Нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно.

Аркадий Трубецкой имел слабость к цепям, и поначалу это очень удивляло Алекса. Нет, он вполне понимал любовь к связыванию и обездвиживанию при помощи веревок, кожаных браслетов или наручников, но Аркадий предпочитал именно цепи — связывать ли руки за спиной, набрасывать ли на шею и затягивать — будто он отдельно тащился от прикосновения металла к коже и синяков, оставляемых холодными звеньями. Алекс шутил, что это какие-то отголоски рабского прошлого, когда предки Трубецкого владели не одним десятком крепостных, но был совершенно не против. И достаточно быстро приноровился к тому, чтоб ловко защелкивать карабин, соединяющий кольца, и к тому, как нужно потянуть, чтоб не сделать больно, но вызвать у Трубецкого полузадушенные полустоны-полухрипы, к тому, как подчинить себе. Вот и сейчас, он тянул за цепь, обмотанную вокруг аркашиной шеи в два ряда, и тот совершенно охуительным образом прогибался в пояснице, выставляя задницу и откидывая голову. Раньше бы Алекс и не подумал, что человек может так выгнуться, но теперь знал, что Аркадий способен на большее, поэтому, не отпуская цепи, склонился к Трубецкому и прошептал в ухо: «Ну же, Аркаш, ты можешь лучше. Постарайся для меня. Постараешься?» Трубецкой громко сглотнул хрипло выдохнул «да» и еще больше подался назад. Алекс одобряющие прикусил загривок, поцеловал под линией волос, а затем, огладив свободной ладонью ягодицу, скользнул пальцами между и толкнулся внутрь. Два пальца с предварительно выдавленной на них смазкой вошли легко, Трубецкой прошептал «господи» и двинул задницей, насаживаясь. Зажмурился, застонал низко, когда Тарасов добавил третий палец, снова что-то прошептал неразборчиво, снова подался навстречу. Растягивать его, такого послушного и поехавшего, было охуенно. Смотреть как вздрагивает, слышать, как стонет, собирать губами испарину с кожи. Вот только Алекс сам себя сдерживал с трудом. Хотелось уже войти в эту шикарную задницу, почувствовать, как Аркадий сжимает его, выбивая все дыхание из легких, как подмахивает, то и дело сбиваясь с ритма, и выстанывая его, Алекса, имя. Хотелось этого всего прямо сейчас, но он не спешил, пока внутрь легко не вошли четыре пальца. Алекс двинул рукой в последний раз. — Перевернись, — скомандовал, отпуская цепь, но тут же взял ее, как только Трубецкой перевернулся и раздвинул ноги. Снова потянул и одновременно толкнулся внутрь, выбивая из Аркадия громкий, полный наслаждения вскрик, от которого все предохранители полетели к чертям. Позже упал на Трубецкого, дыша загнанно в грудь, непослушными пальцами расстегнул карабин, вытянул цепь, когда Аркадий приподнял голову, отбросил. Приоткрыв один глаз, пробежался пальцами по красным следам на шее, едва касаясь, очень нежно в противовес тому, как грубо только что вбивался в Трубецкого. Аркадий лениво застонал. Алекс приподнялся на локтях, прижался губами к одному, синяку, к другому, осторожно вылизал все следы, подул на них, отчего Трубецкой длинно выдохнул и расплылся в довольной улыбке. — В следующий раз свяжешь руки, — даже не попросил, приказал, и Тарасов с такой же довольной улыбкой прошептал: «Как скажете, князь.»