Джонни и Артур

Сентябрь 1949 Слушания по делу Фелиции были разделены на пять частей – свидетелей и потерпевших было слишком много. До начала заседаний Артур и Джонни не очень хорошо понимали, как глубоко проникнет проверка, но сейчас становилось ясно, что когда речь шла о международном суде, никто не мог скрыться или остаться незамеченным. Теперь уже повзрослевшие дети, которые когда-то чуть не сняли с Джонни штаны, смотрели на них испуганными глазами со свидетельского места – их тоже привезли для дачи показаний. Их родители, которые годами твердили Реджи, Толли, Митчеллу и всем детям, выросшим на ферме Фелиции, что они были перед ней в неоплатном долгу и должны были благодарить ее до конца дней за проявленную заботу и милость, теперь сидели и рыдали в суде, говоря, что и предположить ничего не могли. Джонни и Артур не знали, чему верить. Им приходилось присутствовать на каждом слушании, поскольку здесь они проходили как потерпевшие, но посещать первые заседания было очень тяжело – словно вся прошлая жизнь поднималась и оживала перед глазами. Жизнь, о некоторых частях которой хотелось забыть. * – Вы понимали, что дети, жившие в доме подсудимой, были неграмотными? – Да. – Вы когда-нибудь интересовались, почему так случилось? – Нет. – Но вы понимали, что это плохо? – Вы пытаетесь меня обвинить? – Я пытаюсь понять, что происходило, и почему меры не были приняты раньше. Так вы никогда не задумывались о том, что детям нужно где-то учиться? – Мне всегда казалось, что раз уж дети приписаны к приюту, о грамотности должны заботиться те, кто за них там отвечает. Не наше это дело – вмешиваться в решения такого серьезного заведения. * Со временем слушать некоторые допросы стало даже интересно – Джонни понимал, что совсем не знал своих соседей, хотя те проявляли к ферме довольно живой интерес. Выяснялось, что некоторые дети даже шпионили за ними, чтобы понять, как жили сироты, и чем они от всех отличались. В такие моменты Артур поворачивался к Джонни и шептал ему на ухо, говоря, как ему хотелось просто уйти из зала, чтобы не смотреть ни на кого из присутствовавших. Ни Джонни, ни Артуру не было стыдно за то, что открывалось на суде, поскольку они ясно понимали – в том, что происходило много лет назад, не было их вины. Однако видеть людей, окружавших их в те дни, было непросто. * – Вы видели, как подсудимая наказывала детей? – Нет. – Вы видели когда-нибудь следы наказаний на их телах? – Изредка. – На что они походили? – На синяки. Напоминали даже какие-то узоры. – Вы когда-нибудь слышали крики, разносившиеся по ферме? – Редко. Очень неразборчиво, невозможно было даже понять, кто именно кричал. Просто отдаленные голоса. – Вы пытались поговорить с подсудимой о вреде подобных наказаний? – Нет. – Вы считаете такие воспитательные меры приемлемыми? – Строгость идет детям на пользу. – Вы хотели бы, чтобы и вас так же воспитывали? – В детстве я не доставлял родителям таких проблем, чтобы они применяли ко мне подобное. – Вы готовы применить «подобное» к своему ребенку? * Многое из того, что они считали вполне нормальным, вдруг оказывалось почти преступлением. Артур с любопытством открывал для себя, что нормальные отношения между взрослыми и детьми выглядят на самом деле совсем не так, как они представляли себе это. Конечно, перед его глазами был пример Рассела и Розы с их детьми, но он в глубине души считал, что эта семья была особенной и почти нереальной, а в большинстве своем другие семьи живут иначе. Но оказалось, что рамки человеческой морали достигали и воспитательного процесса, и здесь они складывались в совершенно иной рисунок – не тот, что представлялся им, когда они были детьми. Оказывается, истязать детей до синяков – неправильно. Оказывается, принуждать их молиться, если они не хотят – неправильно. Оказывается, взрослый обязан детям многое – в том числе и лечить каждого ребенка, если он заболеет. То есть это даже не добродетель – это незыблемая обязанность, которой нельзя пренебрегать. * – Когда вы впервые встретились с подсудимой? – В сентябре одна тысяча девятьсот тридцать девятого года. – В каких условиях состоялось ваше знакомство? Для него был какой-то повод? – Я и мой отец приехали на ферму, где проживала подсудимая с подопечными, чтобы выбрать омегу. – Выбрать? Для чего? – Для меня. – Вы имеете в виду, вы решили выбрать омегу в качестве невольника? – Да. – Как вела себя подсудимая в момент знакомства? – Спокойно и уверенно. – Ей была известна цель вашего визита? – Да. – Вы уверены? – Да. Она давала рекомендации для лучшего выбора омеги. – И вы сделали выбор? – Да. Я ни о чем не жалею. * Джонни о многом хотел поговорить с Филиппом, когда видел его перед собой, но как только его внимание переключалось, он сразу обо всем забывал, и это желание пропадало без следа. Он не говорил об этом с Робби, понимая, что мужу не понравится это странное желание побеседовать с тем, кто принес столько несчастий и чуть не стал причиной смерти их ребенка, но для Джонни Филипп оставался человеком, с которым он провел несколько лет. Очень хотелось понять, почему Филипп вел себя так странно и непонятно с ним, что подталкивало его к тем или иным поступкам. Конечно, Джонни понимал, что ничего не мог изменить сейчас такими беседами, да и они, скорее всего, только разозлили или раззадорили бы Филиппа. Даже сидя в кресле свидетеля, когда между ними было внушительное расстояние, Филипп умудрялся смотреть только на Джонни – даже держа ладонь на Библии, даже отвечая на вопросы, он смотрел на Джонни. Все это время Джонни держал Робби за руку и смотрел вперед, понимая, что не мог ничего с этим сделать. Судя по силе, с которой Робби сжимал его пальцы в ответ, этот тяжелый взгляд доставал не только до него. * К процессу были привлечены записи Милтона, которые сейчас оставались у Робби. Конечно, вопрос их предоставления был весьма спорным, но Робби понимал, что сейчас любая информация, которая могла бы хоть как-то повлиять на ход расследования и судебных слушаний, была крайне важна. Он предупредил мать Милтона о том, что собирался отдать дневник ее сына, и она сказала, что он был волен поступать, как ему угодно. – Я не понимаю только одного. Вы не знаете, что это повлияет и на мою жизнь тоже? Сейчас все причастные к этому делу становятся прокаженными, и я… я не понимаю, почему вы причиняете всем нам боль. Вы пытаетесь отомстить за то, что происходило с вашим супругом? – Я пытаюсь сделать так, чтобы у людей не сложилось впечатление, будто они могут избежать наказания. – Милтон за все уже заплатил. Я надеялась, что дело обойдется только публикацией заметки с его именем. Конечно, соседи все поняли, но поскольку Милтон был уже мертв, я считала, что могла оставаться спокойной. Неужели вы хотите даже его память опорочить? Ну а как же память Касси? Как же его жизнь, которую Милтон так жестоко сгубил, совершенно не думая ни о чувствах этого человека, ни о моральной окраске своих поступков? Человек умер, и это нельзя было оставлять просто так. Робби все понимал, и он помнил, что у него не осталось ни положительных, ни отрицательных эмоций от встречи с Еленой, но он не мог оставить дневник Милтона без внимания. Он попросил не публиковать записи дневника или их цитаты в газетах, а при зачитывании некоторых фрагментов текста в суде убирать из них имена, но сберечь этот документ, утаив его от правосудия, он точно не мог. Чем дальше шло дело, тем больше раздражения вызывал этот суд у Артура и Джонни – они хотели скорее приступить к своей новой жизни, они хотели, чтобы их оставили в покое. Вместе с тем они понимали, что должны были пройти этот путь до конца, пусть даже сейчас это было очень тяжело. Им не следовало прятаться и идти на попятную, они несли груз ответственности за тех, кто уже не мог никак защититься, но имел хотя бы право на отмщение. Пять слушаний по делу Фелиции, одно слушание по делу Альберта, три слушания по делу Филиппа – все это отнимало силы и время. Сейчас, когда они купили дома за городом, когда Артур поступил в школу – в ту же самую, что и Джонни, только классом младше – они с трудом успевали обо всем позаботиться. К тому же, их маленький альфа Дальчжони подрастал, и ему требовалось больше внимания. С другой стороны, если бы они не были постоянно заняты множеством разнообразных дел, то, наверное, сошли бы с ума. * – Я должна предоставить записи Томаса? Голос Лили звучал холодно и отстраненно, но она позвонила сама, и Гаспар не чувствовал ни вины, ни неловкости. – Ты ничего не должна. Эти записи хранятся у тебя, и только ты сейчас решаешь, показать их или нет. – Его имя было опубликовано в газете, – со вздохом сказала Лили. – Карла начали обижать в школе из-за того, что его отец оказался в списке преступников. Нейту придется взять перерыв в университете. Но я видела те фото… ты знаешь, о чем я… и я… я не принижаю страдания моих сыновей, но я помню, через что прошел Артур, и… я хочу попросить тебя только об одном. Просто попроси их не называть имя Томаса, когда они будут зачитывать записи из его дневников. – Спасибо, – поблагодарил ее Гаспар. Он знал, что Артур и Джонни не хотели для Фелиции жесткого приговора, но ему было просто жизненно необходимо, чтобы все, что сделала эта женщина, вышло на свет. В записях Томаса были моменты, которые могли пролить свет на ситуацию. Защита Фелиции давила на то, что она могла не знать, что детей отправляли за деньги к покупателям – по документам все выглядело как усыновление, и она якобы могла предполагать, что мальчиков действительно принимали в новые семьи. Показания Филиппа и нескольких других обвиняемых в покупке омег значительно ослабили эту линию, но не уничтожили ее. Записи в дневниках Милтона и Томаса вполне могли поставить точку в этом вопросе. – Если бы тем мальчикам, что обижают Карла сейчас, еще год назад представили красивого ребенка и сказали, что он омега, как они обошлись бы с ним? – спросил Гаспар, когда разговор с Лили отошел от дневников и судов. – Я почти уверен, что они изнасиловали бы этого ребенка. Я взрослел среди таких же ребят, и я знаю, чем наполняются их головы, и что за порнографические рассказы они читают. – Карл ненавидит отца, – прошептала Лили, всхлипывая. – Он винит во всем Томаса. Но конкретно мальчикам винить его просто не за что! Томас был для них хорошим отцом. Я разрываюсь между ненавистью и любовью к нему, и я не знаю… я просто счастлива, что он уже умер. До чего дошло – я счастлива, что мужчина, которого я люблю, уже мертв. Любить можно и негодяя. – Надеюсь, Томас осознавал, как ему повезло встретить тебя, – сказал Гаспар. – Мы переедем, поэтому, если ты соберешься навестить Аммос, для начала дай знать – позвони нашему бухгалтеру, – сказала Лили. – Я пытаюсь уговорить мальчиков взять мою фамилию. Нейт сомневается. Карл, кажется, почти согласен. – Не спеши с решениями, – посоветовал ей Гаспар, понимая, что сейчас она была в отчаянии. – Шум уляжется, пусть и не очень скоро. Впрочем, я буду рад, если мальчики возьмут твою фамилию. Ты прекрасная мать. – Спасибо, Гаспар, – поблагодарила его Лили. Кажется, она улыбалась сквозь слезы. – На зимних каникулах Нейт хочет навестить вас. Может быть, и мы с Карлом подтянемся. – Мы будем рады вас видеть, – сказал он. Его жизнь, казалось, начиналась с чистого листа. Вырученные от продажи завода деньги еще не были вложены в другой бизнес, но они купили небольшой дом, и через некоторое время Робби продал свою городскую квартиру, чтобы поселиться по соседству. Артур начал ходить в школу, он также вел переговоры с издательством, и был постоянно чем-то занят. Он и Джонни почти не отлипали друг от друга, и Гаспар подозревал, что они растили Джонни младшего жутко избалованным ребенком. Впрочем, сейчас об этом было еще рано говорить, поскольку Джонни младший был еще совсем младенцем, хотя и казалось, что с момента его рождения прошла целая вечность. Весь август они провели между судами – в ожидании заседаний или в попытках отойти от них. В сентябре они ждали только одного последнего слушания – заключительного. Рассел, который жил в городе вместе со своими детьми, говорил, что заседания вообще проходили слишком быстро, однако сейчас, когда общественность требовала немедленных результатов, у международного суда не оставалось иного выхода. Приходилось как-то укладываться в сроки. Клэр и Виктор сумели добиться определенных ограничений в работе с личными данными всех потерпевших. Всех омег из Аммоса было запрещено фотографировать в зале суда, из их показаний не разрешалось приводить прямые цитаты в публичных изданиях. Если же показания пересказывались, то запрещалось подписывать имена их авторов, чтобы потом эта информация не навредила им в личной жизни. Впрочем, на некоторые вопросы Артур и Джонни отвечали с видимой неохотой. Они оба были страшно расстроены тем, что происходило вокруг судов, и Гаспар понимал, что никакого облегчения пока что никто из них не испытывал. Позднее, когда представитель прокуратуры поинтересовался, не желали ли они запросить смягчение приговора для Фелиции и Альберта, Митчелл решил за всех, что ничего подобного они делать не будут. Он проявил неожиданную жесткость в своем решении, объяснив это тем, что не то чтобы считал себя рукой господней, но здесь и сейчас они должны были показать, что нельзя годами творить зло и рассчитывать при этом на помилование. – Я знаю, что Иисус поступил бы иначе, – сказал тем вечером Митчелл. – Но у него другой суд. На своем суде он пусть поступит, как сочтет нужным. Может быть, его решение было продиктовано тем, что он лучше остальных знал, что происходило с Фебом и Кассиусом. Может быть, он также не желал никому ничего спускать с рук, потому что чаще других имел дело с Гаем – тот, получив подтверждения своих догадок касательно происхождения Феба, на некоторое время совсем пал духом. Сейчас он уже пришел в себя и посещал все заседания, но Митчелл и Феб до сих пор очень за него боялись и не оставляли его в одиночестве. Митчелл учился принимать жесткие решения, и без него Филиппа ни за что не удалось бы схватить в Аммосе – именно он сказал Дину заманить того альфу в дом, а затем сам взял на себя остальную работу. Когда они вернулись домой, и Джонни благодарил ребят за то, что они поймали того альфу, Феб рассказал, что вначале Митчелл беседовал с тем альфой наедине. Потом уже сам Митчелл признался, что несколько раз ударил того человека, а затем пригрозил, что отправит в Аммос и оставит там посреди улицы, чтобы он понял, отчего альфы и омеги бегут из той страны. Слушая все эти рассказы, Гаспар понимал, как быстро приходилось меняться всем, кто решился бороться за свое будущее. И не только за свое, конечно. Однажды вечером Артур сказал Гаспару, что Фелиция, возможно, не хотела бы получить смягчение, если оно исходило бы от них. В Петрии они купили сравнительно небольшой дом, хотя в нем по-прежнему можно было собираться большой компанией. Зато оставаться только вдвоем было гораздо уютнее – особенно сейчас, когда Артур был совершенно спокоен и уже не страдал от мыслей, что где-то кто-то из его братьев мог переносить издевательства. – Няня очень гордая, – сказал он, позволяя Гаспару расплести его косу и передавая ему гребень. – Ее бы обидели наши попытки как-то все исправить. Хотя… в детстве она била нас, а потом каялась и вполне нормально принимала то, что мы ее утешали. Но то было другое. Сейчас она смотрит на каждого из нас в суде, и я вижу в ее глазах только обиду и ненависть. Гаспар желал этой женщине хоть когда-то добраться до ума, но конечно, об этом он Артуру не говорил. Их жизнь начинала приходить в порядок, он и Рассел подумывали о совместном бизнесе и шутили о том, что Робби неплохо устроился со своим магазинчиком, в котором теперь продавал сшитые вручную кожаные изделия. Может быть, им с Расселом стоило раньше перебраться в эту страну, а не сидеть в Аммосе до последнего? А может быть, все происходило в свое время. Кто знает… * Они заранее решили, что отправятся на ферму к Митчеллу, Дину и Фебу сразу же после того, как узнают приговор, вынесенный Фелиции и Колетт – эти две женщины должны были получить свои приговоры в один день. Фелицию отправили в заключение на шесть лет, хотя все они понимали, что позднее ей будет предоставлено право выйти досрочно. Она не торговала людьми по своей инициативе. Она принимала участие в работе преступного порядка, но не искала клиентов и не назначала цены самостоятельно, она не была автором замысла. Альберт получил срок в один год, и ему предложили альтернативу в виде двух лет принудительных работ, но он решил выбрать тюрьму. Покинув зал суда, Артур и Джонни не могли сидеть в разных машинах – это было физически невозможно. Ожидавшая их в коридоре Роза взяла с собой Дальчжони в другую машину, чтобы они не пугали ребенка своим настроением. Робби вел машину, Гаспар был рядом с ним впереди, а Джонни и Артур оставались сзади. До фермы было еще полчаса езды, и они могли провести это время, обнявшись и ничего не говоря. Они обнимали друг друга так крепко, что иногда не хватало дыхания, но сейчас это было необходимо. Все закончилось. Уже не имело значения, какой срок получит основавший приют старик или нанятый им акушер. Им обещали смертную казнь, но Артур не думал об этом, и он знал, что Джонни также было все равно. Пора было оставить все это в прошлом. * Конечно, они собрались здесь не праздновать – ребята решили провести этот вечер вместе, потому что хотели поддержать друг друга. Почти всем было непросто принять тот факт, что они совершили нечто подобное – дали свидетельства, которые привели их воспитательниц к тюрьме. Робби боялся даже представить, как это могло ощущаться, но ему также было легко и тепло от мысли, что эта огромная работа была завершена. Оставались еще заседания по делу основателя приюта, акушера, медсестер родильного отделения и некоторых сотрудниц приюта, но их никто не боялся. Не имея эмоциональной связи ни с одним из этих подсудимых, омеги ожидали таких заседаний совершенно спокойно. Самое страшное заканчивалось прямо сейчас, и в это было тяжело поверить. Митчелл, Феб и Дин приготовили побольше еды еще со вчерашнего дня. С ними сейчас трудились Толли, Реджи, Анатоль и Алоис, поэтому рук на ферме хватало, и можно было как следует подготовиться к встрече гостей. Остальные омеги предпочли вернуться в «Одуванчик», где также могли провести время вместе, но Джонни и Артур со своими семьями, а также Рассел и Роза с детьми приехали сюда. Чуть позже подъехали Ланс, Гай и Рэймонд, также присутствовавшие на последнем заседании. К Митчеллу – они так и называли это место. Теперь этот дом больше не называли фермой – когда кто-то из ребят собирался сюда наведаться, он просто говорил, что шел «к Митчеллу». Было поздновато для обеда и рано для ужина, так что они оставили еду на столе, чтобы каждый, кому это понадобится, мог перекусить или даже основательно подкрепиться, не тревожа остальных. Все были очень усталыми, и Джонни едва держался на ногах – Робби следовал за ним, не отпуская от себя ни на шаг, поскольку боялся, что он упадет в обморок. Летом с Джонни это уже случилось, и тогда доктор сказал Робби внимательнее следить за рационом супруга, продолжавшего кормить ребенка. У Джонни тогда было достаточно еды – не было аппетита. Они просидели в молчании примерно полчаса, и за это время Дин три раза успел спросить, не проголодался ли кто-нибудь, но никто не хотел никуда выходить. Видимо, устав ждать, Дин ушел к столу с едой, а потом вернулся с большой тарелкой жаркого и хлебом для себя и Мориса. Глядя на них, есть захотел и Мартин. И, как ни странно, Джонни – он посмотрел на Робби, и одного этого взгляда уже было достаточно. – Я возьму тебе побольше мяса, – прошептал Робби, наклоняясь к нему. – И не смей оставлять все мне. – Тогда и я пойду, – сказал Рассел. – Возьму чего-нибудь вкусного. Здесь нас всегда очень вкусно кормят, так что грех упускать возможность. Наверное, было легче всем просто дойти до столовой, но почему-то они оставили все, как было – ходили к кухне за едой и возвращались в гостиную. Джонни и Артур обменивались овощами – Джонни передавал Артуру свой картофель, забирая у него морковь. Дальчжони не видел этого безобразия, поскольку посапывал в кроватке – теперь для него почти в каждом доме имелась отдельная кроватка. За окном постепенно темнело, и Робби, наблюдая за этим необычным семейным ужином, подумал, что теперь уж точно можно было двигаться дальше без всяких сомнений. * «Ради нас. Мы сделали все это ради нас – чтобы жить в безопасности, чтобы иметь возможность выбирать свою судьбу, а не подчиняться. Чтобы жить без страха, без бесконечного стыда. Чтобы не извиняться просто за то, что мы родились и живем. Ты рядом, и ты в безопасности. Мне не нужно бояться за тебя, вскакивать по ночам с колотящимся сердцем или умирать от мысли, что кто-то издевается над тобой. Мне не нужно искать тебя в каждом прохожем и мечтать о встрече, тайно боясь, что она никогда не состоится. Мы сделали все, что было в наших силах».