Hass

Это случается через два месяца после твоего визита. Скорпиус пишет о том, что "вас надо помирить", и сердце ухает куда-то вниз, там и бьётся болезненно. Он просит пригласить Поттеров на ужин в выходные с целью "наладить дружественные контакты". В этих словах за версту разит Грейнджер, и я почти уверен, что письмо они составляли вместе с Альбусом. Эти выходные я с горем пополам выклянчил у Макгонагалл, чтобы забрать Скорпиуса. Я так страшно соскучился... А маленький засранец устроил мне западню. Представляю, каких усилий им стоило уговорить несгибаемую директрису отпустить Альбуса и Джеймса. Клянчил ли ты так же, как я? Или Герою можно всё? Конечно же, перед тобой открыты все двери. Даже двери моего дома. Поэтому я стою гостеприимным изваянием посреди гостиной, наблюдаю, как из камина вываливается всё твоё семейство: и рыжая жена, и местами рыжие дети, и ты, наконец, слава Мерлину, не рыжий. Скорпиус бегает вокруг, суетится, он так счастлив, принимая у себя дома лучшего друга и его семью. Я пытаюсь разделить счастье сына, но получается плохо: меня мутит от волнения и.. ненависти. Я смотрю на неё, не в силах оторваться. Джиневра в девичестве Уизли, та, на которую ты меня променял. Та, которую ты смог полюбить. Она красива, невероятно красива. Она милая, и добрая, и отличная мать, судя по тому, как льнут к ней дети, смущённые незнакомой обстановкой. Ты же держишься особняком, поправляешь манжеты чёрной рубашки - ох, Салазар, как же тебе идёт чёрный! Ты держишься с непринуждённой уверенностью, единственный спокойный человек из всех присутствующих. Ты тянешь руку, и я медлю, не в силах разжать стиснутые в кулаки пальцы. Я смотрю на твою ладонь, понимая, как нелепо выгляжу в своей нерешительности. Скорпиус рядом напрягается и затихает. Он дёргает меня за рукав, шепчет взволнованно: — Ну ты чего, пап? И я думаю: действительно, чего это я? Наши руки - твои и мои - делали гораздо более интересные вещи, чем простое рукопожатие. Улыбаюсь. Прикосновение прохладной ладони обжигает пальцы. Мерещится, будто меня прошибает ток, но это всё сказки, просто с тобой всегда так - опасно и горячо. Я уже и забыл, каково это - касаться тебя. Приятно. Уизлетта смотрит на нас, поджав губы. Она знает? Ревнует или просто ждёт драки? Чёрт с ней, не могу отвести от тебя взгляд. Ты видишь это, ты всё замечаешь, мистер Главный Аврор. Мне плевать, что сердце моё распахнуто перед тобой, любуйся на любовь в моих глазах, ты и так её там видел. Ничего не изменилось, к сожалению. Мы слишком долго не размыкаем руки, так, что становится неловко всем, кроме нас. Скорпиус снова беспокойно дёргает меня. — Пааап? И я словно сбрасываю морок. Торопливо убираю руку в карман. Изображаю радушие: — Пройдёмте в столовую. Мы перемещаемся, Уизли ведёт детей впереди, Скорпиус деловито провожает гостей, указывая дорогу. Ты и я идём последними в этой многолюдной процессии, молчим, но уже в проёме арки ты чуть наклоняешься ко мне и выбиваешь почву у меня из-под ног коротким: — Потрясающе выглядишь. Скулы тут же заливает краска, воздух тяжелеет, и дышать становится трудно. Я ничего не отвечаю, слова теряются в сумбуре мыслей. Ты замечаешь, как твой глупый комплимент влияет на меня, я вскидываю взгляд и вижу твоё веселье. Сперва кажется, будто ты издеваешься, но глаза ясные, тёплые, добрые. Ты не лукавишь, не хитришь, ты искренен и открыт. И я улыбаюсь в ответ на твою улыбку. Мы занимаем места с противоположных концов стола. Твоя жена садится между хмурым Джеймсом и смущённой Лили, Скорпиус и Альбус - неизменно друг с другом. Они переговариваются в полголоса, смеются, и я впервые вижу кого-то, с кем Скорпиусу так хорошо. Я рад за сына, но немного ревную. Твой старший, как и любой подросток, всем недоволен и молчалив; дочь очень мила, похожа на мать - не только медью в волосах, но и личиком. Но не характером, нет: Лили крайне скромна, а Джиневра... Бойкая. Я уверен, этим она и цепляет тебя. Своей энергией. Ты часто говорил, что обожаешь, как я трахаюсь. Страстно, с огоньком. Наверняка она трахается так же. Наверняка именно так вы и наделали своих детей. Не знаю, зачем я думаю об этом, но мне становится мерзко. Я смотрю на твою жену и представляю, как ты ложишься с ней так, как ложился со мной; как ты целуешь её так, как целовал меня. Как любишь её так, как должен был любить меня. Отвратительно. Перевожу на тебя взгляд. Ты встревожен. Ты встревожен, а я зол, и ты видишь это, ты всё замечаешь, чёрт бы тебя побрал! — Прошу меня простить, - говорю я, неспешно поднимаясь. Выдавливаю из себя улыбку. — Я ненадолго. Мне нужен воздух. Я был слишком высокого о себе мнения, раз решил, что легко переживу этот ужин. Легко не получается. На балконе холодно. Конец октября, и скоро Хеллоуин. Скорпиус в насмешку хочет нарядиться хорьком, а я хочу провалиться сквозь землю прямо здесь и сейчас. Нет сил возвращаться обратно, видеть её, слышать её, вести непринуждённую беседу. Нет сил смотреть на ваше счастливое семейство. Это так несправедливо, Гарри! Ты злодей в моей сказке, и по закону жанра именно ты должен страдать, но страдаю я. У тебя принцесса, дети, слава, ты счастлив, задери тебя дементор, а я одинок и раздавлен вновь пробудившейся любовью. Это так несправедливо, Гарри... — Замёрзнешь. Я не успеваю обернуться, как на плечи заботливо ложится тяжёлая ткань мантии. Молчу, только кутаюсь зябко, наблюдаю за тем, как ты достаешь из внутреннего кармана пачку сигарет, прикуриваешь беспалочковым Инсендио. Выпендрёжник. Раньше ты так не умел. — До сих пор не бросил, - не знаю, зачем говорю это. Звучит жалко, тоскливо, будто я тут решил поворошить прошлое, показать, что помню, каким ты был. Конечно же, я помню, каким ты был, но демонстрировать это вовсе не обязательно. — Я и не пытался, - ты затягиваешься и выпускаешь дым носом, тянешь пачку мне, вскинув брови, спрашиваешь: — Будешь? С чего ты взял, будто я обременён вдруг магловской привычкой? Качаю головой. Ты хмыкаешь и убираешь сигареты в карман. Я не знаю, о чём говорить с тобой, но мне приятно, что ты здесь. — Спасибо за приглашение, - ты вновь выдыхаешь облако дыма, а я стараюсь смотреть лишь в темнеющую даль горизонта. Не на тебя. — Это всё Скорпиус, - мне удаётся звучать непринуждённо, хоть голос немного дрожит, но это оттого, что я замёрз. Серьёзно. — Ты неплохо держишься. Ухмыляюсь. — Ты тоже. Мы такие вежливые, учтивые, будто не сломали однажды кровать в твоём доме. Ты вдруг говоришь: — Она не знает, - и я не понимаю, зачем мне эта информация. — Никто не знает. И что это значит? "Никто не знает, и мне жаль"? "Никто не знает и не должен узнать, поэтому держи язык за зубами, Малфой"? Что это значит?! — Потому что ты всегда прятал меня, - цежу сквозь зубы. Мне не нравится обсуждать это. Любоваться на прошлое издалека - сколько угодно, но бередить затянувшиеся раны.. ты всё же поиздеваться надо мной решил? Ты выдыхаешь вместе с дымом: — Так было нужно, - и твои слова такие же горькие. Не знаю, кому там было нужно, но точно не мне. Я ради тебя готов был разрушить мир и отстроить заново. Но раз уж ты вскрыл этот гнойник, то... — Ты жалеешь? - я поворачиваюсь к тебе, смотрю в упор, пристально, чтобы тебе стало не по себе. — Хотя бы немного. Ты шумно вздыхаешь. Тушишь сигарету о каменные перила, и окурок летит вниз, теряясь в иссушенных осенью розовых кустах. Ты оглядываешь меня, думаешь, подбираешь слова. — Драко, я.. — Малфой! - я испуганно поворачиваюсь к оконной двери - Джиневра, улыбаясь, подпрыгивает от холода. — Там дети скоро разнесут столовую, - она переводит взгляд с напряжённого меня на напряжённого тебя, хмурит брови и уточняет: — Вы же тут не дерётесь? Ты коротко смеёшься, подходишь близко-близко, дружески приобнимаешь меня за плечи, и я совершенно теряюсь от этого жеста. — Пошли спасать твою столовую, - весело говоришь ты и увлекаешь меня в дом. А кто же спасёт моё сердце, Гарри?..