Нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно.

В воздухе стоял запах пота, крови и немытых тел. Для знати была обустроена ложа на возвышении, но даже это не спасало: запах забивался в ноздри, лип к коже, и Аркадию хотелось передернуть плечами, чтоб его стряхнуть. Он не любил это место: грязное, шумное, кровавое, но матушка жить без него не могла, и ему приходилось ее сопровождать. Вот и сейчас она подалась всем телом вперед, с жадностью наблюдая за тем, что творилось на ринге, Трубецкой же скучающе посмотрел по сторонам, встретился взглядом с такой же скучающей Алисой Вяземской, отсалютовал ей бокалом. Хотя бы на хороший коньяк хозяин этого притона не скупился. Зал взорвался ревом, Аркадий перевел взгляд на ринг и успел увидеть, как грузное тело бойца упало на опилки, а второй боец яростно заорал, победно вскидывая руки. Судя по довольной улыбке матушки и ещё одной заказанной бутылке шампанского, она поставила на победителя. Пока готовили ринг для следующего боя, Аркадий рассматривал шевелящуюся толпу, в которой были и последние оборванцы, и люди поприличней, не гнушались подпольных боев и женщины: Трубецкой заметил пару раскрасневшихся визжащих студенток и компанию почетных матрон, которые восторженными лицами не очень отличались от молодежи. Аркадий снова поморщился, снова пригубил коньяк, скользнул равнодушным взглядом по новому бойцу, но тут же подобрался, аж выпрямился в кресле, когда объявили его соперника, подозвал слугу, принимающего ставки. Ладно, был он здесь не только ради матушки, но и ради того, кто сейчас выходил на ринг. Выходил не спеша, скалился во все тридцать два и шутовски раскланивался перед публикой. Алексей Тарасов или здесь просто Алекс. Мелкий, особенно на фоне соперника, жилистый, опасный, выходящий победителем из всех своих боев. Аркадий скользил взглядом по его обнажённому торсу: мышцы перекатывались под загорелой кожей, и канаты и морские узлы, вытатуированные на ней, шевелились, будто ползли по плечам и груди, оплетали руки до самых кистей. Аркадий знал уже все эти рисунки наизусть, каждый узел и петлю, но все равно не мог отвести глаз. Это было красиво. Этот человек был красив. Трубецкой уже перестал отрицать и этот факт, и то, что его тянуло к нему со страшной силой. Да, он давно признался в этом себе, но ни за что и никогда не расскажет об этом Алексу. Первое правило Аркадия Трубецкого — никто не должен знать о его слабости. Под языком загорчило, и Трубецкой допил коньяк залпом. Тут же подскочил услужливый официант, чтобы снова наполнить бокал, но Аркадий не обратил на него никакого внимания, потому что начался бой. Аркадий следил, не отрывая глаз, не потому что переживал за исход поединка, он был в нем уверен, а потому что это тоже было красиво. То, как плавно, словно танцуя, Тарасов уходил от противника, как точно, отточено бил, не промахиваясь, заставляя тело сгибаться от боли, то, как разлетались капли крови от удара в челюсть, и бинты на руках окрашивались красным. Поединок не был слишком долгим, но Трубецкой знал, что он мог быть еще короче, что Алекс мог уложить противника еще в самом начале, но публике было нужно зрелище, и Тарасов его устраивал. А после улыбался безумной окровавленной улыбкой и снова шутовски раскланивался на все четыре стороны. Перед их трибуной замер на несколько секунд, посмотрел прямо на Аркадия, ухмыльнулся криво набок и облизал губы. Трубецкой шепотом выругался. Так же, ругался он, когда шел по грязным узким коридорам. Не повысилось его настроение и тогда, когда нужная дверь легко распахнулась под его рукой, и он вошёл в небольшую комнатку, тускло освещённую лампочкой под потолком и серым светом из маленького окошка. Пахло кровью и дешёвым табаком. Алекс стоял ко входу спиной, склонившись над ведром с водой, но услышав скрип двери, развернулся, улыбнулся широко. С лица капала вода, в зубах была сигарета, и он зажал ее двумя пальцами, когда протянул радостно: — Князь, сколько лет сколько зим! Наконец-то вы почтили нас своим присутствием! — он раскинул широко руки, будто собираясь Аркадия обнять, и тот снова скользнул по его телу взглядом. Потный, грязный, с прилипшими к рёбрам опилками и наливающимися уже синяками, с этим чёртовым сумасшедшим оскалом, он должен был вызывать у Трубецкого отвращение, но вызывал совершенно другие чувства. Аркадий в два шага подошёл к нему, вытащил из пальцев сигарету и выбросил ее в ведро с водой. Провел ладонями по рукам и торсу, собирая пот и боль: два давно треснувших и почти сросшихся ребра, ушибы, синяки от них — все это зарастало, излечивалось и исчезало под пальцами Трубецкого. Алекс стоял не шевелясь, все так же раскинув руки, но молчать он не мог, заглядывал Аркадию в глаза, скалился и хохмил: — Как же я люблю, Трубецкой, когда ты меня так вот по-хозяйски лапаешь! Это заводит, знаешь? — он снова облизнул губы, пошло выгнулся навстречу — Но мог бы потерпеть до того момента, как мы окажемся ближе к постели. Аркадий выдохнул раздраженно. — Господи, заткнись, — сказал, старательно избегая смотреть Алексу в глаза, и продолжил ощупывать и лечить. Но разве этот тип когда-нибудь слушался? Он лишь придвинулся ближе и прошептал: — А всё-таки чем обязан, князь, за что мне такая честь? Почему тратите свои силы на такого недостойного червя, как я? Будьте любезны, удовлетворите мое любопытство. Аркадий прошёлся ладонями по плечам и наконец заглянул в синие глаза, ухнул в них тут же, как в прорубь, задохнулся, но и виду не подал, скривил губы в ухмылке. — Ты приносишь мне деньги, — сказал и ведь почти не соврал. Обхватил ладонями лицо, провел большим пальцем по скуле, убирая синяк, Алекс отзеркалил его ухмылку. — Какой ты отвратительно меркантильный, князь, — выдохнул и дёрнул головой, когда Аркадий потянулся пальцами к разбитой губе — Нет, оставь. Тебе же нравится… — он приподнялся на носках, придвигаясь ближе, зрачки стали просто огромными, затягивая Аркадия все глубже и глубже — …вкус крови. Глаза Алекса блестели, губы изгибались в улыбке, и Аркадий сдался: с рыком притянул его к себе и впился губами в рот, вылизал кровь, толкнулся вглубь. Трубецкой совсем потерялся в этом поцелуе, в этом теле, льнущем к нему, пачкающем одежду грязью и кровью, в этом довольном смехе и неразборчивом шепоте, в проворных руках, стягивающих с него камзол. Трубецкой зло целовал, больно цепляя разбитые губы зубами, и понимал, что проиграл, а Тарасов второй раз за этот вечер одержал победу.