Джонни и Артур

Май 1949 Для начала Гаспар связался с Марией, когда-то жившей в Карлоте и знавшей, где находился прежний, ныне уже закрытый приют. Она сказала, что могла отправиться на место только после обеда, и Робби пообещал заехать за ней. Артур, разумеется, сказал, что тоже поедет. Выяснилось, что рядом с Карлотом до сих пор работал родильный дом, только сейчас он был меньше, а через пару лет его вообще могли закрыть – теперь здесь рожали только женщины из окрестных деревень, и их с каждым годом становилось все меньше. Место приходило с запустение, как и следовало ожидать. – Документы из архива приюта сдали в библиотеку, как вы знаете, – сказала Мария уже вечером. Но там нет данных об омегах. Вообще ничего. Я возвращалась неоднократно, и так ничего и не нашла. Это очень странно. Надеюсь, что их не уничтожили. Было бы обидно. От этих людей и так почти ничего не остается, должны же хоть упоминания какие-то быть. – В общем городском гражданском реестре они точно должны быть, – сказал Артур. – Мой муж часто к нему обращается. – Но там только дата и место рождения, сведения о родителях и полное имя, – возразила Мария. – Остального там ничего нет. В приютских записях там побольше полезностей. Откуда кто пришел, у кого воспитывался. Характеристики разные пишутся. Хоть что-то человеческое. В первую очередь она привела их к уже заброшенному зданию приюта. Это был большой двухэтажный дом, где теперь местами не хватало стекол в окнах, а входная дверь была снесена с петель и стояла почему-то рядом с проемом – ее просто прислонили к стене. Забор вокруг дома покосился, но он и в лучшие времена, видимо, никого не мог остановить – он тут был только для вида. Робби проверил, с собой ли был фонарик, но Мария покачала головой и улыбнулась: – Там днем достаточно светло, вам он не понадобится. Прямо за дверью было грязно, но дальше по коридору полы и стены выглядели на удивление чисто. Комнаты были открыты, в них еще можно было увидеть покосившуюся мебель – ту, что не стали перевозить из-за ветхости или неудобной формы. Артур и Робби держались рядом, и у обоих было самое странное чувство – вероятно, в этом месте прошло детство Артура, о котором он ничего не помнил. Может быть, он провел здесь первый год жизни или чуть больше, раз уж на ферму его и Джонни привезли уже двухлетними. Мария шла впереди и иногда поясняла, где что находилось – там была столовая, тут комната для игр, чуть дальше класс для семилеток, медицинский кабинет, комната для наказаний. Она шла уверенно, но не очень быстро, позволяя им свыкнуться с тем, что они видели. – Узнаешь что-нибудь? – спросил Робби, когда Мария отошла чуть дальше, выглядывая из окна на первом этаже. Артур покачал головой. – Нет. Вообще как будто впервые вижу. Может быть, меня здесь никогда и не было. – Потом пойдем в родильный дом, там ты, скорее всего, побывал, – сказал Робби. – Как и Джонни, и Митчелл и все другие ребята. Артур пожал плечами. Его, казалось, раздражало это место – как будто он тратил время впустую или ожидал увидеть совсем не это. Робби было сложно понять его, потому что он сам с большим интересом обходил эти места, стараясь представить их в старые времена и понять, бывал ли здесь Джонни. Если он провел здесь первые два года жизни, какими он видел эти стены и комнаты? Удалось ли ему пробежаться по этим коридорам или его сразу же ловили и шлепали суровые нянечки? Скорее всего, Джонни был тем еще проказником. * Во время утреннего осмотра от Акушера несло спиртным, и Джонни только усилием воли не морщил нос. Он уже начал привыкать к этим осмотрам, а сегодняшнего ждал даже с каким-то нетерпением – у него был план, и отступать от него не хотелось. Едва проснувшись, он сразу же помчался умываться и готовиться к походу в смотровой кабинет. Он также заранее расстегнул замок серьги, сделав это примерно за пару минут до осмотра. Когда Акушер отвлекся на свои записи, Джонни вынул серьгу и оставил ее на кушетке, спрятав в стыке между двумя стачанными кусками кожи, между которыми со временем образовалась маленькая складка. К счастью, Акушер ничего не заметил – у него побаливала голова, и сегодня он даже ждал рабочих, чтобы попросить одного из них побыть его водителем и отвезти в городок в ста километрах отсюда, чтобы немного развеяться. Джонни вообще не был уверен, что этот доктор действительно поможет ему родить. – Ну, ты омега крепкий, восстановился быстро, – сказал Акушер, снимая с носа очки. – Прямо удивительно даже. И ребенок чувствует себя хорошо. Часто толкается? Джонни кивнул. Ему опять захотелось плакать, потому что в такие моменты он всегда вспоминал, как они с Робби лежали в кровати и наблюдали за тем, как малыш сталкивал книги с живота. Робби любил целовать живот и шептать ему всякие добрые глупости, а Джонни упрямо возвращал книгу на место, ожидая, что ребенок опять толкнется так, что она слетит на постель. И так все и было – малыш был у них на редкость своенравный. Закончив с осмотром, они покинули кабинет, и Акушер пошел встречать рабочих, поскольку ему хотелось поскорее уехать отсюда – это место нагоняло на него тоску. В другие дни оно действовало похожим образом и на Джонни, но сегодня у него была цель, и он тоже ждал рабочих, правда, не показывал этого прямо. Едва дотерпев до момента, когда Акушер скроется из виду, а Ланс пойдет за обедом, Джонни отправился на поиски того самого рабочего, заинтересовавшегося его животом. Для этого ему пришлось выйти из комнаты и набраться смелости, поскольку гулять между мужчинами было неприятно, но действовать следовало быстро – у него было не больше часа, пока Ланс был занят плитой, едой и посудой. – Как жизнь, папаша? – улыбаясь, спросил тот самый рабочий. – Хорошо, – улыбнулся Джонни. – Как ваши дела? – Да, вроде, порядок. Что – малыш жив-здоров? Джонни кивнул. – Вот и славно, – одобрительно улыбнулся рабочий. – Меня, кстати, тоже Джоном зовут. – Очень приятно познакомиться, – страшно волнуясь, вежливо ответил Джонни. – На самом деле меня зовут Седжон. – Классно звучит. У тебя что-то лицо не очень радостное. Боишься рожать что ли? – Это тоже, – подходя к цели своего выхода, согласился Джонни. – Но я сегодня оставил серьгу в смотровом кабинете. Не знаю, когда вернется Акушер, и вот… а серьги напоминают о муже, которого я, не очень скоро еще увижу. И сейчас как бы… – Тебе дверь что ли открыть? – приподняв брови, спросил Джон. – Так бы и сказал сразу. Двери открывать я умею. – А закрывать? – уточнил Джонни. – И закрывать тоже. У нас тут ключи для всего дома имеются, мы же работать пришли, так что я хоть и не слесарь, но помочь могу. Не бойся ты, не заметит ничего твой Акушер. Ну, а если и заметит – потерпишь, пожурит немного. Зато память при тебе будет. Как же ты эту серьгу выронил-то? Джонни только пожал плечами – он уже достаточно солгал, добавлять ничего не хотелось. Поняв, что он ничего не собирался объяснять, Джон сказал ему немного подождать, пока он сходит к бригадиру и возьмет у него ключи. Сердце колотилось как бешеное, и Джонни прислонился к стене, стараясь не думать о ближайшем будущем – точнее, о ближайших десяти минутах. Он так хотел, чтобы все поскорее закончилось, но время тянулось будто нарочно медленно, убивая его этим. Оставалось только одно – стоять, трогая ладонями липкий слой масляной краски, которой были покрыты стены в коридоре. И ждать. – Все, папаша, пойдем в твой кабинет. А серьги тебе кто повесил? Муж, наверное? Джон был очень разговорчивым, и его присутствие почему-то даже успокаивало. Точнее, отвлекало от неприятных мыслей. – Да, это муж купил, – сказал Джонни. – Балует тебя, – одобрительно улыбнулся Джон. – Ну, будь у меня такой пупсик, я бы его тоже баловал. Правда, я все же больше девочек люблю. Они дошли до кабинета, и Джон быстро открыл дверь, пропустив Джонни внутрь. Теперь дело оставалось за малым – добраться до комнаты с документами и успеть открыть хотя бы одно окно изнутри. Беда, если там все заколочено гвоздями. Но хоть одно-то окно должно было еще оставаться подвижным? – Тебе помочь или сам найдешь? – спросил Джон. – А то у меня дела там, так что ты как заберешь серьгу, позови меня, ладно? Джонни кивнул, не веря своей удаче. Самый большой его страх заключался в том, что рабочий не уйдет сразу и будет следить за тем, что он там делал, из-за чего не получится открыть окно. Вот это было бы очень нехорошо. На этот случай он и снял серьгу по-настоящему, спрятав ее в складках обшивки кушетки – чтобы действительно найти ее и взять с собой, если вдруг за ним будут следить. К счастью, Джон ушел сам, и ничего придумывать не пришлось. Не теряя больше ни секунды, Джонни помчался к комнате, в которой он видел стеллаж с какими-то папками. В этом здании не было ничего интересного, но вот эти папки привлекали его – казалось, что там было что-то заслуживавшее внимания. Просмотреть прямо сейчас все было невозможно, но Джонни знал, что нужно было сделать – открыть окно и оставить створку просто прикрытой. В комнате было два окна, и ни одно из них не было забито гвоздями. Наверное, эти окна были защищены решетками, и никому просто в голову не пришло забить еще и раму. Это было хорошо. Высокая створка первого окна держалась на шпингалете, находившемся на самом верху. Нижний шпингалет был сломан или просто пришел в негодность от времени. Джонни забрался на подоконник, нащупал в пыли и паутине шпингалет, повернул ручку и потянул ее вниз – пришлось поднапрячься, а его живот и так протестовал, когда он вскарабкивался на довольно высокий подоконник. Тянуться было неудобно, пришлось вытянуться в полный рост, да еще и с улицы его могли прекрасно рассмотреть, если бы кто-то проходил мимо. Джонни сжал губы и дернул ручку изо всех сил, через мгновение ощутив, как она поддалась. Раздался победный щелчок. Он аккуратно спустился на пол – для этого пришлось встать на четвереньки, чтобы схватиться за край подоконника, изгваздав комбинезон пылью. Не отряхиваясь, Джонни проверил, работала ли створка, и не держало ли ее еще что-нибудь – к большому его удовольствию створка пусть и со скрипом, но открылась, произведя при этом такой звук, что он едва не подпрыгнул на месте. Потом он отошел к углу, отряхнул пыль и вышел из комнаты, чтобы быстро взять серьгу с кушетки и выйти. Прикрыв за собой дверь, он пошел за Джоном и нашел его ровно там же, где встретил несколькими минутами ранее – Джон замазывал какую-то дыру в стене, и никуда не отходил от этого места. – Нашел? – улыбнулся Джон, поднимаясь и снимая рукавицы. – И где она так лежала, что ты весь перемазался? Джонни опять пожал плечами, как уже сделал это во время их первой беседы – обманывать не хотелось, а правду сказать он точно не мог. Дверь была закрыта, оставалось только вернуться к себе, пересидеть минут пять, вдеть серьгу и потом уже вернуться к открытому окну уже с другой стороны. Первая часть плана успешно завершилась, Джонни был готов приступить к другой. Конечно, он понимал, что теперь ему придется взбираться на еще более высокий подоконник – с улицы достать до окна было еще сложнее. Но разве можно было сидеть просто так? Он погладил живот, прежде чем подняться с постели. – Прости, малыш, сегодня я тебя тревожу без конца. Но это ради всех нас. Ради всех, кто здесь был. * В бывшем архиве теперь красовались только пустые стеллажи, и обстановка в этом месте нагоняла тоску. Артур остановился перед одним из стеллажей, глядя на то, как Робби ходил между полками и рассматривал оставшиеся листы, потерявшиеся при перевозке документов. Конечно, тут не было ничего заслуживавшего внимания. – Гаспар говорил, что он был в местной библиотеке, но не нашел там ничего интересного, – сказал он. – Там не было даже упоминаний об альфах и омегах. Нас просто стерли из истории приюта, как будто никогда нас там и не было. А между тем нас отдавали на усыновление. Какое место печальное все же. Мария, стоявшая за его спиной, тяжело вздохнула. – Но в архив точно что-то должны были записывать, хотя… ладно, раз уж мы здесь, давайте пройдемся по второму этажу, посмотрим, что тут есть. Что осталось. Они покинули архив и пошли дальше, хотя Артур и считал, что это было бесполезно. Куда лучше было бы сейчас отправиться уже в родильный дом – он хотя бы еще работал, и там можно было найти людей. Впрочем, что могли решить лишние десять минут? Он двинулся вслед за Марией и Робби, оглядывая облупившиеся слои краски на стенах и думая, что в этом месте было слишком темно и некрасиво, чтобы растить здесь детей. Может быть, даже хорошо, что это здание теперь было заброшено. – Вот здесь ясельки были, – улыбнулась Мария, остановившись напротив одной двери. – Удивительно, тут и колыбельки остались. Я вот хорошо помню, как тут детки лежали. Самый сложный отдел это у нас считался, потому что с младенцами всегда тяжело. Она вошла в комнату, и Робби с Артуром последовали за ней. Внутри комнаты ощущения полностью менялись – словно Артур почувствовал то, чего не было нигде больше в этом здании и вообще в мире, наверное. Он поднял взгляд к потолку и посмотрел на четкую трещину, походившую на рисунок молнии – она как будто делила потолок пополам. – Я здесь был, – сказал он. – Я откуда-то знаю, что на потолке такая трещина. Или она появилась уже потом, когда приют забросили? Мария повернулась к нему и почти испуганно покачала головой: – Нет, она здесь всегда была. Сколько мы просили отремонтировать потолок, страшно просто представить. – Странно, что я об этой трещине никогда не вспоминал, но вот сейчас, оказавшись здесь, почему-то сразу о ней подумал. – Так если ты в одной из кроваток лежал, то видел ее каждый день и целый день, – рассмеялась Мария. – Здесь детки до двух лет у нас лежали. Ты вполне мог запомнить, если… Она осеклась на полуслове. – Получается, вы могли меня видеть, когда я был ребенком, – кивнул Артур, понимая, о чем она только что подумала. – Вы ведь работали здесь, когда деревня Карлот еще была обитаема? Вы так много знаете об этом месте. Мария кивнула. – Я тут… да, я здесь работала до закрытия приюта. – Ну, а я, стало быть, тоже здесь когда-то побывал. И Джонни тоже. – Артур и Джонни, – произнесла Мария, опуская голову. – Когда я только устроилась сюда медсестрой, были такие мальчики. Они.. то есть вы… вы, господи-боже, это же были вы, я даже не подумала об этом… ну, то есть… вот эти кроватки, которые ты сейчас видишь, Артур – вы там лежали. У вас поначалу была одна колыбель на двоих. Вы спали носиком к носику, даже за ручки иногда держались. И болтать научились раньше остальных, потому что всегда шептались между собой… Мария подошла к одной из кроваток и положила руку на покосившийся бортик. – Вот здесь вы лежали, Артур. Потом вас увезли в другое место. Я вас не очень часто видела, просто иногда, когда вы болели, мы с вами встречались. Артур подошел к кровати и заглянул внутрь. Он не мог вспомнить ничего, что было бы связано именно с этой кроваткой, но чувства были особенными. Значит, здесь он и Джонни провели свои первые годы. – Так значит, вы Феба и Дина тоже видели, – сказал Артур. – Вот Митчелл, Касси, Алоис, Толли и Реджи… они постарше, с ними вы не встречались. Спасибо вам. Спасибо, что все рассказали. * Внутри пришлось немного отдышаться – уже не обращая внимания на грязь, Джонни уселся прямо на пол и прислонился спиной к батарее, откидывая назад голову. Нельзя поднимать тяжести, особенно во время последних месяцев! А собственное тело тем более поднимать нельзя, и если с ребенком что-то случится, то виноват будет только он один, но… если ничего не делать и просто доходить срок как положено, он родит на колени Филиппу, который только этого и ждет. Впрочем, записи об омегах тоже мало чем могли тут помочь, но Джонни думал об этом всю ночь и решил, что всегда лучше что-то знать, чем не знать ничего. Ему рассказал многое этот мерзавец, основавший приют, кое-что выболтал Акушер, некоторые вещи он узнал от Ланса, но всей картины еще не было. Переведя дух, Джонни закрыл окно, чтобы не привлекать внимание и пошел к стеллажу, где хранились так интересовавшие его папки. У него было не больше получаса, потом в его комнату должен был прийти Ланс, который обычно звал его на обед. В последние пару дней Ланс немного расслабился, и Джонни воспользовался этим, почему-то совершенно не чувствуя угрызений совести. Он шел за правдой, которую скрывали ото всех – от всего мира. А в этой правде были жизни людей – много, очень много жизней. Бедро ныло, потому что он протерся им по подоконнику, пока перелезал внутрь – когда он взбирался на выступ с внешней стороны, оно вообще горело огнем, теперь эта боль уже утихла. Синяки, расползавшиеся по коже безобразными пятнами, давали о себе знать. Может быть, поэтому он даже вспотел – все-таки боль очень сильно выматывала. Первая папка была заполнена фотографиями, разложенными по конвертам. На каждом конверте красовался какой-нибудь год. Джонни открыл первый конверт с числом «1924», и вынул стопку фотографий. На них были дети, снятые прямо в колыбелях. Их было девять на первом фото, выполненном общим планом – там младенцы лежали в ряд на одной большой простыне. Дальше их число уменьшилось, и когда малыши немного выросли, их оставалось только четверо. В конце стопочки были уже личные фото – на каждом было запечатлено по одному ребенку. Джонни нашел фото, которое, как он понял, принадлежало Митчеллу – даже в младенческих чертах легко узнавалось его лицо. Он перевернул фото и убедился в своем предположении – на обороте было написано: «Митчелл, год рождения 1924, отклонений нет». Это фото Джонни отложил отдельно, а затем принялся рассматривать другие. Раз уж конверты маркировались по годам рождения, стоило заглянуть в тот, что был отмечен цифрой «1929». Это был их с Артуром год. На извлеченных из него фотографиях были запечатлены другие дети, но Джонни сразу узнал себя – он отличался даже когда был новорожденным. На первом фото было пять младенцев, на втором трое. Перелистывая фотографии дальше, он увидел себя и Артура – они лежали в одной кроватке, повернувшись лицами друг к другу. На голове Артура красовался забавненький чепчик с кружевами по краям. Джонни был в цветастой рубашке. «Артур, август 1929. Седжон, октябрь 1929. Отклонений нет». * В родильном доме было тихо – на этой неделе рожениц не было, да и в стационаре была всего одна женщина, которая буквально сходила с ума от скуки и одиночества. Дежурных медсестер было всего двое, акушер уехал к себе домой, хотя должен был находиться на смене. Они прекрасно знали всех беременных, состоявших на учете, и никаких сюрпризов не ожидали, потому и вели себя так свободно. Робби, Артур и Мария были уже изрядно уставшими после путешествия по заброшенному приюту, но они все еще могли провести две или три содержательные беседы. – Агнес, – протягивая руки к одной из медсестер почтенного возраста, улыбнулась Мария. – Как твои дела? Они обменялись любезностями, и потом Мария представила Робби и Артура. Высокая и строгая Агнес с идеально прямой осанкой окинула их серьезным взглядом и спросила, зачем они сюда явились. – Я родился в этом месте, – сказал Артур. – Но вырос в приюте. Не сохранились ли записи о моем отце? – Вы хотели сказать о матери? – поправила его Агнес. – Нет. Я омега, – сказал Артур, глядя прямо ей в глаза. – И мой родитель тоже омега. Мы знаем, что здесь рождались омеги. – Ох… ну, да, было такое, но в последние годы такого уже совершенно не случалось. – Я назову вам дату своего рождения и полное имя. У вас сохранились записи? Мне двадцать лет. – В архиве должны быть записи, – кивнула Агнес. – Подождите минуту. Напишите имя и дату рождения вот сюда. Она протянула Артуру листок и указала на чернильницу, стоявшую на столике для дежурных. Вторая медсестра внимательно наблюдала за ними, и когда Агнес скрылась из виду, она почти сразу сказала: – Ничего интересного она вам не сообщит. Всех омег записывали как подкидышей. Хотя я прекрасно помню, что их принимали здесь, как самых обычных детей. Уж как потом папочки убивались, когда их отнимали – этого лучше было никому не видеть. Вы и вправду омега? – Да, – ответил Артур. Слова этой женщины заставили Робби застыть – он даже почувствовал, как его сердце пропустило несколько ударов. Она не расписывала все в красках, но ее скупых слов было достаточно, чтобы представить, сколько боли здесь испытали несчастные омеги, лишавшиеся своих детей. – Вы это видели? – спросил Робби. – Меня зовут Бёль, я из Петрии. – Я Ловиса, – ответила она. – Я работала в другом отделе, там только у женщин роды принимали. И у нас был другой акушер, совсем не такой, как тот, что омежками занимался. Тот уж профессионал был такой, что во всей стране не сыскать. Но, правда, негодяй тот еще. До сих пор не пойму, как можно было младенчиков у отцов отнимать вот так. Я не видела всего, но его помощницы рассказывали, как там дела обстояли. Когда младенцев принимали, даже в руки не давали омегам – сразу уносили. Он говорил, так милосерднее, но кто знает… кто знает. – А сейчас этот акушер где? – спросил Робби, понимая, что речь шла о том человеке, которого Филипп нашел, чтобы он помог Джонни родить. – Сейчас не здесь. Он уже пару лет не появлялся. Старый уже, понимаете ли. Да и вправду старый, уже семьдесят два. Раньше хоть на сложные роды приходил – ну, к женщинам, не к омегам уже. Омеги уже лет десять не рожают у нас. Может, другое место им нашли, а может, их просто не осталось. Так вот раньше он просто приходил на сложные случаи, показывал, что там и как надо. Теперь уже даже так не приходит. – А связаться с ним как-то можно? Ловиса потрогала свои туго стянутые на затылке волосы и ответила: – Я могу найти телефон, если надо. Я этого типа ненавижу прямо, но что поделать – акушер он от бога, конечно. А поскольку сейчас толку от него никакого, может, хоть вы его прижмете. Раз уж ты омега, – она посмотрела на Артура и кивнула, – то хоть ты ему за отца своего врежь разок. Вот прямо с плеча, сынок, ладно? Не смотри, что он старик, бей в полную силу. Вернулась Агнес, и Ловиса сразу же встала со своего места, чтобы найти обещанный телефон акушера, принимавшего роды у омег. Агнес проводила ее озадаченным взглядом, но не стала ничего спрашивать. Сама она принесла толстый пыльный журнал, уже раскрытый на нужной странице. – Вот, Артур. Вот запись о тебе. Все было так, как и сказала Ловиса. «17 августа в 20:00 ребенок непредпочтительного пола обнаружен на крыльце прямо за входной дверью. При ребенке имеется записка с именем. Родителя установить не удалось». Эта запись, которая, очевидно, была сделана под чью-то диктовку, совершенно Артура не тронула, это было заметно. Робби даже не беспокоился о нем – до того спокойно Артур пробежал глазами по этой записи, а потом вернул журнал Агнес. – Спасибо, – вежливо сказал он. Они вышли на крыльцо. Вечерело, воздух становился прохладным – в мае приближение лета становилось особенно ощутимым, но в такое время возникало чувство, что до настоящего тепла было еще далеко. Мария осталась внутри, чтобы поболтать с Агнес, а они стали ждать возвращения Ловисы. Эта женщина появилась через несколько минут, держа в руках вырванный из тетради лист. – Вот, Артур. Вот это его номер, на который ему звонили, когда нужна была помощь. А еще вот телеграфный код, им тоже иногда пользовались. Понятия не имею, где эта телеграфная станция, но когда ему туда писали, приходилось ждать по семь-восемь часов, пока он сюда доберется. Может, и поможет чем-то вам. Они сердечно поблагодарили ее за информацию – то, что она показала им, было гораздо ценнее пустой журнальной записи, правды в которой было на треснутую чайную ложку. * Сердце колотилось в самом горле, и Джонни, сдерживая слезы, сидел на подоконнике и смотрел вниз. Перед глазами все расплывалось, но время поджимало, и следовало спуститься немедленно, чтобы Ланс ничего не заметил. Под тканью комбинезона Джонни спрятал одну папку. К сожалению, фотографии пришлось оставить, хотя их очень хотелось взять с собой. Но было кое-что важнее. Списки омег, живших на этой ферме, списки их детей. За сорок лет в этом месте родилось двести девяносто три ребенка. Сто тридцать шесть были альфами, которых убили почти сразу после рождения. В специальной графе напротив омег оставляли «направлен в приют», а напротив альф «утилизирован». От этого кровь стыла в жилах, и Джонни переводил дыхание, стараясь хоть немного успокоиться. В папке, которую он спрятал на животе, было так много жизней, включая и его собственную. Девятнадцать омег, постоянно проживавших на ферме. Два самоубийства. Девятнадцать альф. Еще один омега – его отец, который родил лишь единожды, а потом сбежал, но был убит. Холодным языком для точности отчета излагались страшные события. Расчет периодов между течками и гонами, постоянные проверки здоровья. Похищали только парами, чтобы потом было легче разводить. Омег и альф держали в разных крыльях здания, запертыми как в тюрьме. У кого-то начиналась течка – сводили в специальной комнате с альфой. И разве мог альфа оставить своего омегу и позволить ему мучиться? Была такая пара – всего одна. Их тоже потом «утилизировали». Таким же образом поступали с альфами – начинался гон, отводили в специальную комнату, а потом приводили омегу и запирали с ним. У тех, кто потерял омегу из-за родов или самоубийства, складывалась совершенно скверная ситуация – к ним во время гонов либо водили других омег, чужих супругов, либо оставляли просто мучиться. Беременных омег изолировали и помещали под контроль. И всю жизнь вот так – из комнаты в комнату на цепи и под присмотром, всегда с определенной целью, всегда ради чужого обогащения. И не было никакой возможности сбежать, из этой дыры было просто не выбраться. В двадцать шестом году один омега поджег здание, украв спички во время обхода. Его тоже… устранили. Джонни смотрел вниз и думал, что спуститься с высокого подоконника будет сложнее, чем взобраться на него. До этого он и не представлял, что все было настолько сложно, но, может быть, ему было так страшно, потому что сейчас он был расстроен и рассержен? – Джонни! Джонни, ты вконец охренел?! К нему бежал Ланс, но Джонни было уже все равно. Он сидел на подоконнике и смотрел на приближавшегося Ланса, не чувствуя никакого страха. – Скажи, отец рассказывал тебе, как тут жили омеги и альфы? – спросил Джонни. – Ты знал, как они тут жили? Отвратительное место, это просто отвратительное место! Я вот теперь все знаю! Здесь все написано, Ланс! Можешь убить меня теперь, потому что я все знаю! Ланс протянул к нему руки и спустил с подоконника так, словно Джонни был пушинкой. Оставив его внизу, Ланс влез на подоконник и притянул створку, чтобы закрыть ее. – По окнам лазить перед родами запрещено, – сказал Ланс. – Иди и умойся, на тебе столько пыли, что картошку сажать можно. Что ты за человек? Кто разрешил тебе вот так рисковать? Джонни прижал ладонь к животу, нащупывая картон спрятанной папки и качая головой. – Я тут все ненавижу. Это ад на земле, это проклятое место, здесь всех делали несчастными, как такое вообще могло быть? – Боже, что ты за человек, – отряхивая с него пыль, проворчал Ланс. – Иди обедать, а потом уже думай о побеге. – Всего здешние омеги выносили и родили двести девяносто три ребенка. Сто тридцать шесть альф, которых убили просто так. Некоторые маленькие омеги умерли от болезней и плохого ухода – их было двадцать три. А остальных отправляли всяким мерзавцам как игрушки. А если здешний омега рожал одних альф, его еще и наказывали… его не кормили, потому что он тратил деньги, но ничего не приносил. Как я могу позволить, чтобы мой малыш сделал первый вдох в этом месте? Ланс вздохнул. – Ладно. Вечером поговорим или даже завтра утром. Выход найдется, обещаю. Джонни всхлипнул и прижал ладонь к животу еще крепче.