Джонни и Артур

Июнь 1949 Ожидания оправдывались постепенно, но с ними приходили и новые вопросы. В четверг появилась первая статья, но редакция решила разбить весь объем полученных данных на серию выпусков, что было неудивительно, учитывая, как много всего им пришлось обрабатывать. В субботу Рассел и Роза были вынуждены улететь в Петрию, поскольку Морис уже не справлялся в одиночестве – он не мог ответить на все вопросы редакции. Еще через несколько дней в Аммос прилетел главный редактор в сопровождении нескольких сотрудников. К этому времени Гаспар успел отправить в Петрию ребят, до сих пор живших в квартире Нейта. Накопившиеся вопросы решались поэтапно – были уволены охранники, оставившие общежитие в ночь, когда Гаспар был арестован, а Артур, Алоис и Реджи были вынуждены защищаться. Гаспар принял решение не распускать всех работников завода, а постараться продать его в функционирующем состоянии, чтобы сохранить все рабочие места. Это было сложнее – найти покупателя на целый бизнес, оставаясь при этом связанным с несколькими уголовными делами, довольно непросто. Он и Рассел понимали, что больше не могли рассчитывать на выгодные сделки, но обстановка накалялась с каждым днем все сильнее, и о финансовых интересах речь уже не шла. Стараясь удержать процесс в нужной колее, Ланс давал показания против Филиппа, основателя приюта и Акушера, но ему не предоставили ни защиты, ни сопровождения, так что пока он находился не в полиции, ему было запрещено покидать квартиру. Все это время он, Анатоль, Алоис и Реджи оставались вместе с Дальчжоном, Джонни и Артуром, и только Робби и Гаспар могли покидать квартиру. Впрочем, поскольку слухи о половой принадлежности Робби распространились довольно быстро, делать покупки он уже не мог – его отказывались обслуживать в магазинах. В один из дней стало известно, что на него хотел подать в суд владелец ресторана «Сфера», поскольку он посчитал, что Робби обманом вынудил его нарушить закон и принять в заведении альфу, но Марк, которого это дело также касалось напрямую, быстро замял все с помощью денег. Робби ожидал, что нечто подобное провернет еще кто-нибудь – теперь любой владелец отеля или ресторана, в котором он находился в прошлом, мог подать на него в суд. К счастью, ничего подобного не происходило. Вероятно, причина заключалась в том, что на территории Аммоса теперь постоянно присутствовал главный редактор газеты, которого звали Виктором – он регулярно наведывался в квартиру, чтобы беседовать с Джонни и остальными ребятами омегами – ему было интересно, в каких условиях были найдены документы, что еще находилось в уничтоженном ныне архиве. Он всегда поддерживал связь с полицией Петрии, но там отказались заводить уголовное дело или вообще хоть как-то реагировать на происходящее. Рассел предоставил подлинники документов – списки и фото, спасенные из архива, Митчелл и Толли, как одни из старших, согласились дать показания, но им сказали подождать. В июле в Петрии собирались инициировать судебный процесс международного уровня, поэтому полиция не вмешивалась – все ждали и продолжали собирать материалы. Однако рос шум вокруг этой истории, и население Аммоса ощущало угрозу – все чаще поднимались разговоры о возвращении санкций, и правительство начинало делать первые попытки как-то разобраться с ситуацией, урегулировать все в досудебном порядке. Им уже предлагали компенсации за молчание или отказ от показаний в суде, но Анатоль, Алоис, Реджинальд, Джонни и Артур твердо отказались от этого – они не собирались брать деньги и позволять тем самым этому Дерьму собачьему, Акушеру и всем причастным уходить от ответственности. На этом фоне дело о проникновении на территорию завода как-то поблекло – теперь у полиции Аммоса и даже у правительства были проблемы посерьезнее. Иногда Робби казалось, что он наблюдал за происходящим из окна – просто как посторонний человек. Так было проще отстраниться от всего и попытаться разобраться в ситуации холодным разумом, без лишних эмоций. Впрочем, некоторые события легко выводили его из этого состояния. И не только его, если уж по чести. В середине июня их попросили покинуть квартиру, поскольку владелец больше не собирался помогать людям, позорящим его страну. К этому времени Виктор уже позаботился о новом жилье, так что переехать в дом за городом, арендованный специально для этих целей, было гораздо проще. Они вздохнули с облегчением, поскольку теперь можно было сушить детскую одежду на заднем дворе и прогуливаться с Дальчжони в маленьком садике, но на следующий день им сообщили, что дома Рассела и Гаспара сгорели. Просто сгорели. Это не расценивалось как поджог, и никто не собирался искать виноватых – местная полиция мстила им за проблемы, ее сотрудники, кажется, были даже рады, что Гаспару и Расселу причинили хоть какой-то ощутимый вред. Становилось ясно, что дома подожгли, чтобы нагнать страху – в многоквартирном доме все они были в относительной безопасности, а сейчас жили в отдельном доме, который тоже мог «сгореть», только уже вместе со всеми жителями. – Кто знает, когда это закончится, – сказал Робби как-то ночью, когда он и Джонни, изнывая от жары, сидели на веранде и шлепали себя по плечам, убивая взбесившихся комаров. – Ты не жалеешь, что мы поступили с документами именно так, и теперь вокруг них поднялся такой шум? Сам Робби совершенно ни о чем не жалел – его злило только то, что Джонни не выпускали из страны, поскольку он проходил как потерпевший по делу о похищении и должен был ждать суда. Очень хотелось, чтобы Джонни пережил это тяжелое время в Петрии, в безопасности и рядом с подраставшим Дальчжони, но сейчас не было никакой возможности выбраться. Здесь действовали законы Аммоса, которые кроились как угодно для выгоды тех, кто с ними работал. – Нет, – сказал Джонни, слегка покачиваясь в кресле-качалке. – Но Виктор сказал, что… судебный процесс, который готовится в Петрии – он будет очень обширным, там будут судить всех причастных. И Няню тоже. И Фермера. И мы должны будем дать показания. Я не представляю, как это будет выглядеть. Если с Филиппом все понятно, я готов рассказать все, то с Няней… как же нам поступить? Артур не спит уже второй день. Робби знал об этом, и он понимал беспокойство Джонни. У них не было совершенно никакой возможности уберечь Фелицию и Альберта от суда – Робби уже интересовался у юриста из Петрии, с которым они иногда созванивались для уточнения деталей. Фелиция получала деньги за свою работу, она была официальным сотрудником приюта. Но что еще хуже – она внушала детям вранье о скверне, и это было самым сложным и непоправимым. Ее никто не обманул, ее не могли подставить – она прекрасно осознавала, что дети уходили к покупателям, она принимала участие в работе преступной схемы, направленной на торговлю людьми. Избежать суда в этом случае было невозможно. Альберт при этом шел как соучастник, поскольку он прекрасно все знал, но никогда не пытался ей препятствовать – разве что, устраивал пьяные скандалы, которые только вредили детям, а не помогали им. – Я не боюсь, что они подожгут этот дом, – сказал Джонни. – Те, кто сделал это с домами Гаспара и Рассела, очень трусливы, они понимают, что если сожгут нас, то шум только усилится. – А может быть, они глупы настолько, что вообще ничего не понимают? – предположил Робби. – Сейчас во всем мире только и говорят о приюте и этом Дерьме собачьем. Он и Филипп больше не выглядят такими смелыми и довольными – теперь-то уж они понимают, что встряли надолго, но… черт возьми, сколько еще это будет длиться? В Аммосе так горячо, что к нам сюда даже врач не приезжает, и мы до сих пор не знаем, омега наш Дальчжони или альфа. – Он гражданин Петрии, и это самое главное. Я понимаю чувства людей. Они думают, что жизнь только начала налаживаться, а тут отыскались какие-то омеги, которых тут и людьми-то не считают – эти отбросы общества, которые ничего не стоят, подняли голову и покатили волну, угрожающую достойным людям. Я могу понять их чувства, но я не могу принять происходящего, я не могу простить все это. – И не нужно. Ты не должен ничего прощать, если не хочешь, – сказал Робби. Джонни вздохнул и сложил руки на животе. Теперь он был совсем худеньким, поскольку продолжал кормить Дальчжони, но сам страдал от плохого аппетита. Кроме того, пока они жили в квартире, с едой иногда возникали проблемы – Гаспар и Робби просто не успевали купить и принести столько, чтобы всем хватило. Они едва справлялись, и тогда Джонни чувствовал себя неловко от того, что ему отдавали все самое питательное. Это тоже не делало его здоровее. – Все ненавидят нас здесь, – сказал Джонни. – Но я к этому привык. Мы родились омегами, и поэтому никогда не были полноценными гражданами этой страны. Но Гаспар, Ланс и ты – сейчас вы проходите через все это вместе с нами. Я не могу представить, как это тяжело. На это у Робби был очень честный и прямой ответ. – Мне наплевать на людей, ненавидящих нас, – сказал он. – Мне все равно, что они думают. Разве они заслуживают того, чтобы ты беспокоился о них? Совсем скоро пройдет суд над Филиппом, за которым теперь будут наблюдать не только в Аммосе. Следом назначено слушание по делу о проникновении на территорию завода Гаспара. И после этого мы уедем отсюда, потому что основные процессы над Дерьмом собачьим готовятся юристами в международном суде. Обсуждение этих планов приносило какое-то успокоение, и Робби думал, что никогда не мечтал зайти настолько далеко. Понимал ли Филипп, что именно он стал причиной всего этого? Если бы он не похитил Джонни, то документы никогда не были бы обнародованы – они так и пропали бы в том доме, изъеденные мышами и сыростью. Вероятно, Филипп не задумывался об этом, хотя сейчас, когда Робби видел его крайне редко, трудно было предположить, чем вообще наполнялась голова этого человека. – Можем ли мы причинить Няне такой вред? Ее ведь могут отправить в тюрьму, – сказал Джонни. – Вы можете просить для нее смягчения приговора. – Не будет ли это выглядеть издевательством? – вздохнул Джонни. – Сначала дать свидетельства, ведущие ее в тюрьму, а потом просить милости? – Нет. Вы не оговорите ее, вы не сделаете с ней ничего из того, что она не заслужила. В суде вам останется говорить только правду, и в этом нет ничего страшного. Но она причастна к убийству десятков мальчиков, как можно спустить это с рук? По делу Дерьма собачьего свидетелями будете выступать только ты, Артур, Анатоль и ребята с фермы-борделя. Но что касается Фелиции и Колетт – там уже потребуются совершенно иные объемы опросов. Суды будут проходить очень долго, и нам потребуется много сил, даже больше, чем сейчас. Вероятно, вам будут задавать сложные и неприятные вопросы, но никто не ждет, что ты что-то придумаешь – нужно просто сказать правду. Это просто и тяжело одновременно. Джонни понимал, что он и Артур должны были давать показания. Некоторые ребята из тех, кого им уже удалось отправить в Петрию, отказывались принимать участие в суде, но Джонни никак не мог этого избежать, а если на этот риск шел он, то и Артур следовал за ним. Эти двое по-прежнему были связаны настолько крепко, что порой Робби начинал ревновать – он знал, что его отношения с Джонни уже стали такими же близкими, но все равно оставались при этом другими. То, что было между Джонни и Артуром, принадлежало только им, и это была огромная часть жизни Джонни. Июль 1949 Все суды, которые не имели отношения к опубликованным данным, проходили скомкано и быстро, и с этим ничего нельзя было поделать – к ним было привлечено внимание зарубежной прессы, но в основной массе люди ждали совершенно других разбирательств. Именно поэтому им не удалось добиться для Филиппа и Дерьма собачьего с его подельниками достойных приговоров, а времени на обжалование уже не оставалось. Сейчас машине правосудия требовались мощности совершенно иных масштабов – все жили в преддверии огромного процесса, способного повлиять на историю всей страны. По делу о проникновении на территорию завода Дерьмо собачье и его подельники получили незначительные сроки от двух лет до полугода. За похищение Филипп был осужден на три года. Наверное, Робби бы возмутился, но когда он взглянул в зале суда на лицо Джонни, то понял, что тому было все равно. Джонни даже не слушал приговор, и уже дома уточнил, что там зачитывал судья, когда вышел к аудитории в последний раз. Джонни и Артур уже не воспринимали эти первые внутренние суды Аммоса как нечто интересное, для них они были пережитками прошлых страхов и событий – все их внимание стремилось вперед. По делу о прямом участии в торговле людьми Филипп, Гилберт и все остальные люди, имена которых продолжали публиковаться в газете с каждым выпуском, должны были получить гораздо более внушительные сроки. Каждый номер газеты сопровождался подробностями о системе, в рамках которой дети рождались, воспитывались и продавались извращенцам. Если кто-то из ребят был согласен рассказать некоторые подробности своей жизни, эти рассказы добавлялись к данным. И конечно, публиковались списки. Списки с именами погибших омег, которых использовали для рождения детей. Списки имен проданных омег. Списки покупателей. Списки сотрудников, причастных к работе этой системы. Подлинники документов теперь хранились на складе с вещественными доказательствами, и на фермах, в приюте и даже на маяке проходили обыски, изымались предметы быта и вещи – все, что могло бы дать хоть какое-то представление о том, в каких условиях содержались несчастные дети и их родители. Но самое суровое наказание светило Акушеру и Дерьму собачьему, потому что они не просто продавали детей – они убивали новорожденных альф. Именно эти убийства, именно эти пометки «Утиль» и вызывали самый горячий гнев общественности. «Найти всех до последнего». Этого требовали люди в Петрии, начиная распространять имена омег, проданных кому-то в Аммосе. По всей стране производились аресты – имена людей, полученные из тетрадей Колетт и Фелиции, отыскивались, поднимались и приводили к новым уголовным делам. Омег, остававшихся в их власти, отыскивали и переправляли в Петрию. Это происходило уже без вмешательства Гаспара, Рассела и Робби – тут работали совершенно иные люди, которым больше не нужно было придумывать разные отговорки и идти на ухищрения. Пламя, казалось, охватывало постепенно всю страну, но то, что людям приходилось жить в постоянном напряжении, никому не шло на пользу. Чье имя будет опубликовано на этот раз? К кому придут с арестом? Чья семья вновь пострадает, чья репутация будет разрушена? Десятки покупателей, даже если они успели вернуть омег или сдать их на ферму-бордель, все равно лишались свободы и львиной части прав – как только их имена появлялись в газете, спокойной жизни приходил конец. Во всеобщей атмосфере ненависти было странно встречать людей, проявлявших участие и доброту. Иногда Робби останавливали на улице, передавали ребенку одежду и фрукты, иногда совершенно незнакомые люди приходили к дому и приносили цветы. Таких людей было мало, но они преодолевали страхи и возмущение, чтобы делать эти простые шаги. И со временем их становилось больше – точнее, становилось больше тех, кто мог взять на себя смелость и прийти прямо к дому, окликнуть любого, кто был во дворе и передать что-нибудь милое, сказать несколько добрых слов. После внутренних судов, касавшихся похищения Джонни и проникновения на завод, Клэр из «Одуванчика» прислала целую группу людей, которым было поручено проводить всех, кто жил с Джонни и Артуром в одном доме, до аэропорта. Теперь у Анатоля были восстановлены документы, и с покупкой билетов не возникло проблем. Клэр опасалась, что продолжавшие гневаться люди сделают что-нибудь неприятное и глупое, когда они будут покидать страну. Вечером, накануне дня отбытия Артур и Джонни вышли во двор дома, чтобы поговорить. Дальчжони посапывал на плече у Артура. Дальчжони стал больше, днем теперь чаще бодрствовал, и его приходилось всюду носить за собой или возить в коляске, потому что он начинал плакать, если Джонни не было рядом. – Я решил, что соглашусь на издание книги, – сказал Артур, поглаживая Дальчжони по спине. – Хочу, чтобы в этом мире от меня что-то осталось. Раньше Джонни думал, что Артур, вероятно, сожалел, что не мог родить ребенка, но совсем недавно Артур признался, что ему было очень страшно за Дальчжони, а уж если бы он родил своего, то совсем умирал бы от беспокойства. – Это здорово, – кивнул Джонни, радуясь решению брата. – Я, если честно, очень хотел, чтобы ты согласился опубликовать сказки. Они замечательные, и я хочу, чтобы с ними познакомились люди. Они заслуживают этого! – А еще… вчера мы с Гаспаром репетировали возможный допрос в суде. Ну, не допрос, а просто… когда будут задавать вопросы. Он изображал адвоката и спрашивал, что происходило все это время с нами – с тех самых пор, как мы научились хоть что-нибудь понимать и до настоящего времени. Я отвечал ему, и с каждым словом во мне крепло понимание, что все мои сказки проистекают из того самого времени – из нашего с тобой детства. Надеюсь, если кто-то когда-то их прочтет, это будет полезным опытом, и… и позволит хоть немного представить, как нам жилось. Что было в той жизни не только плохое, было и хорошее, особенно когда мы были еще рядом, пока не было в наших жизнях Филиппов и Томасов, Гилбертов и Милтонов. Джонни опустил глаза и поджал губы, стараясь не плакать. Сейчас, когда у него подрастал Дальчжони, они понимал, как страшно было их родителям проживать каждый свой день в неизвестности, не имея возможности увидеть детей и не зная, что с ними происходит. Как можно с этим справиться? – Тебе жаль покидать эту страну? – спросил Джонни, когда они дошли до кресел и устроились удобнее. Теперь Дальчжони спал уже на коленях Артура. – Мне жаль, что они подожгли тот дом, где я и Гаспар прожили весь прошлый год, – признался Артур. – Мне до слез жаль тот дом, потому что там осталось много вещей, с которыми связаны лучшие воспоминания. Граммофон, на котором Гаспар мне первую пластинку поставил, наша постель. Но сейчас я еще и понимаю, что те, кто устроили пожар, сделали нам одолжение. Возможно, моя душа всегда тянулась бы к этому дому, и в какой-то момент я стал бы сожалеть, что мы его оставили и уехали в другую страну. Теперь здесь почти ничего не остается, а что есть, мы берем с собой. Может быть, так даже лучше. – Мы увидимся с Митчеллом, Фебом и Дином, – прошептал Джонни, глядя в сгустившиеся сумерки и улыбаясь. – Мне кажется, я их целую вечность не видел. Так хочу обнять их. Толли тоже… он же встретится с Анатолем, они хоть и не настоящие тезки, но их иногда называют одинаково, и это будет забавно. Столько всего нового впереди. Нужно экзамены сдать, получить сертификат и перейти в другой класс. Нужно издать твои сказки. Нужно… Да, нужно свидетельствовать в суде против Фелиции. – Гаспар сказал мне не думать об этом так, словно мы обвиняем в чем-то Фелицию. Мы не обвиняем, а просто рассказываем, что было. Обвинять – не наша задача. Правда должна быть раскрыта, а там уж пусть суд решает, виновата она или нет. Другое дело, что я уже сейчас понимаю, что ее признают виновной, но даже не могу предположить, что за наказание ей выберут. Становится страшно, признаюсь честно. Я все еще люблю ее, и давать свидетельства именно сейчас… – Я думаю, наша любовь к ней никогда не исчезнет до конца. Все-таки это главный взрослый человек в нашей жизни, – сказал Джонни. – Мы жаждали ее одобрения, мы желали ей благополучия, стремились угодить и заслужить прощение, если она сердилась. Она занимала все наши мысли. И даже сейчас, когда я понимаю, насколько ужасно выглядит то, что она сделала, я продолжаю волноваться, думая о том, что ей сейчас страшно и больно. Она, конечно, уже знает, что предстанет перед судом. И конечно, мы с ней там встретимся. Я боюсь подумать, как стану смотреть ей в глаза, но… разве я могу уйти от этого? С нашей фермы… конкретно с нашей фермы умерли люди – больше двадцати человек. Они умерли, будучи проданными. Причины их смертей выясняются, но даже того, что известно сейчас, уже достаточно, чтобы погрузить тебя в страх до конца дней. Кого-то заморили голодом, кого-то просто убили, кого-то отказались лечить, а кто-то не выдержал, как наш Касси… от одной мысли, что и ты был на волосок от такой судьбы, у меня сжимается все внутри, я не могу представить, как может существовать мир без тебя. Артур, ты был на волосок от смерти, и если бы Гаспар не пришел в тот день, кто знает, пережил бы ты следующую ночь или нет? А она в это время спокойно жила в своем доме, включала отопление, завтракала, обедала и ужинала, молилась и считала себя праведницей. И ты, любя ее, страдал от угрызений совести, когда мы забрали ту тетрадь. Но она – она думала о тебе? Когда ты умирал в том доме, она хоть раз вспомнила о ребенке, который так сильно ее любил, что плакал от стыда, если простужался? Никто из детей не должен так жить. Никто. Наш Дальчжони никогда этого не узнает – он не будет просить прощения за то, что заболел, он не будет утешать тех, кто только что его избил. Когда я думаю об этом, я начинаю ее ненавидеть. Потом прихожу в себя и начинаю вспоминать то хорошее, что было на ферме, в нашем детстве, и каждый раз обнаруживаю, что в тех хороших воспоминаниях она появляется очень редко. Почти все они связаны только с тобой и другими нашими мальчиками. Мне будет больно давать показания, мне будет больно присутствовать и говорить в суде, но я сделаю это за тех, кто уже не может говорить. За тех, кого эти люди лишили возможности разговаривать и умертвили своей жадностью и самолюбием. – Да. Мы не будем ни о чем сожалеть, – сказал Артур, очень нежно обнимая Дальчжони и целуя его в лоб. – Чтобы это больше никогда и ни с кем не повторилось. Они посидели еще немного, наслаждаясь тишиной и покоем. Все дела были завершены, и они могли отдохнуть – оставалось только пережить ночь, подняться, позавтракать и уехать отсюда. Через несколько минут к ним вышел Робби – он ходил очень осторожно, но пол поскрипывал под его ногами, и Джонни узнавал его по поступи. – Филипп назвал имена людей, которым заплатил, чтобы они похитили тебя в Петрии, – сказал он. – Только что звонил Виктор. Филипп сделал это в самый последний момент, и Джонни подумал, что ему также предстояло жить с частью этого груза – с непонятными чувствами Филиппа, толкавшими его на самые странные и страшные поступки. Но ведь иногда эти чувства подводили его и к хорошим решениям? Робби, наверное, также понимал, что Филипп назвал имена тех людей, потому что Джонни возвращался в Петрию. Чтобы он мог чувствовать себя в безопасности, те люди, что похитили его и доставили к границе, должны были находиться в тюрьме. Стоило ли благодарить Филиппа за это? Джонни не знал правильного ответа на этот вопрос. – Он сделал только то, что должен был, – тихо сказал Артур. – Те люди никогда не прикоснулись бы к тебе, если бы не его чертова одержимость. Артур прочитал его мысли, несмотря на то, что не мог даже посмотреть на него – сгустившаяся почти ночная темнота прятала лица. В безмятежной летней тишине послышался тихий смех – смеялись все, кроме спавшего Дальчжони. Этот момент тоже следовало сохранить в памяти как один из лучших. * Утром за ними приехал транспорт. Артура и Гаспара посадили в первую машину, где была сама Клэр, а вместе с ней водитель и еще один человек из охраны. Во второй машине уместились Робби и Джонни с Джонни младшим, водителем и телохранителем. В третьей машине поехали Реджи и Алоис, а в четвертой Ланс и Анатоль. Дом был закрыт и передан Виктору, пообещавшему уладить все дела с собственником. Вещи покоились в багажниках, билеты были куплены и проверены. Аммос оставался позади, но у Гаспара не было ощущения, что они больше никогда сюда не вернутся. Он понимал, что в этой стране оставались хорошие люди, такие как Мария, Нейт и Лили, Ловиса и даже та девушка с центрального телеграфа, отдавшая Робби координаты маяка. Были и люди, которые приходили, приносили цветы и теплые вещи, в надежде, что они передадут все это другим омегам, уже переехавшим в Петрию. Все это Клэр упаковала и отправила в Петрию еще вчера – кроме цветов, разумеется. В аэропорту, отпустив транспорт и рассаживаясь в зале, они никуда не расходились ни на минуту, договорившись, что все необходимое сделают уже во время перелета. Клэр, усевшаяся рядом с Артуром, негромко беседовала с ним, спрашивая, был ли он доволен, не боялся ли лететь самолетом, и чего ожидал от этого небольшого путешествия. Артур улыбался и отвечал ей вежливо и честно, и Гаспар смотрел на него, почти лопаясь от гордости. Его муж, его мальчик, который еще совсем недавно был таким робким, сейчас спокойно разговаривал с женщиной, которую знал совсем недолго. Через час, сидя в самолете и наблюдая за уменьшавшимися очертаниями зданий и взлетной полосы, Гаспар сжал руку Артура, а потом поднес ее к губам и поцеловал каждый палец. Аммос был не самым лучшим домом, но там у них случались и хорошие дни.