Нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно.

Книга лежала на столе перед Трубецким. Небольшая, в черной кожаной обложке, по которой вился тисненный орнамент: корни и ветки деревьев, перетекали в неизвестные Аркадию руны, и дальше становились бутонами каких-то соцветий. Аркадий рассматривал переплетения линий и не решался до книги дотронуться. Он ощущал ее силу даже на расстоянии. — Ты всё-таки ее нашел, — голос Алекса звучал непривычно растеряно. Аркадий вскинул бровь. — Меня даже как-то оскорбляет твое неверие в мои возможности. — Я не верил, что ты можешь быть таким дураком. Трубецкой сжал челюсти, посмотрел в глаза Алекса, в них плескалась белая муть, и вспыхнувшая злость тонула в ней, захлебывалась этой взвесью, не успев даже разгореться. Аркадию хотелось взвыть, встряхнуть этого идиота, что стоял посреди кабинета, за плечи, но он лишь усмехнулся. — Знаешь, а я ведь тоже. Удивил сам себя. Трубецкой еще шире растянул губы в улыбке и решительно взял книгу в руки. Обложка оказалась на удивление теплой, будто он держал в руках живое существо. Хотя почему будто? Аркадий прошелся пальцами по орнаменту и, кажется, почувствовал ее дрожь, погладил корешок. Кожа обложки не была кожей животного, но отчего-то это не вызывало у князя никакого отвращения или ужаса. — Трубецкой, не будь идиотом, — голос Алекса звучал глухо, но в нем явно слышались ноты зарождающейся ярости. Тарасов упёрся пальцами в стол и подался к Аркадию всем телом, вынуждая снова посмотреть на себя. — Это незаконно! Аркадий изогнул бровь, мол, это ты-то будешь говорить мне про законы, но Алекс не стушевался, придвинулся ещё ближе. — Это блядски опасно! Ты не знаешь, какие последствия могут у всего этого быть. Аркадий скривил губы, Алекс снова его недооценивал. Он огладил книгу, почувствовал как покалывает ладони и пальцы. — Почему же, знаю, — выдохнул, глядя в глаза, но потом все-таки отвёл взгляд, не мог говорить Алексу о таком прямо в лицо. — Во-первых, это нас свяжет, мы не сможем находится долго вдали друг от друга. Во-вторых, это укоротит мою жизнь. В третьих, моя душа после моей смерти будет принадлежать ей, — он снова огладил книгу, поднял взгляд, усмехнулся. — Кажется, ничего не забыл. Тарасов ошеломленно смотрел на него. Черт, стоило все это устроить только ради этого выражения лица. Шокировать Алекса было практически невозможно, сейчас же он смотрел на Аркадия огромными своими глазищами так, будто это он был мертв и восстал из гроба. Глазищами, которые когда-то были такими яркими, что могли соревноваться в ослепительности с небом, сейчас же белели на бледном лице затянувшимися льдом прорубями. Смотреть в них было больно, но Трубецкой все равно смотрел, всматривался, ловя отголоски эмоций. Алекс придвинулся к нему почти вплотную, врезавшись призрачным телом в поверхность стола. Он был так близко, но Аркадий не чувствовал ни его дыхания на своей коже, ни его тепла, лишь ярость, та фирменная тарасовская ярость, еще теплилась там на дне, доказывая, что он еще здесь, что это и правда он. — Я тебе запрещаю, — прошипел он — Я не хочу этого. Аркадий не сдвинулся, спросил тихо: — Не хочешь быть живым? — Не хочу этого такой ценой. Трубецкой мог бы сказать «а я не хочу до конца жизни таскать в себе всю эту вину» или «а я не хочу всю оставшуюся жизнь общаться с тобой-призраком» или «у меня просто нет выбора», но спорить с Алексом всегда было проигрышным занятием, поэтому Аркадий решительно придвинул книгу к себе и открыл ее наугад. Книга словно знала, что ему нужно. На левой странице витиеватый заголовок гласил: «Возвращение к жизни»