Джонни и Артур

Май 1949 Обычно после пары часов сна все ощущения блекли, и Артур чувствовал себя иначе – даже в раннем детстве, когда он бывал обижен или расстроен, стоило ему поспать, как мир начинал играть новыми красками. Однако сейчас он не чувствовал никаких перемен. Ночью он отвез Алоиса и Реджи к дому, а потом вернулся, запретив им возвращаться. Морису и Нейту он также сказал, чтобы они не вмешивались. Не хотелось, чтобы они марали руки вместе с ним – о себе он уже не думал. Ему было понятно, что это Дерьмо собачье не оставит порку просто так, и когда выберется, сделает все, чтобы Артура упекли в тюрьму или сделали с ним что-то еще. Артур отлично понимал, что с ним произойдет в тюрьме, но сейчас его мало интересовало даже это. Морис сказал, что вернется, как только разберется со всеми делами, навестит Мартина и Мариссу, но Артур сказал, что разозлится, если он сделает это. Все-таки лучше было никому не знать, что он собирался держать старика с его прихвостнями в общежитии так долго. Но почему бы и нет? Почему нет, если завод все равно останавливался с сегодняшнего дня, а охрана просто сбежала? Еще вчера они заперли старика отдельно от остальных людей, которых он привез с собой. Эти люди сидели в кухне, и за них Артур не волновался – хотя бы поесть они там могли. Самого старика он запер в мастерской, где хранились материалы и инструменты – теперь там было пусто, потому что Реджи и Алоис забрали все с собой. Утром он открыл дверь мастерской и вошел внутрь. – Ты знаешь, где Джонни? – спросил он. Пронзительный взгляд почерневших от злости глаз устремился на него, но Артур не почувствовал ни страха, ни сожалений. – Он сбежал, – сказал старик. – Я не знаю, где он. – А где он был до этого? – Там же, где был твой папочка, да и все ваши отцы, пока носили вас. Это место очень далеко отсюда, его не найти. Понятно. Наверное, как раз там, где телеграф, который так отчаянно разыскивал Робби. – Как ты добрался до этого места? – спросил Артур, взяв стул и усевшись напротив него. – На машине. – Кнут у меня с собой, разве ты не видишь? – похлопав себя по колену, на котором лежал свернутый хвост кнута, напомнил Артур. – Отвечай, когда спрашивают. – Сторож видел Бёля, потому что тот притворился последним клиентом в ночь, когда вы украли омег с фермы. Старик замолчал, и Артур вздохнул, поглаживая рукоять кнута. Бить его снова не хотелось. Конечно, вчера было жутко приятно делать это, но сегодня Артур уже достаточно пришел в себя, чтобы понимать, что это было плохо даже для него самого. Иногда нужно сдерживаться. – Он описал мне его внешность, – через некоторое время продолжил старик. – Я вспомнил, что видел примерно такого же человека в прошлом году. Он приходил в мой приют, чтобы пожертвовать деньги. Он также интересовался детьми с особой болезнью, но знаешь… твой муж приходил тоже, причем буквально за день до него. Они как идиоты ходили очередью, привлекая лишнее внимание. – Что было дальше? – Я искал всюду иностранца, но не мог его найти, а твоего мужа я просто запомнил, но даже не записал его имени. Было непросто отыскать Бёля, но в апреле со мной связался Филипп, который искал врача, способного принять роды у омеги. Я знал его отца, мы не были друзьями, но виделись иногда, так что с Филиппом мы разговорились. Он сказал, что привезет Джонни, и ему нужен человек, который примет ребенка и поможет его спрятать. Слушать это было тяжело. В апреле все они жили спокойно и тихо, никто и предположить не мог, что вся эта чудовищная ситуация назревала уже тогда. Это было просто отвратительно – что пока одни жили и старались никому не вредить, другие уже подъедали их корни. – Я свел Филиппа с доктором, а также рассказал о том, что искал иностранца, по виду похожего на азиата. Разговор сам зашел об этом, потому что Джонни тоже азиат. И Филипп рассказал о том, что ему было известно об одном-единственном азиате, работающем в Аммосе в качестве предпринимателя. Он рассказал, что раньше Бёль работал на «Шелк и сталь», но потом его уволили как раз из-за Джонни. Он также рассказал, что теперь Бёль, вероятно, сотрудничал с одним из партнеров «Шелка и стали» – с мелким клиентом компании, закупавшим немного резины для своего бизнеса. Пока Филипп искал Джонни и собирал о нем информацию, он выяснил много интересного. Он даже знал, что магазин, в котором теперь Бёль продавал обувь, называется «Стук-Постук». Я проверил Рассела, оказавшегося тем самым деловым партнером Бёля, и на одной из фотографий увидел Гаспара – того, кого однажды уже видел вживую. Как думаешь, я мог не сложить все это вместе? Только дурак бы не справился. А через Гаспара я уже через пару часов вышел на это место. Все очень просто получается, Артур. – Ясно, – кивнул Артур. – Это я и хотел узнать насчет Джонни. То место, из которого он сбежал – потом ты отметишь его на карте. Сейчас у меня нет с собой карты, и это, конечно, очень плохо. А теперь ты позвонишь в полицию и отменишь все, что сделал с Гаспаром. Ты не выйдешь отсюда, пока он в тюрьме. – Меня будут искать. – Ты же сам сюда приехал, разве нет? На своей машине. Автобус даже пригнал, – приподнимая брови, сказал Артур. – Пусть находят, ничего. Тебя никто сюда не звал, поэтому уж придумай, что сказать. Я даже не буду прятать твою машину и автобус, потому что… зачем? Мне нечего бояться. Это вы пришли и разбили окна в задней стене общежития, это вы стреляли в Реджи и оставили дыры от пуль в стенах кухни, это вы наследили грязными ногами по всему полу. У меня не было с собой ружья, и все, что я делал – выполнял работу, которую бросила охрана. – Чего ты хочешь? – Исправь хотя бы часть того, что ты сделал. Ты не выйдешь отсюда, пока Гаспар не выйдет из тюрьмы. – Думаешь, это так просто? – засмеялся старик. – Найти это место было проще, верно? – тоже улыбнулся Артур. – Но ты же такой умный и сильный, ты же только что мне хвастался тем, какой ты замечательный, и как ты умеешь решать задачки. Вот тебе очередная. Хочешь пить, есть и ходить в туалет – позвони в полицию и отмени все, что ты им там рассказал. Ты и есть тот свидетель, который «видел», как Гаспар сбил человека? Скажи, что обознался. – Не буду я ничего этого делать. Твой Гаспар сгниет в тюрьме. Я ничего не скажу, – глядя на него с ничем не прикрытым злорадством, сказал старик. – Я понял. Тогда сними штаны, – поднимаясь со стула, сказал Артур. – Дверь в кухню заперта на очень толстую задвижку, а на окнах хорошие решетки. Они услышат многое, но ничего не увидят и тебе не помогут. Их там четверо, у троих дыры в ногах – их потыкали тем, чем прошивают сапоги. А с тобой у меня совсем другие дела. Хотя шило мне бы тоже пригодилось. – Ты думаешь, я это так оставлю? Если ты убьешь меня, то твой Гаспар точно сгниет в тюрьме, а если не убьешь, я сделаю так, что тебя разорвут вместо него или даже вместе с ним! – Если я не убью тебя, значит, ты выпустишь его. Потому что если ты этого не сделаешь, то… тут только два пути – ты освобождаешь Гаспара, и остаешься жить, либо просто умираешь, и он остается в тюрьме. Но после твоей смерти у меня останется еще немного времени, чтобы подумать, что можно сделать. Я продам этот завод, дом, машину, все запонки и даже обручальное кольцо, но вытащу его из тюрьмы. – Тогда сделай это сейчас! Если ты можешь все сделать сам, сделай это! Артур все-таки хлестнул его еще раз, хотя теперь ему было лень делать даже это – он очень устал, он почти не спал, и сейчас держался только на горячем желании довести дело до конца. – Ты можешь освободить его быстрее, – сказал Артур. – Кроме того, Гаспар работал всю жизнь не для того, чтобы какие-то продажные полицейские получили его деньги. Но если ты готов даже умереть, чтобы я потратил все это на его освобождение, то ладно, умирай. Сними штаны уже, не заставляй меня ждать. Откуда в нем взялась эта жесткость? Артур смотрел, как старик корчился от боли на полу, и думал, что сейчас очень походил на Няню в дни, когда она била их. Он и вчера очень походил на нее. Все-таки дурной пример не может не врезаться в память, он не может пройти бесследно. Вчера ему даже захотелось спросить: «Больно?». Совсем как это делала она, когда била их пылевыбивалкой. Только сейчас он и понимал, как сильно она ненавидела их, когда задавала этот вопрос снова и снова. «Больно? Больно?!» Вчера он не скатился к этому вопросу только очень большим усилием воли. На самом деле ему очень хотелось спросить, каковы были ощущения от порки, хотя он и так прекрасно понимал, что ничего приятного в них не было. * После родов очень хотелось спать, но Роза сначала сказала ему выпить немного сладкой воды, а потом потерпеть, пока она проверяла, все ли с ним было в порядке. Она велела Робби помыть руки и обработать их спиртом, а потом выложить на чистую салфетку инструменты из чемоданчика. – У меня с собой только самое простое, я же не акушер, – говорила она. – Но если нужно будет что-то зашить, я могу это сделать. Маленький Дальчжон в это время лежал в корзинке, в которую Робби уложил свой свернутый пиджак и застелил его сверху пеленками. Ничего другого под рукой не оказалось, и Джонни очень жалел, что не позаботился о месте для ребенка заранее. Нужно было все предусмотреть. О чем он вообще думал? – Господи, как хорошо, что зашивать ничего не нужно, – выдохнула Роза, закончив осматривать его. – Тогда мы сейчас обработаем тебя, и можно спать. Если хочешь выпить еще сладкой водички, обязательно скажи. Джонни хотел только спать. Он смотрел на Робби и Дальчжона, и просто утопал в чувстве покоя и счастья. Они были здесь, и самое страшное закончилось – малыш родился, с ним ничего не случилось. Когда все закончилось, Роза вытащила из-под него то, что они с Анатолем застелили, чтобы защитить простыню от крови, а потом, наконец, уселась на стул и вытерла лоб рукавом. Она очень устала. – Спасибо, – прежде чем заснуть, поблагодарил ее Джонни. – Я бы никогда не справился без вас. – Ну, что ты… я редко бывала счастливее в своей жизни, чем сейчас. Пожалуй, только когда рождались мои собственные дети. Джонни хотел сказать что-то еще, но сон утягивал его, и он не мог ему сопротивляться. Он открыл глаза утром, сразу же встречаясь с Робби – тот сидел рядом на кровати и смотрел на него. В глазах Робби было столько нежности, что Джонни почти заплакал от этого чувства – он так тосковал по мужу, что почти сходил с ума все эти дни, и теперь ему было так хорошо от ощущения, что этот человек, которого он любил всем сердцем, был рядом. – Дальчжон спит так же крепко, как и его папочка, – прошептал Робби. – Но сейчас у папочки украдут поцелуй. Роза тоже спит. Потянувшись к нему, Джонни обнял его за шею и приподнялся, целуя и закрывая глаза. Показалось, что вечность прошла с тех пор, как они могли поцеловаться в последний раз. – Прости меня, – прошептал Джонни. – Прости, что я ушел тогда один на ферму. Все вот так получилось… – Ничего не говори. Главное, сейчас мы вместе. Перед любящим человеком тебе никогда не нужно извиняться. Если тебя любят по-настоящему. Какой все-таки Робби замечательный. Джонни зажмурился, обнимая его крепче. Уже очень хотелось подняться с постели, умыться, что-нибудь приготовить, однако сейчас были задачи и поважнее. Обняв и поцеловав мужа еще раз, Джонни уселся на постели и, развернувшись, полез под подушку – там лежали документы, которые он успел унести. – Вот. Робби, я нашел списки омег и их детей. Наши списки. В том доме, где я был до этого, откуда я сбежал, там очень много документов, но я не знаю, можно ли их достать сейчас, вдруг там кто-то есть. Поэтому я забрал самые важные, как мне показалось. Тут имена взрослых омег и альф, имена детей, даты рождения, тут все самое важное. И то, что случалось дальше в течение первого месяца. Если рождался альфа, его убивали – это тоже здесь. Это очень важно, это сейчас важнее всего. Все списки на бланках приюта «Небесные поля», и хотя на них нет печатей, но зато там в одном месте этот мерзавец сам подписался. Нужно всем это показать, пусть его упрячут. Робби взял у него завернутые в ткань листы и внимательно прочел каждый из списков – это были длинные таблицы, в которые были вписаны имена, даты рождения, вес и пол, а также другие детали. Например, в графе «Распределение» напротив омег стояли пометки «Ясли», а напротив альф «Утиль». Джонни, который впервые показал эти документы кому-то, чувствовал, как холодели его пальцы – он очень сильно волновался, зная, что в данный момент, наконец, мог с кем-то это разделить. Он не показал эти листы Анатолю и Лансу, чтобы не тревожить их, но с Робби можно было вести себя абсолютно свободно, можно было доверить ему этот груз. Только сейчас, понимая это, Джонни вдруг подумал, что был страшно несчастен все это время, поскольку не мог ни на кого полностью положиться. – Почти триста, – прошептал Робби, складывая листы. – Почти триста, черт возьми… малыш, как ты вынес это? – О, я показал Лансу практически оперный концерт, – пошутил Джонни, вспоминая, как рыдал, сидя на подоконнике архива. – Это бесценные документы, – сказал Робби. – Ты сделал великое дело. Ценность этих документов была очевидной и для Эда – полицейского, с которым Джонни познакомился парой часов позже, когда все пришли на завтрак. Он очень удивился, что Джонни припас что-то настолько шокирующее – явно не такого он ожидал, отправляясь куда-то в глушь за беременным омегой. Но больше всего Джонни удивила реакция Ланса – тот едва не расплакался, увидев эти листы с именами и записями. Он попросил показать ему документы, перечитал их несколько раз, а потом сказал, что остальные бумаги сгорели, и остались только папки с фотографиями, которые он спрятал на чердаке. – Я подумал, что Акушер сжег все, что там было, – сказал Ланс. – Хорошо, что ты успел забрать списки. – Акушер все сжег? – удивился Джонни. – Но почему? – Потому что Филиппа арестовали, и они испугались, что он выдаст это место. Я вообще не знаю, зачем они хранили эти документы. По правде говоря, даже не догадываюсь, что это была за логика такая – возить бумаги туда-сюда, – сказал Ланс. – Когда я работал здесь впервые, их еще не было, их привезли позже. – Приют закрыли, часть документов сдали в архив при библиотеке, а часть отправили сюда. Странно, что сразу не уничтожили. – Документы редко уничтожают их авторы, – сказал Эд. – Они и составляют их изначально не для того, чтобы жечь. Они нужны для учета, контроля, сбора информации. Много для чего. Просто для порядка. Их уничтожают только в самых крайних случаях, но если речь заходит не об их создателях, а о посторонних, то тут уничтожается все без сожалений. Я сейчас хочу сказать, что… документы замечательные, и Джонни герой, что вытащил их, но в полицию их везти нельзя. Не в этой стране. В полиции их уничтожат и скажут, что никогда не видели. Эти документы – проблема. Никто не любит проблемы. Это было ожидаемо, и Джонни уже думал об этом ночью. Какой смысл показывать списки убитых альф и покалеченных омег тем, кому никогда не было дела до людей, лишенных почти всех прав? Конечно, право на жизнь у них оставалось, но разве кто-то собирался его уважать? Сколько же всего, оказывается, произошло, пока он сидел здесь в тишине и спокойствии. Филипп был арестован – за это следовало благодарить Митчелла, Феба и Дина, поймавших того самого альфу, которого Джонни отлично помнил. Филиппа не отпустили – это было заслугой Робби, убедившего Эрика подкрепить показания из-за границы. Архив с документами был сожжен, но папки с фотографиями Ланс успел унести – за это ему полагалась отдельная благодарность. – Нам нужно как можно скорее уехать отсюда, – сказал Джонни. – Сегодня же после обеда нужно выехать. Малыш сможет вынести такую тяжелую дорогу? Ему придется терпеть час на лодке и еще шесть часов в машине. Роза вздохнула. – Тебе придется туго запеленать его. Нам также нужно подвязать твой живот, – сказала она. – Никакой врач не разрешит тебе отправиться в этот сумасшедший путь менее чем через сутки после родов, но мы и вправду не можем сидеть и ждать, когда все станет еще хуже. Ты, Робби, Дальчжон и Анатоль – вы выезжайте первыми. Я останусь и подожду, когда за мной приедет кто-нибудь. – Если за мной приедет машина из города, мы можем отправиться на ней, – предложил Ланс. – Все равно срок уже подходит. Я пойду на ключевую ферму сразу после завтрака, и если встречу его там, то попрошу подождать. Он заправляет полный бак, так что должно хватить. – Тогда с ним поеду я, – сказал Анатоль. – Женщине не место среди незнакомых мужчин. Роза никак не может с вами отправиться. Я знаю, что Лансу можно верить, а она не знает. – Но Ланс привел нас сюда, – улыбнулась Роза. – Все равно, – покачал головой Анатоль. – Поезжайте с Джонни. В пути ему понадобится ваша помощь. * Артур не избивал старика, но иногда стегал его, когда тот особенно сильно упрямился или начинал говорить гадости. Под этими периодическими ударами тот выдал, что свидетелем, якобы видевшим преступление Гаспара, был не он, а другой человек – также сотрудник приюта. Кроме того, он сам дополнительно заплатил следователю, чтобы тот задержал Рассела на всю ночь. Так в полиции и поступили. – Филиппа скоро выпустят, и что ты сделаешь с ним? – спросил старик, когда Артур принес ему воды и уселся на свой стул. – Тоже запрешь здесь? – Ты сам сюда приехал вчера, – повторил Артур. – Если бы не приехал, тебя сейчас бы здесь не было. Нельзя что-то делать и думать, что это ничем не аукнется. Ты слишком привык к этому, да? Продавал нас, и ничего не случилось. Убивал нас, и никто не мстил. Ты ходил на ферму и периодически насиловал ребят, у которых случались течки, и думал, что все прекрасно, никто ничего не узнает. Ты слишком привык быть безнаказанным. – Ты слишком умный для того, кто еще в шестнадцать читать не мог, – почти выплюнул старик, все-таки забирая банку с водой и делая глоток. – А ты слишком тупой для того, кто всю жизнь имел возможность учиться, – ответил Артур. – Тебе семьдесят два, да? Странно, что за эти долгие годы тебе ни разу не воздалось по заслугам, и ты не знаешь, как это бывает. Это очень странное чувство. Артур щелкнул кнутом просто для острастки, чтобы этот человек не думал, будто все закончилось. Каждую минуту, что он просто проводил тут время, Гаспар продолжал сидеть в тюрьме, среди людей, считавших его достойным презрения. Это было невыносимо, так что Артур собирался выжать из старика все, что только мог. Он щелкал кнутом, когда ему это казалось нужным, и тот всякий раз вздрагивал на полу. – Я готов позвонить свидетелю и отменить инструкции, – сказал старик после получаса таких истязаний. – Конечно, в моем присутствии. И не хитри, потому что ты все равно не выйдешь отсюда, пока я не увижу Гаспара. Пока я своими глазами его не увижу, понимаешь? – Я понял. Пришлось принести телефон, притащив его из другой комнаты – хорошо, что длина провода позволяла сделать это. Артур сидел с кнутом над его головой все время, пока он говорил с человеком, приказывая отменить все показания и убедить полицию в том, что он спутал машины. – Ты платил полиции? – спросил Артур. – Платил, конечно. Теперь позвони и отмени свой заказ. По-другому это не называется, ведь правда? Старик с ненавистью уставился на него, и Артур вздохнул. – Думаешь, что как только ты позвонишь в полицию, сразу тайными словами попросишь о помощи, и они приедут, чтобы тебя спасти? – предположил Артур. – Но я не отойду от тебя ни на шаг, пока ты будешь говорить. Сейчас я скажу тебе слова, которые ты должен им проговорить, и ты их выучишь наизусть, а потом просто скажешь в телефонную трубку. Ты скажешь, что все отменяешь, и что тебе нет дела до моего мужа. – Они уже завели дело, они не захотят его отпустить. Его будут пытать, пока сам не признается, – с гаденькой улыбкой сказал старик. – Так уж заведено. Сторожа сбили, труп есть, и нужно, чтобы кто-то сел. Думаешь, что они отпустят готового преступника, чтобы искать кого-то другого? Им нужно успешно раскрытое дело! – А чего ты радуешься? Так тебе даже хуже, – сказал Артур. – Если они все равно не отпустят Гаспара, я не отпущу тебя. Завод молчит, охраны нет, место глухое. Можешь кричать, сколько угодно. Я готов стать преступником ради моего мужа. Но если Сторожа все-таки сбили, то в чем тогда проблема? Назови им имя того, кто сделал это по-настоящему, и у них будет раскрытое дело. Еще через некоторое время старик все-таки позвонил в полицию. Артур слушал, как он произносил заученные заранее слова, держа кнут над его головой, и в его голове вертелись мысли о том, что совсем не такого человека полюбил Гаспар – совсем не такого человека он увидел, когда пришел в тот дом, где Томас оставил Артура умирать от холода. Когда они с Гаспаром встретятся вновь, нужно будет все ему описать – все, что он сделал за последний день. Нужно быть аккуратным и не упустить ни одной детали, чтобы не обманывать его напрасно и не притворяться хорошим. Но наверняка в мире есть другие люди, которые умеют быстрее и лучше заставлять других делать то, что им нужно – чего Артур добился только сейчас, почти под вечер. Он больше не избивал старика и только четыре раза ударил его, чтобы держать в страхе – каждый раз был отдельным и неожиданным, чтобы тот не думал, что Артур впустую щелкает кнутом. Старик назвал имя какого-то человека, сказав, что он совершил преступление, в котором обвинялся Гаспар. В полиции его постоянно о чем-то спрашивали, и Артур разрешал ему отвечать односложно. Опыт жесткого воспитания у Няни не прошел даром – он поступал сейчас со стариком точно так же, как она поступала с ними, когда считала их провинившимися, когда выбивала из них раскаяние или заставляла от чего-то отказываться. На Артура всегда воздействовали слова, но он помнил, что другим ребятам приходилось терпеть эти мучительные периоды побоев, когда Няня могла просто бить рядом с ними пылевыбивалкой, и они не знали, в какой именно раз она действительно ударит по живому. Он помнил их страх и знал, что он был очень действенным. – Теперь ждем до утра, – сказал он. – Когда Гаспар позвонит мне из дома, я дам тебе поесть. Когда он приедет сюда, я отпущу тебя. Можешь отправиться в полицию и сказать, что я тебя истязал и похитил. На твоих руках раны, на твоем лице тоже кое-что есть. На теле достаточно синяков. Расскажи, что омега похитил и избил тебя. Прихвати своих четырех подельников. Пусть меня арестуют, изнасилуют до смерти или сразу же убьют – неважно. Гаспар будет на свободе, и кроме этого меня ничего не волнует. Когда я увижу его здесь, я буду знать, что победил. – А что насчет Джонни? – поднимая голову, спросил старик. – Филиппа совсем скоро освободят, потому что его теперь не рассматривают как преступника. Еще вчера вечером ему пообещали, что продержат еще один день, а потом отпустят, потому что Джонни – его приемный сын. Он не похитил человека, а вернул сбежавшего сына. Вот так все и будет, Артур. Филипп будет на свободе, а тебя я упрячу в тюрьму. И что же ты будешь делать? Сможешь ли ты спокойно умереть, зная, что Филипп живет спокойно, а Джонни сдох где-то, как дворняга? – Филипп… а всем приемным отцам позволено вступать в интимные связи в приемными детьми? – спросил Артур. – Я слышал, что это непозволительно. Но об этом в полиции, конечно, никто ничего не скажет. Если бы Джонни только выжил, если бы он вернулся… У Артура болело сердце от одной мысли, что беременный Джонни был где-то далеко, но оставалась надежда, что Робби все же нашел его или хотя бы приблизился к этой цели. Отсюда, из этого самого места, Артур ничем не мог помочь, и ощущал себя чудовищно бесполезным.