Нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно.

Аркадий приходит в себя в каком-то темном помещении с низким потолком и без окон. Стены каменные и холодные, Трубецкой чувствует их спиной, потому что распят на одной из них, пришпилен, словно чертова бабочка — кандалы вместо булавок и ошейник с короткой цепью, можно дёрнуть головой, но не очень сильно. Трубецкой какое-то время даже не пробует вырваться, оглядывает свою тюрьму, пытаясь вспомнить, как он тут оказался, но в голове какая-то муть, ни одного четкого воспоминания. Он сидит на холодном каменном полу, прибитый к стене за спиной и не помнит ни черта. Аркадий дергает руками, намереваясь вырвать кандалы из камня, но те не поддаются, он дергает сильнее и еще, а потом вскрикивает от боли, потому что серебряные шипы вдруг впиваются в запястья. Треклятые кандалы вдруг ощетиниваются десятками зубов, которые жгут кожу, и мышцы Трубецкого, словно кислотой, и тот стонет, рычит, бьется в попытках освободиться, не сразу понимая, что чем больше он дергается, тем сильнее шипы впиваются в его плоть. Когда ошейник ощетинивается ими же, Трубецкой теряет сознание от боли. Приходит в себя через какое-то время и снова не понимает, где он. Снова пытается освободиться, и снова от боли и слабости теряет сознание. Эта история повторяется еще три раза. На шестой раз Трубецкой, не желая появления шипов, почти не шевелится, откидывает голову на камень, пытается облизать губы, но во рту сухо. Сколько дней он тут сидит? Сколько дней прошло с тех пор, как он питался? Кто его тут держит и зачем? Вопросов уйма, но ни на один нет ответов. Трубецкой сидит, откинув голову на стену, и ждет, стараясь не думать о том, что никто не придет, что его заперли здесь умирать. Абсолютная тишина вначале давит, заставляя одни и те же мысли, наматывать круги в его черепной коробке, затем она успокаивает, становится другом, шепчет про вечный покой, затем усыпляет. Аркадий сам не замечает, как впадает в дрему. Просыпается словно от толчка. В комнате кто-то есть. Трубецкой видит невысокую фигуру у двери. Неожиданный посетитель стоит, прислонившись к стене и засунув руки в карманы брюк, стоит, смотрит на него и чего-то ждёт. Лица Аркадий разглядеть не может, потому что от слабости все плывет перед глазами, но гость усмехается и говорит: — Ну наконец-то ты в нужной кондиции, — и Трубецкой по голосу узнает — Алексей Тарасов. Или просто Алекс, так активно разыскиваемый их отрядом и обычной полицией революционер. Вечный враг Трубецкого, поклявшийся истребить всех вампиров до одного. Сколько раз Аркадий почти его ловил, сколько раз уходил из его ловушек и вот наконец попался. Трубецкой закрывает глаза. Блять. — В нужной кондиции для чего? — спрашивает, голос звучит совсем тихо, и это выводит из себя. Аркадий кашляет, прочищая горло. — Чтоб тебя покормить, — Алекс смеётся, когда Трубецкой морщится, собираясь отказаться, и опережает его ответ. — Не советую отказываться. Ты тут уже неделю, и скоро превратишься в мумию, а это не в моих интересах. И уж тем более не в твоих собственных. Трубецкой скалится, Трубецкой хочет послать этого засранца куда подальше, а еще он злится, потому что Тарасов странно пахнет, и ощущается странно, не так, как всегда. И это дезориентирует больше голода и неизвестности. Алекс же подходит ближе, на ходу закатывая рукав рубашки. — Окажите, князь, честь, отобедайте, — он протягивает руку, где на запястье так сладко бьется жилка. — Только не оторвите руку, а то мне придется оторвать вам голову. Трубецкой усмехается. — Одной рукой? Алекс наклоняется, придвигаясь совсем близко. — Не сомневайтесь, у меня получится, — выдыхает и улыбается, а Трубецкого прошивает холодом, потому что улыбка обнажает клыки. Когда они в последний раз сталкивались, Алексей Тарасов был человеком и вот сейчас стоит и сверкает вампирскими клыками. — Не может быть, — Аркадий не понимает, что говорит это вслух, пока Тарасов не вскидывает брови и не выпячивает обиженно нижнюю губу. — Почему же? — интересуется театрально. — Потому что быть вампирами можете только вы, родившиеся с серебряной ложкой в жопе? Упс, простите, не с серебряной, золотой. — Потому что никто не станет обращать в вампира тебе подобных, — выплевывает Аркадий. Тарасов вздыхает и качает головой, смотрит на него жалостливо. — Твоя беда, Аркаш, что у тебя неверная информация, ты не успеваешь за временем, не понимаешь, что и среди вас есть те, кому близки наши идеалы, кто стремится к тому же, к чему стремимся мы, и кто не откажется уровнять наши шансы в этой неравной борьбе, — Алекс придвигается ближе и выдыхает. — В неравной до этого момента. Понимание окатывает Трубецкого, как холодная вода. Он матерится, дергается, но Тарасов даже не вздрагивает, лишь мило улыбается. — Князь, вам не хватило предыдущих шести раз? — интересуется ласково, опять перейдя на вы. — Опять хотите, чтоб серебряные шипы терзали вашу аристократическую плоть? Начинаю думать, что вы мазохист. Или что, чувствуете себя мучеником в такие моменты, признавайтесь, ну? — Трубецкой замирает и лишь дышит тяжело. В этой ситуации будет совершенно не к месту потерять сознание, поэтому он успокаивается, лишь ругается про себя, когда Тарасов снова ласково улыбается и шепчет: — Умница. Может и поешь тогда? И не дожидаясь ответа, вспарывает зубами собственное запястье и прижимает его к губам Трубецкого. Тот автоматически распахивает рот, впиваясь зубами в руку. Захлебывается такой сладкой горячей кровью, пьет ее, урча, вгрызаясь, и лишь неимоверным усилием сдерживаясь от того, чтоб не застонать от наслаждения. Кровь наполняет рот, горло, кровь приносит силу, проясняет голову, почти заставляет забыть, где он и в каких условиях. Зверь внутри требует разорвать Тарасова на куски, выпить его досуха, Трубецкой же лишь поднимает взгляд и смотрит на своего врага. Тот возвышается над Аркадием и не сводит с него своих больных глаз, улыбается криво, облизывает губы и дышит тяжело. Трубецкому не нравится это сбитое дыхание, как и странный блеск в глазах, он щурится, пытаясь понять, в чем дело, а потом вдруг ловит этот запах. Отрывается от тарасовского запястья, откидывает голову и смеется. Алекс удивленно вскидывает брови. — Это вам так кровь ударила в голову, князь, что вы совсем поехали? Аркадий качает головой. — Забавно, — говорит и не может перестать улыбаться. — Ведь это тебе кровь ударила и вовсе не в голову. Смотреть, как Тарасов растерянно хмурится — одно удовольствие, поэтому Аркадий чуть подается вперед и тянет: — Ты как новичок еще не до конца, видимо, это осознал, но вампиры хорошо чувствуют запахи, и сейчас я чувствую твое возбуждение, — Алекс кусает губы, а Аркадий шире расплывается в улыбке. — Всегда думал, что есть в тебе, Тарасов, что-то извращенное и сейчас в этом убедился. Глядя на то, как Алекс, сжав челюсти, разворачивается и сбегает — по-другому и не скажешь — из его тюрьмы, Трубецкой чувствует себя немного отомщенным. Алекс вылетает из камеры, пролетает вверх по лестнице, чуть не сбивая Графа, тот что-то кричит ему вслед, но Тарасов не слышит, не желает вникать. Ещё пара пролетов и он влетает в свою комнату, захлопывает дверь и приваливается к ней. Ругается, стонет, развернувшись бьётся лбом о деревянную поверхность, выдыхает «ёб твою мать» и чуть ногти не ломает, расстегивая пуговицы на ширинке. Запускает руки в штаны, под белье, и снова стонет, но уже от наслаждения, сжимая твердый член. Алекс ненавидит себя, за то, что показал свою слабость, за то, что, блять, ее испытывает. Алекс ненавидит Трубецкого, но дрочит и вспоминает эти раскинутые руки, прикованные к стене, эту золотистую склоненную голову, его рот на своем запястье и боль, такую острую, такую приятную, боль, что превращалась в наслаждение, в желание, от которого сводило мышцы внизу живота. Алекс вспоминает язык, мазнувший по запястью, окровавленные губы и взгляд голубых глаз снизу вверх. Даже измождённый и беспомощный Трубецкой смотрел на него так, что хотелось упасть перед ним на колени, хотелось подчиниться, выполнить любую его волю. Алекс вспоминает этот взгляд и кончает. Стонет, вжимаясь приоткрытым ртом в дверь, и шепчет «блять, блять, блять» К своим выходит как ни в чем не бывало: чистый, свежий, довольный. Бросает взгляд на Муху с Графом, режущихся в карты, улыбается Марго, сидящей в кресле у камина. Она сидит, вытянув длинные ноги и рассеянно помешивая пальчиком кровь в тяжелом бокале. Алекс подходит к ней и, осторожно взяв за запястье, подносит ее ладонь ко рту, слизывает кровь. Марго хищно улыбается и чуть толкает его в грудь. Алекс падает в кресло напротив и смеется довольно, когда она в мгновение ока оказывается у него на коленях. Погружает уже четыре пальца в кубок и чуть ли не мурчит, когда Тарасов вылизывает их все. — Ну что, как там наш пленник? — Граф отрывается от карт и с интересом смотрит на Алекса. Тот целует Марго в шею, спускается к ключицам. Ему хочется запустить руки ей под юбку, а не про Трубецкого разговаривать, но он отрывается от девушки и смотрит на Графа. — Отлично, — говорит. — Я его слегка оживил, так что до нашего дня икс он доживет. До дня, когда они наконец расправятся с этими аристократическими ублюдками, и Трубецкой, сам того не подозревая, им поможет.