Нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно.

У Миши Бестужева открывалась выставка. Это было таким важным событием, что Мишка накануне открытия долго не мог покинуть галерею, проверяя ровно ли развешаны работы, правильно ли выставлен свет и еще сто и одну мелочь, которую Антон даже запомнить не мог. Позже дома он долго не мог уснуть, и все заверения Арбузова, что все будет хорошо: свет не отрубится в последний момент, офисы сверху не затопят галерею и кейтеринг не провалится в черную дыру, не имели на Бестужева никакого влияния, так что Антону пришлось прибегнуть к самому верному средству — выматывающему сексу. Заснул Миша далеко за полночь очень довольный, но все-таки немного параноящий, а утром вскочил ни свет, ни заря, и все началось по кругу. Да, персональная Мишкина выставка была невероятным событием, и сейчас Антон, передвигаясь по трем небольшим выставочным залам, с трудом верил, что это свершилось. И что на всех картинах и фотографиях он. На некоторых легко узнаваем бритым затылком, кривой улыбкой со шрамом над губой или руками с татуировкой якоря на запястье, но на большинстве полотен фрагменты его тела были изображены так, что и не догадаешься, с кого писались. Исцарапанные лопатки, кисти рук на штурвале, пальцы мнущие подушку, розовые коленки. Большие и маленькие холсты с его частями тела. Когда придумывали название для выставки, Антон смеялся и говорил «Назови «Расчлененка» Очень по-питерски», а сейчас разглядывал и не верил, что вся эта красота — он. Мишку атаковали родные и даже какие-то журналисты, Антон же в надвинутой на лоб кепке ходил по залам, никем неузнанный, и разглядывал холсты так, будто видел впервые, будто это помещение и этот свет, по-новому открыли глаза на все, что делал Миша. Антон всегда знал, что он потрясающий художник, но сейчас словно открывал его для себя заново. У серии фотографий стояла какая-то парочка и очень жарко, перешептывалась, обсуждая. Антон их не знал и не смог удержаться от того, чтоб остановиться и послушать. На фотографиях была все та же «расчлененка», но в разводах синей, черной и белой краски. Именно эти разводы, так покорили парочку. До Антона долетало что-то про «экспрессию» и «настоящесть». «Никакой фальши и постановки, истинная красота» — услышал он и разулыбался. Знали бы эти двое, как эти фотографии были сделаны. Но про экспрессию и отсутствие фальши они были правы — процесс был очень искренним и горячим. В тот день Бестужев в очередной раз рисовал с него этюды маслом. Антон, уже привыкший к позированию и давно научившийся сидеть без движения достаточно долго, в этот раз не могу усидеть на месте. Настроение было боевое и клоунское, так что Мише приходилось то и дело смотреть на него укоризненно и просить: «Тош, ну, пожалуйста, еще пару минут». Тоша послушно замирал, но хватало его ненадолго. Поэтому когда они сделали перерыв — то есть это Арбузов сделал, Миша продолжал наносить последние мазки — Антон вскочил с кресла, на котором сидел полностью обнаженный, и подошел к мольберту. Завис, наблюдая за Бестужевым. Он обожал смотреть, как из пятен и линий складывается человеческая фигура. Миша смеялся и говорил, что Антон в такие моменты похож на кота, залипающего на стиральную машинку. Вот и в этот раз он позалипал, а потом не удержался и потянулся пальцами к палитре, окунул палец в белую краску и нарисовал у себя на груди человечка. Ну то есть он хотел нарисовать человечка, а вышла какая-то каракатица. Миша скосил взгляд, развернулся от мольберта и, театрально состряпав одухотворенное лицо, пририсовал кисточкой глаза, сердце и почему-то штаны. Антон захихикал и дернулся, когда кисть добралась до ребер, и она прочертила по ним вертикальную синюю полосу, обрызгала синими каплями живот. Миша вдруг замер, завис, глядя на эти подтекающие капли, а затем провел ладонью, размазывая краску по мышцами пресса. Антон вдохнул и не выдохнул. У Бестужева вдруг так загорелись глаза, что внутри у Арбузова все поджалось. Он, не сводя с Миши взгляда, провел пальцами поперек живота, оставляя поверх синего пятна белую полосу. Бестужев облизнул губы, выдохнул: "Красиво" и, подчерпнув пальцами с палитры черную краску, провел линию поперек белой. Постоял мгновение, любуясь, а потом скользнул ладонью по его челюсти, сжал, впиваясь пальцами и оставляя следы, и поцеловал. Требовательно, жёстко сминая губы, и Антон не удержался от стона. Он ответил на поцелуй, зарылся чистой рукой в светлые волосы на затылке, а пальцами в краске вцепился в плечо, вжался бедрами и животом. Миша оторвался, глотнуть воздуха, и замер, разглядывая антоново лицо, изгвазданное в краске, а потом сказал: «Я должен это сфотографировать». Так появилась первая фотография этой серии — шея, линия челюсти и черные отпечатки пальцев вдоль нее, залихватский синий мазок по скуле. В этом духе они и продолжили: Миша запускал пальцы в краску, а потом ласкал Антона: оглаживал широко ребра, проводил большим пальцем от ямки между ключицами к подбородку, и Антон стонал, откидывая голову, замирал так, потому что Миша просил: «Замри» и фотографировал. Синяя широкая полоса, пересекающая грудь и отпечаток зубов на ней, черные брызги по предплечьям и ладоням, пупок, обведенный белым. Когда Бестужев добрался до внутренней стороны бедер, Антон, раскинувшийся на полу, стонал не останавливаясь, шарил беспомощно руками, цеплялся за мишины волосы и просил: «Миш, ну давай уже, я хочу тебя, Миш». И краска мешалась, размазывалась по груди, животу и бёдрам, когда Миша наконец, послушавшись, толкнулся внутрь, вжался в Антона, распластывая его под собой еще больше и жадно целуя. А вот как они потом от масляной краски отмывались — это была уже другая история, и ничего горячего в ней не было. Антона несколько дней после преследовал запах растворителя, а коллеги в яхт-клубе то и дело удивленно указывали то на одно пятно краски, то на другое. Но все это стоило вот этих фотографий, висящих сейчас в галерее. И ещё двух, которые они с Мишей никому никогда не покажут. На них раскинувшийся на полу Антон, покрытый краской, как палитра. И возвышающийся над ним Бестужев, уляпаный отпечатками ладоней и пальцев.