на Рассела. – В том и дело, что нет, – ответил Рассел. – В том и дело, что он уже знал об этом. Филипп, видимо, что-то ему выболтал. Так что даже если ты не хочешь пугать Филиппа резкими движениями, все равно поговори с Эриком. Вдруг он будет полезен. Посидев в кабинете еще немного и обсудив все риски, они сошлись на том, что должны подать десять заявлений об утере паспортов – теперь уже тянуть с этим не приходилось, что бы там ни говорила тетушка. Кроме того, было решено позаботиться об охране общежития. Перевозить омег в другое место, куда было бы сложно добраться – просто неразумно. Если Дерьмо собачье добрался до завода, неизвестно, каким путем он двигался – возможно, он уже знал все их имена, и любые их движения теперь могли привлечь лишнее внимание. Уж лучше было поторопиться и восстановить документы, а потом увезти ребят из этой страны. Пока же они должны были пожить под охраной, и во избежание недоразумений Гаспар, Рассел и Робби собирались по очереди ночевать в общежитии, чтобы следить за всем, что там происходило. * В обед Джонни, наконец, встретился с Лансом – до этого он просто лежал в своей комнате и никуда не выходил. После всего услышанного от Акушера вообще не хотелось никого видеть, однако Джонни даже не думал запираться надолго. За одно Акушера стоило благодарить – он только укрепил желание Джонни куда-нибудь сбежать из этого места. И пусть здесь было слишком далеко отовсюду, пусть с одной стороны была пустая равнина с одной единственной дорогой, а с другой море – нужно было найти какой-то выход. Картинка складывалась непонятная, в ней не хватало огромных кусков. Ланс рассказал, что Пол и Тони были вместе, пока Пола не убрали. Он рассказал, что омеги беременели. Понятно, что Тони беременел от Пола, но как могли получаться другие дети? Не держали же здесь Пола исключительно для оплодотворения. Должны были быть и другие альфы. И как все происходило? Где они жили, как они общались с омегами и персоналом? Отец самого Джонни попал сюда уже беременным, а потом сбежал. Это стало возможным, потому что беременных уже перед родами отвозили в Карлот – в тот самый, где Артур и Гаспар тогда нашли Митчелла. В Карлоте был родильный дом, где беременные омеги дохаживали последние дни и рожали. Там же находился уже официальный приют «Небесные поля», куда забирали отнятых младенцев. Омежек сохраняли, альф убивали. Только что родивших омег, едва они успевали восстановиться, возвращали сюда. Им не позволяли увидеться с детьми. Их, должно быть, держали взаперти или вообще привязывали к постелям. Какая же омерзительная схема получалась даже при такой размытости деталей. Сложно было поверить, что люди вообще могли до такого додуматься. Да еще и этот мерзавец, которого здесь все называли Основателем, как-то добрался до Гаспара и Артура, он знал о Робби, знал о Расселе и его семье. Ах, если бы можно было как-то их предупредить об этом! – А где ты работаешь? – спросил Джонни, когда они обедали. – Понято, что сейчас ты здесь, но ты же должен где-то жить. Говорят, что здесь нет ничего – ни деревень, ни городков. Я верю. Но откуда ты приехал, и где ты жил, когда твой отец здесь работал? – Поселений нет только поблизости, – ответил Ланс. – Ну… я с матерью раньше жил в городке за девяносто пять километров. Не очень близко, как ты понимаешь. Три часа езды, а пешком два дня, наверное. Короче говоря, работы в этих местах нет, это правда. Поэтому отец и устроился сюда, потому что выбора не было. А сейчас они с матерью умерли, и я приглядываю за маяком. – За тем самым маяком, о котором тут все говорят? – спросил Джонни. – Местная достопримечательность такая, да? Филипп обещал отвести меня туда после родов. Ланс как-то странно посмотрел на него, а потом покачал головой: – Нет, к маяку ходить нельзя. – Почему? Там призраки? Я читал книгу о призраках, живущих на маяках и в других заброшенных местах. – Маяк не заброшен, он работает, я же за ним присматриваю. Просто он автоматическим стал совсем недавно, так что находиться там беспрерывно не нужно. Там и телеграф был раньше, но теперь он уже не работает, поэтому нет нужды присутствовать постоянно – никто не пишет, ничего не передает. Я заглядываю раз в несколько дней и все проверяю, просто чтобы все работало. – Тогда почему туда нельзя? – Нет там ничего интересного, вот почему, – с каким-то даже раздражением ответил Ланс. – Сдался тебе этот маяк. – И хорошо платят? – Нормально. Слушай, ты ни о чем другом спросить не хочешь? Джонни дернул плечом. Есть ему не хотелось, по крайней мере того, что давали. Хотелось чего-нибудь сладкого, но сахара здесь не было, а просить он бы точно не стал. Вообще после вчерашнего на него временами нападало желание просто спрятаться в какой-нибудь дальней комнате и никуда не высовываться. – Рабочие скоро придут? – спросил Джонни, допивая свой чай. – Сегодня они не придут уже. Завтра последнее доделают, и все. Потом будешь свободен, никто больше сюда приходить не станет. Значит, завтра у него будет первый и последний шанс воспользоваться своим положением и очень крупно рискнуть. Джонни все отлично понимал, он знал, что не всем рабочим можно доверять, и что многие из них были просто отвратительными типами, которым было просто интересно потешаться над «беременным мужиком», как они его между собой называли. Но сейчас он вспоминал одного из них – того самого, что просил потрогать живот – и думал, что с этим человеком можно было попробовать договориться. Он не выглядел как какой-то идиот, да и интерес у него был вполне естественный. «Мне все кажется, что ты нас дуришь, парень. Будто этот живот приделанный какой-то, как в театре бывает. Он точно настоящий? А ребенок пинается там? Можно мне потрогать?» Тогда Джонни был, конечно, категорически против и поднял страшный шум, но теперь он понимал, что поступил так напрасно. Что ж, теперь оставалось только ждать завтрашнего утра. Разговоры о маяке не были просто удовлетворением праздного любопытства, поскольку Джонни все равно не собирался никуда ходить. Ему было интересно, приезжали ли к маяку откуда-нибудь люди – например, чтобы привезти продукты или сделать что-нибудь еще. Еще в Петрии он читал, что к маякам обычно раз в месяц или чуть реже приезжают люди, которые проведывают смотрителя, чтобы он не сошел с ума. Наверное, те книги были слишком старыми, а новых на эту тему Джонни не искал, потому что его внимание постоянно переключалось на что-то другое. Но если сейчас маяк автоматический, то никто там постоянно не живет, и никто не приезжает. Связи с цивилизацией нет. А было бы здорово, если бы можно было как-то выследить людей, приезжающих к маяку – если бы они были, конечно – чтобы попросить их отвезти его куда подальше. Конечно, была вероятность, что они бы просто наиздевались над ним, а потом утопили где-нибудь, но ведь могли же ему встретиться и нормальные люди? Потому что при побеге появлялась надежда. Здесь, в этом месте, надежды не было совсем. Джонни вспомнил о ноже, который когда-то взял с собой, уезжая из Аммоса. Сейчас он чувствовал примерно то же самое – он был готов сбежать отсюда, прихватив с собой нож, чтобы в случае необходимости расправиться с собой и с малышом, но иметь при этом надежду. Вечером вернулся Акушер. Он был немного пьян, и ему хотелось поговорить, поэтому он присоединился к ним за ужином, хотя не был голоден. Как оказалось, он уезжал в городок, где жил Ланс – тратил на дорогу по три часа в один конец, только чтобы не сидеть в этом заброшенном месте с беременным омегой и охранником. – А ты любопытный, да? – сидя за столом и глядя на Джонни, улыбнулся он. – У тебя в детстве был дружок. Ты его не помнишь, конечно. Вы с ним всюду вместе ходили. Ну, пока он был больше тебя, вы еще не дружили, я уже не помню, сколько у вас там разница была… месяца три, кажется. В общем, потом, как немного сравнялись, вы стали неразлучными. Я вас видел однажды – вас в одну кроватку спать укладывали. Так вы спали нос к носу, – он даже показал это руками, соединив два указательных пальца, – совсем близко. Забавно было. Ты черненький такой, да еще смугляш, а он совсем белый, и глазки голубенькие. – А с его родителями что? – спросил Джонни, отодвигая от себя чашку. – Его родитель первородок был, умер, пока его рожал. Как сейчас помню, он все просил, чтобы… ну, чтобы я не забыл, как сына назвать. Артур, Артур… почему-то очень хотел именно это имя. Это все Антониус им головы задурил. Он первый моду эту ввел – чтобы детям редкие или красивые имена давали. «Кто знает, будет ли в их жизнях что-то хорошее, пусть хоть имя красивое останется». Так он говорил. Своих детей тоже как-то по-чудному всех называл. И везде его любили, везде… Я думаю, это из-за него меня в родильном доме некоторые медсестры ненавидеть начали. Из-за того, что он всем им так понравился. Осуждали прямо, знаешь… говорили за спиной, шептались, называли негодяем. Думали, что я не знаю. Ха… конечно, я все знал. Интересно, а сколько всего здесь было омег, которых постоянно заставляли беременеть? Джонни мысленно вернулся к той комнате, что была сразу за смотровым кабинетом. Что это были за папки там, на стеллаже? Еще днем Джонни обошел весь дом и специально нашел окна той комнаты, пока Ланс возился с обедом. На окнах когда-то были решетки, но потом их убрали, и теперь от них оставались только следы в проемах. Все рамы были законопачены изнутри. Но с этим Джонни тоже мог справиться. * Эрик действительно позвонил. Робби не мог сказать, что безропотно дожидался звонка – Эрик, будучи умным мальчиком, позвонил вечером. До этого момента Робби успел поехать в местную полицию и выяснить, как работали дела с похищением иностранцев. Гаспар предложил ему заручиться поддержкой одного знакомого парня из полиции, но потом эта идея отпала сама собой – тот парень схлопотал выговор и был временно направлен на всякую мелкую работу, так что его теперь в основное здание полиции даже не впускали. Впрочем, вряд ли знакомства тут могли что-то решить – Робби сходил в полицию и попробовал все изложить, но его даже толком не выслушали. То, что он услышал в ответ, его, разумеется, ни капли не утешило – дела с похищением иностранцев тут формально должны были рассматриваться, но никакого специального порядка для них не было, потому что такие ситуации уже очень долгое время не возникали. Да и вообще ситуация Джонни выглядела абсурдно – он все еще был гражданином Аммоса, но похитили его в другой стране и привезли сюда. Выслушав эту «гипотетическую» историю, полицейский ответил, что таким образом «гражданин вернулся в страну», так что искать его тут, возможно, даже и не нужно. Конечно, все это было возмутительно, но Робби ничего не мог поделать. Он все же написал заявление, поскольку Джонни имел отношение к этой стране. При этом ему не разрешили указать в тексте заявления, что похищение, возможно, было как-то связано с другим гражданином Аммоса, так что в итоге все выглядело так, словно полиция Аммоса теперь должна была помогать полиции Петрии на ее же территории, поскольку гражданин Аммоса пропал именно там. В Аммосе никаких поисков никто не начинал. На это не было оснований. Такое отношение было связано с полом пропавшего человека – полицейские вообще несколько раз уточнили, действительно ли Джонни был омегой. Робби показал им фотокопии его паспорта и свидетельства о заключении брака, и тогда они переключились уже на него, поскольку поняли, что он был альфой. Они даже не скрывали своего веселья, и это больше злило, чем оскорбляло – эти мухи были слишком мелкими, чтобы кого-то всерьез обидеть, но их поведение раздражало, потому что они не делали свою работу, за которую по каким-то причинам получали деньги. Когда Робби, вернувшийся после такого утомительного визита в полицию, пил воду и успокаивался, позвонил Эрик. Артур поднял трубку, а потом жестом показал Робби подойти. – Так и думал, что ты здесь. Я вот только вчера днем встретился с Филиппом, – едва успев поздороваться, выложил Эрик. – Он сказал, что теперь Джонни будет с ним всегда. Это правда? – Сукин сын его украл, – подтвердил Робби. – Прямо в Петрии. И я ничего не могу сделать через полицию, тут ничего нельзя добиться, да и в Петрии тоже. Слишком все это невероятно. – Я, конечно, никуда не пойду, сразу тебе говорю, – предупредил Эрик. – Я имею в виду, не пойду в полицию как свидетель. – Я и не жду этого, хотя было бы здорово. Так что он тебе сказал? – Сказал, что Джонни сейчас помогут родить, а потом они будут жить вместе. Он так и не сказал, где именно находится Джонни, просто упомянул, что там есть врач. Он был очень доволен собой и не забыл похвастаться, что Джонни сказал, будто никогда больше не хочет меня видеть, и вообще теперь он ни с кем не будет общаться. Короче… я так понял, Филипп сожалел, что открылся мне, когда тосковал по пропавшему Джонни. Его гордость тогда пострадала, а теперь он поспешил сказать, что все в порядке, и он все исправил. Кстати, он тоже не обращался в полицию, когда ты увез Джонни. – А я вот обратился, но без толку, – хмыкнул Робби. – Ну, ты здесь просто не жил, не знаешь, как все работает. Филипп уже тогда понял, что омегу искать не будут, поэтому никуда не бросился. – Если бы он любил его, то бросился бы искать везде, где только можно, где есть хоть какая-то надежда. Он не обратился в полицию, потому что если бы Джонни тогда нашли, он бы сказал, что уехал по своей воле. – Он и сейчас так скажет, потому что Филипп заберет у него ребенка и будет шантажировать этим, – вздохнул Эрик. – Он так и хочет поступить. Жить с Джонни отдельно, а ребенка держать где-то для веса, чтобы раз в неделю награждать Джонни свиданиями с ним за хорошее поведение. Так что если Джонни успеет родить, и младенца заберут, сам понимаешь – он скажет что угодно, лишь бы ребенок был в порядке. – Ему рожать через десять дней, – сказал Робби, холодея от одной только мысли о перспективе, только что изложенной Эриком. Еще днем Роза сказала, что омега, как и женщина, может родить без помощи, но это будет очень утомительно и опасно. Рожать в первый раз в одиночестве еще опаснее. Она сказала то, о чем Робби никогда не задумывался, потому что вообще слабо представлял, как проходят роды. О страхе перед неизвестностью. «Должен быть человек, который возьмет тебя за руку и скажет, что все в порядке. У тебя чувство, будто дрожат и расходятся косточки таза? Все хорошо, так и должно быть. Схватки были, а потом исчезли? Это нормально, это просто перерыв. Кажется, что хочешь в туалет? Не бойся, это обычные ощущения. Если никто ему этого не скажет, каждый из этих моментов будет казаться ему катастрофой, потому что когда ты рожаешь, тебя пугает абсолютно все». От этих слов стало еще страшнее, но Робби понимал, что Роза не хотела его пугать, она просто говорила правду, ничего не утаивая и не приукрашивая. И все же тогда еще оставалась надежда – Джонни сильный, он, возможно, сумеет родить и сам. Но что если рядом будут люди, которым совсем нельзя довериться? Как ему родить в окружении тех, кто только и ждет, как бы унести ребенка и спрятать от него? Он отошел от телефона и снова наполнил стакан водой. Глядя на него, Артур отложил свою тетрадь и спросил, что сказал Эрик. Говорить совсем не хотелось, и Робби попросил дать ему минуту – он знал, что Артур умел ждать и сохранять спокойствие. Кому еще сейчас можно было открыться в этой слабости и уязвимости? Только Артуру, понимавшему его лучше всех на свете. Едва Робби заставил себя сказать первое слово, как речь полилась сама, и он даже не понял, как выложил все, вокруг чего вертелись его мысли. Артур внимательно его выслушал, немного помолчал, а потом сказал: – Но кто тут умеет принимать роды у омег? Не думаю, что таких людей очень много. Разве что кто-то в деревушке Карлот, раз она обозначена как место нашего рождения. Может, тот человек находится где-то там? Тот, кому Филипп поручил помочь Джонни родить. Если бы нам найти этого человека, то можно было уже на что-то рассчитывать, разве нет? Эта мысль была такой простой и четкой, что Робби пришлось несколько раз прокрутить ее в своей голове, осознавая масштаб ее гениальности. – Артур, тебе нужно работать сыщиком, – сказал он. – Ни у кого не будет и шанса против тебя, если возьмешься за дело.