Нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно.

Трубецкой заявляется к Тарасову без предупреждения и объявления войны. Ну то есть он бы рад и о своем приходе объявить, и вообще не начинать никакой войны, вот только этот нахал игнорирует его уже третий день: не берет трубку, не отвечает на сообщения, и это выводит из себя адски. Да, Аркадий зол и заваливается к Тарасову исключительно для того, чтоб все ему высказать. Что он не мальчик «поматросил и бросил», что у них, конечно, секс без обязательств, но это не даёт Алексу право так по-свински его динамить. Аркадий кусает губы и делает пару глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Алексу, как всегда, легко удается вывести его из себя. Трубецкому иногда кажется, что это мутантская сила у этого засранца такая — выводить его, Аркадия Трубецкого, из себя по щелчку пальцев. Будь это дебаты в институте или обычные пьяные посиделки, да любое место, где они пересекались, становилось ареной для жарких споров. Весь институт с интересом наблюдал за их перепалками и делал ставки на то, кто выйдет победителем. Интересно, а кто-нибудь догадался поставить на то, что они окажутся в одной постели? Аркадий усмехается и трет ладонями лицо. Он до сих пор не очень понимает, как это произошло: очередная пьянка у Рылеева, их спор там начавшийся и продолжившийся уже на улице. Трубецкой не уверен шагнул ли навстречу первым Алекс и, приподнявшись и зло выплюнув «Трубецкой, блять», его поцеловал или это он резко и зло притянул Тарасова к себе и заткнул поцелуем — он не понял, кто первым начал, но это и не важно. Важно то, что продолжилось это в квартире Аркадия, в его постели, и длилось уже пять месяцев. Алекс оказался горячим не только в спорах, и Аркадий не успел отследить, как это случилось, но упал в этого засранца с головой. В универе, на людях они все так же до хрипоты спорили, а по вечерам, дома у Трубецкого до хрипоты трахались. Да, это был всего лишь секс, но какой. Аркадию он все никак не надоедал, хотелось еще и еще, вот только Тарасов пропал: не появлялся в институте, на сообщения не отвечал и вообще не подавал никаких признаков жизни. Аркадий даже, пересилив себя, уточнил у его дружков, все ли с ним в порядке, словил пару охуевших взглядов и заверения, что все у Алекса отлично и лучше не бывает. Вот после этого Трубецкой взбесился и решил, что должен с ним поговорить. И вот сейчас он стоит перед дверью его комнаты в общаге и пытается унять свою злость. Спокойствие и холодный разум — лучшие помощники в общении с Тарасовым. Поэтому Аркадий делает еще пару вдохов и стучит в дверь, не дожидаясь разрешения войти, заходит и замирает. В комнате душно и полумрак, плотные шторы задернуты и свет проникает лишь через узкую щель между ними. В этом полумраке Трубецкой не сразу находит глазами Алекса. Тот в кровати, приподнялся и смотрит на него. — Князь? — голос Алекса скрипит, как ржавые петли, и Аркадий даже не реагирует на прозвище, которое его бесит, так пугает его этот голос, а следом и надсадный кашель. Тарасов загибается, пытаясь откашляться, и Трубецкой понимает причину его отсутствия. Подходит к кровати, смотрит на ворох нетронутых таблеток, валяющихся на тумбочке, на пустую кружку. — Ты был у врача? — спрашивает, дождавшись, когда Алекс перестает кашлять. Тот же откидывается на подушку, тяжело дышит, ухмыляется при этом, как всегда. — А что за любопытство? — тянет. — И что ты тут вообще делаешь? Голос звучит тихо, и Аркадий морщится, так непривычно его такой слышать, так непривычно Алекса таким видеть: бледным, взмокшим, тяжело дышащим. — Тебя три дня не было в универе, решил узнать почему. Так ты был у врача? Алекс фыркает и чуть снова не заходится в кашле, но сдерживается. Смотрит на Аркадия снизу вверх настороженно. — А ты что мне нянька? — огрызается, но Аркадий не ведется, продолжает смотреть на Тарасова в ожидании ответа, и тот, нехотя говорит — Нет. Зачем? Обычная простуда, сам вылечусь. Аркадий заглядывает в пустую кружку, на дне которой засох кусок лимона, хмыкает. — Ну да, вижу, как ты лечишься. Алекс закатывает глаза. — Нахуй иди. — Я бы пошел, но, боюсь, он у тебя даже не встанет. Алекс стонет и кидает в него книжкой, потянутой с тумбочки. Трубецкой ее ловит — Капитал? Серьезно? — и кладет на тумбочку обратно. — И где твои дорогие друзья? Почему бросили тебя в таком состоянии? Алекс зыркает на него волком и, кажется, снова пошлет его сейчас далеко и надолго, но он, удивляя Аркадия, отвечает: — Они знают, что меня в таком состоянии лучше не трогать, ебала отгрызу. Трубецкой смеётся. — Думаешь не смогу? Тебе бы стоило бояться. — Максимальный вред, который ты можешь сейчас мне нанести — это забрызгать мою новую рубашку соплями, — говорит Аркадий. — Ну или выхаркать на нее свои лёгкие, — бормочет тише, когда Тарасов снова заходится в кашле. Трубецкой смотрит, как его загибает, и понимает, что так это он оставить не может. Поэтому он оглядывает комнату. Замечает на шкафу чайник и фильтр с водой, наполняет чайник, включает его. Игнорируя настороженный взгляд Алекса, снова оглядывается и гадает, какова вероятность найти все необходимое в комнате Тарасова, понимает, что нулевая, и решительно выходит из комнаты. Через 15 минут, десяток своих фирменных улыбок и пару душевных разговоров он возвращается в комнату с имбирем, медом и перцем. Чайник как-раз, скипев, выключается, и Аркадий заваривает в большой кружке — с Нюшей из Смешариков? Серьезно? — ядерную смесь. Протягивает ее Алексу. Тот смотрит на кружку с таким выражением лица, будто ждет, что из нее того и гляди поползут тараканы, и Трубецкой нетерпеливо говорит: — Да не отравлю я тебя! Меня мать всегда так лечила. От кашля самое верное средство, ну! — Алекс кривится, и Аркадий прибегает к крайней мере, — Или волью в тебя это силой! Если бы взглядом можно было убивать, он бы сейчас лежал порезанный в тонкую лапшичку. Но слава богу, выводить из себя — это единственная паранормальная способность Тарасова, и ему ничего не остается, как подчиниться. Он тяжело вздыхает, поднимается повыше, опираясь спиной на подушку и берет кружку. У Алекса крайне помятый вид, взъерошенные волосы и промокшая насквозь футболка. Он пьет лекарство мелкими глотками, смешно дуя на него и швыркая, и Аркадий думает, что сейчас он меньше всего похож на того блистательного и уверенного в себе, Алекса, каким его знает весь универ. Сердце сжимается от совершенно нелепой нежности и хочется провести ладонью по кудрям, и Трубецкой отходит от кровати, открывает шкаф и находит чистую футболку. Затем, пошарившись в шкафчике, на котором стоит чайник, находит начатую бутылку водки и возвращается к кровати. Алекс делает последний глоток, ставит кружку на тумбочку и, вытянув руки поверх одеяла, смотрит на Аркадия примерным мальчиком.  — Ну что, мамочка, я все выпил, теперь ты съебешь из моей комнаты? Аркадий усмехается и качает головой, протягивает Алексу футболку. — Переоденься для начала, ты весь мокрый. Тарасов усмехается. — Ну, князь, ты же знаешь, тебе не нужны никакие уловки, если ты хочешь меня раздеть, — тянет он, двигая бровями, но смазывает весь эффект очередным приступом кашля. Аркадий пережидает его и снова протягивает футболку. Алекс снова закатывает глаза, но подчиняется. А затем коротко ржет, когда Аркадий командует: «Переворачивайся на живот» — Аркаш, мне кажется, я сейчас не в том состоянии, — начинает и теперь очередь Трубецкого закатывать глаза. — Я хочу натереть тебя водкой, дурачина. Заберешься под одеяло, прогреешься изнутри и снаружи и перестанешь косплеить умирающего. Но Алекс, не Алекс, если не сопротивляется, поэтому какое-то время Аркадий выслушивает все его: «Трубецкой, ну что ты за мучитель!», «оставь меня в покое» и «водку лучше внутрь» и в конце концов, потеряв терпение, напоминает о том, что, когда Тарасов в таком состоянии и слаб, как котенок, ему, в общем-то, согласие и не нужно, он всегда может применить силу. Алекс еще какое-то время недовольно сопит и наконец, откидывает одеяло и, задрав футболку, переворачивается на живот. Трубецкой позорно залипает на его спину: на впадинку позвоночника и торчащие лопатки, на рельеф мышц. Он встряхивает головой, тянется за водкой и пытается сам себя пристыдить за совершенно неуместные мысли и картинки, возникающие в голове, вот только Тарасов ему задачу не облегчает, потому что стоит дотронуться до него ладонями, тут же начинает театрально стонать, охать и причитать про золотые ручки. Аркадию хочется одновременно рассмеяться и надавать этому засранцу по жопе, а еще просто его хочется. Но сейчас определенно не время, и он с силой пройдясь ладонями по спине командует перевернуться. Тарасов с раскрасневшимися щеками и довольной улыбкой команду исполняет. — Потом как-нибудь ты обязательно должен будешь сделать мне массаж, — говорит, подставляя под ладони грудь. И, проходясь пальцами по выпирающим ребрам, Трубецкой снова чувствует, как нежность подкатывает к горлу, улыбается. — Если будешь себя хорошо вести, — обещает. Тарасов фыркает, но ничего не говорит, просто льнет к рукам Аркадия, будто тот не водку со всей силы в его кожу втирает, а нежно ласкает. Ну да, у Алекса сила и боль — любимая приправа к сексу, и Аркадий, стараясь об этом не думать, быстро заканчивает свое дело, уже собирается было подняться с кровати, но Тарасов вдруг хватает его за руку. Аркадий ожидает от него какой-то пошлой шуточки или предложения, но Алекс смотрит на него и просто говорит: — Спасибо, — кажется Трубецкой выглядит слишком охуевшим и непонимающим, потому что он поясняет. — За то, что возишься тут со мной, спасибо. Нежность накрывает совсем невыносимо, и Трубецкой, чтоб не смотреть в эти такие странно серьезные глаза, смотрит на пальцы Алекса, сжимающие его пальцы. На исцарапанные тонкие пальцы с покрасневшими костяшкам. Хочется прижаться к каждой губами, но Аркадий лишь улыбается и говорит: — Забирайся под одеяло и лежи там, пока как следует не пропотеешь. Вечером зайду, проверю, как лежал. Алекс фыркает, Алекс тянет «о неееет» и «забарикадируюсь и тебя не пущу», а Трубецкой смеется. Нежность отступает и снова можно нормально дышать, Тарасов же разжимает пальцы и послушно забирается под одеяло.