Нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно.

— Миш, тебе ко мне рано, — Антон шарит глазами по его телу, отмечая окровавленную, распоротую на груди куртку и футболку. — Тебе бы с этим к настоящему врачу. Он улыбается криво и в тусклом свете лампочки выглядит очень усталым. Еще бы, уже поздний вечер, рабочий день уже час, как закончился, и Антон явно собрался домой: стоит перед Мишей уже не в халате, а в потёртых джинсах и растянутой футболке, не скрывающей татуировки, что вьются по предплечьям. Миша, как обычно, на них залипает: кости, волокна мышц и строчки на латыни смешиваются в причудливый орнамент — это я так анатомию учил, усмехается обычно Арбузов, когда ловит заинтересованный взгляд. А теперь стоит перед ним и смотрит выжидающе, отчего Мише немного стыдно. Ведь и правда надо было в больницу ехать, а не задерживать человека на работе, но после всего этого дурдома, случившегося час назад, хотелось видеть не белые больничные стены, а глаза Арбузова. И Миша себе разрешил. В конце концов его сегодня чуть не прикончил ебанутый маньяк, и это ли не было прекрасным поводом? Поэтому он улыбается, скрывая неловкость, и говорит: — Тебе я доверяю больше, чем врачам. Антон притворно закатывает глаза и машет рукой, всем своим видом как бы говоря, ну что с тобой поделаешь? Миша улыбается и пока, Арбузов готовит все необходимое, стягивает куртку, шумно выдыхая от боли, и с сожалением отмечает, что придется ее выкинуть: нож вспорол ее снизу доверху и слава богу, что только ее, по телу скользнул совсем немного. Следом за курткой на стол падает еще более окровавленная и убитая футболка, и Миша наконец усаживается в офисное кресло, на которое ему указывает Арбузов. Тот разворачивает настольную лампу так, чтобы свет падал на Мишу, осматривает порез на груди — длинный, и не глубокий, но требующий штопки — и приступает к работе. Бестужев стискивает зубы и вцепляется пальцами в стул, но все-таки не удержавшись шипит, когда Антон особенно сильно дергает нитку. — Прости, — говорит и снова улыбается криво. — Мои подопечные, сам понимаешь, не такие чувствительные. Подопечные молчаливо соглашаются из соседнего помещения. Миша же сидит и думает о том, как ему хорошо. В этой подвальной каморке со специфическим запахом морга, от которого в начале работы хотелось как можно быстрее сбежать, но к которому привык достаточно быстро, а потом, когда к ним перевели Арбузова, и вовсе перестал замечать. Этот запах, тусклая лампочка под потолком, стены в белоснежной кафельной плитке, шатающийся стол — все это совершенно не наводит на мысли об уюте, но Мише здесь спокойно и хорошо. Причина этого, прикусив нижнюю губу, сосредоточенно сейчас его штопает. Миша же смотрит на Антона, и все произошедшее, чуть отступает: разъяренный оскал маньяка, прямо над ним, пальцы, вцепившиеся в горло, острая боль в плече, выстрел, горячие брызги крови на лице и тяжесть навалившегося сверху тела. А потом обеспокоенный голос Сереги. Черт, бедный Апостол! Сейчас в кабинете своего обожаемого начальника докладывает, почему он убил подозреваемого, а не арестовал его. Миша ему не завидует. Или наоборот стоит? Если Серега решится и перейдет от вздохов и щенячьих взглядов к словам и действиям, то вызовы на ковер могут стать очень даже приятным делом. Если решится. Антон завязывает узел, обрезает нитку, смывает с Миши кровь и заклеивает порез. Отходит убрать инструменты и медикаменты, помыть руки. — Тош, — зовёт его Бестужев, и тот оборачивается удивленный то ли интонацией в голосе, то ли непривычным обращением. Но Мише уже не хочется ничего скрывать: ни того, как сердце радостно бьется, стоит его увидеть, ни того, как хочется его видеть рядом с собой всегда. — Сходи со мной на свидание. Брови Арбузова взлетают вверх, он делает пару шагов к Мише, а тот вдруг пугается. За маньяком бежать в темные развалины дома не побоялся, а сейчас вдруг такой страх накатывает, что ни вздохнуть, ни выдохнуть. И он отводит глаза, смотрит на руки Антона, которые тот вытирает бумажным полотенцем, исправляется: — Ну если это можно назвать свиданием. Так, просмотр сериала с пивом и пиццей. Антон усмехается, и Миша набирается мужества снова посмотреть ему в глаза. И тут же расплывается в улыбке, потому что Арбузов улыбается, как сумасшедший, широко, светло, как может только он, и мишино сердце пускается бешеным галопом. — Я люблю пиццу и сериалы, — говорит Антон просто, а Бестужеву хочется рассмеяться от облегчения, хочется подхватить Арбузова на руки, но он просто притягивает его к себе и утыкается лбом в грудь. И продолжает улыбаться, как ненормальный, чувствуя пальцы Антона, зарывающиеся в волосы на его затылке. Арбузов перебирает пряди, почесывает большим пальцем за ухом, словно Миша большой кот, а потом вдруг говорит: — Как насчет пиццы с ананасом? Бестужев, отстраняясь, вскидывает голову и смотрит на Антона в притворном ужасе. — А ведь до этого момента ты был идеальным! — восклицает. Антон ржет, а Миша чувствует себя настолько счастливым, что, черт с ней, готов полюбить и пиццу с ананасом.